Риверхолд

Деревня. Пусть Слайми брёл уже достаточно долго, он и сам не заметил, как сумел подобраться почти к самой деревне. Минуешь редкую рощицу, и упрёшься в самые сады окраинных домов. «Люди… Не стоит сейчас идти к людям.» — Но похоже, что выбора не было. Углубляться ночью в частокольный лес, огибающий поляну — глупо, возвращаться назад — бессмысленно, так что единственным маяком к спасению оставались всё те же пресловутые огни окон прямо по курсу. Со страдальческим видом приложив руку ко лбу, Слайми вздохнул и отправился на свет. Деревенька была небольшая. Слайми смог навскидку насчитать домов пятнадцать, но не более. Продолжая вглядываться в их очертания, он вдруг насторожился. И воспалённому уму стало ясно — что-то не так. Огонь, прежде казавшийся светом из окон, теперь вдруг стал более различим. Горели сигнальные башни. Невысокие, в пару этажей сигнальные башни. «Тревога?» — шаг Слайми заметно стал чаще. О чём он правда тут же пожалел — зацепился ногой за какую-то корягу и едва не свалился на землю — голову нещадно кружило при каждом неосторожном движении. Впрочем, мигрень в таком состоянии — вещь ещё не самая страшная, грех жаловаться. И Слайми, пригнувшись, направился дальше, стараясь высмотреть во тьме невидимую грозу деревни. А деревня тем временем выглядела всё более и более пустынной и необитаемой. Дороги ровные, как полотно, ни одной свежей колеи от колёс. Загоны пусты, хлева молчат, и в домах ни единого шороха. Кто в таком случае подал сигнал тревоги? И, не менее важно, кому? Вжимаясь в стены домишек, Слайми миновал пару улиц, через каждые несколько секунд недоверчиво оглядываясь. Но, как ни старался он щуриться и вглядываться в плящущие тени, в них не скрывалось ничего. «Если и пытаться выяснить, что произошло…» — Не закончив фразу, Слайми, покачиваясь, прокрался к крыльцу одного из домов. Замер и вслушался. Тщетно. Тишина стояла такая же неприкосновенная, как и раньше, если не считать потрескивающие костры. Осторожно ступая со ступеньки на ступеньку, Слайми поднялся к самой двери. Встал так, чтобы изнутри его не было видно, и осторожно толкнул её. Та послушно скрипнула и отворилась. На мгновение показалось, что дверь любезно распахнула свои врата куда-то в самые недра царства Мёртвых, так тёмен оказался открывшийся проём. Однако зрение плазмоида за считанные секунды приспособилось к освещению и неспеша окинуло помещение. Убранство несложное. Стол, стулья, некоторая мебель — всё из грубо отёсанного дерева. Наспех, но крепко. Окно, напоминающее больше дыру в стене, закрытую каким-то стеклом, кусочек кровати — остальное скрывалось за поворотом. «Никого?» — с толикой удивления подумал Слайми, на всякий случай аккуратно заглянув внутрь. И правда пусто. Лишь в углу что-то разлито, но из-за тусклого освещения понять, что именно, было невозможно. Второй дом. Пусто. Третий дом. Пусто. Четвёртый дом — пусто, но внутри всё перевёрнуто вверх дном. И в каждом из домов обнаруживались пятна непонятной жидкости. Но ни следа живого присутствия. Ни единого следа, звука или вздоха. Мучимый сомнениями, Слайми толкнул дверь очередного дома. И тут оказалось пусто. Правда, пятно здесь находилось прямо перед входом. На него упал луч света, и… Красный. Пятно окрасилось в красный. Слайми схватился за косяк, чтобы не упасть. «Где тела?» — Он заскочил в дом и быстро осмотрелся. Но никого нет. Снова… — Попался, голубчик! Дверь громко треснула, клетка захлопнулась. Видимые теперь низкие фигуры выступили вперёд, ощетинив оружие. — Я не желаю вам зла. — спокойно отозвался Слайми, обернувшись назад. — Ты-ы?! — Голоса захлебнулись злостью. — Как ты смеешь, мразота?! — Вы ошибаетесь. Я проходил мимо и увидел, что что-то стряслось. Хотите, чтобы я ушёл — так и скажите. Правый силуэт вдруг заорал от боли и обиды. Нечеловечески, громко, со звериными нотками. Он узнал их, даже не вслушиваясь. «Гоблины.» В груди что-то больно оборвалось. — Ты на моих глазах… Ты! Ты, выродская мразь… И ТЕПЕРЬ ТЫ СМЕЕШЬ ГОВОРИТЬ НЕЧТО ПОДОБНОЕ?! — Уймись нахуй! Потом поплачешь, забей суку, пока опять не свалила! — Левый гоблин заревел и бросился в атаку. «Предсказуемо занёс руки вверх, открылся.» — отчеканило что-то в голове, но Слайми не сдвинулся с места. Зазубренный клинок гоблина с лёгкостью рассек лицо. Нанёс второй удар по груди. — Что, сражаться разучился, щенок?! — захохотал гоблин, скаля жёлтые зубы. — Где твоя прыть? Где клинок?! — Слайми согнулся от смачного пинка в живот. — Как тебе?! Нравится, когда ты получаешь пиздюлей, ублюдыш?! Так держи ещё! Слайми свалился у стены, и тут же оказался в полном распоряжении чёрной фигуры. Гулкий удар ногой, и ещё один, и ещё, колотая рана, пинок, очередной свист лезвия; всё смешалось в кашу. Голова загудела и завыла от боли, как раненый волк, только ему в унисон всё горланил и надрывался погребальный колокольный звон. Вместе со слезами, струящимися по щекам, исчезли последние остатки сознания. Всё естество задрожало от страха и ужаса, сжалось в комочек, накрыв руками голову, спряталось и укрылось на дне души, оставив снаружи только сопливое зарёванное нечто, что теперь и существом назвать было сложно. Раны жгло, как калёным железом, будто кто-то голыми когтями принялся рвать рёбра надвое, желательно помедленнее и потехничней, совершая казнь в подобие кровавого ангела. Но мысли… Мысли были хуже. Безостановочные вопли, жалобы и визжащие крики: «ПРОШУ, КТО-НИБУДЬ, ДАЙТЕ МНЕ, ДАЙТЕ МНЕ ИХ, УМОЛЯЮ, Я НЕ ХОЧУ, Я НЕ ХОЧУ, НЕТ, ХОЧУ, ПОЙМИ-ПОЙМИ-ПОЙМИ ПРАВИЛЬНО, Я СДЕЛАЮ ВСЁ, Я СТАНУ ВСЕМ, ТОЛЬКО ПРОШУ, УМОЛЯЮ, Я УМОЛЯЮ!», и так без остановки. От обиды и жалости к самому себе стало только хуже. И он не выдержал. — ОСТАНОВИСЬ! ПРОШУ! ЭТО БЫЛА ОШИБКА, ЭТО БЫЛО ДАВНО, Я УЙДУ, Я НЕ… — КТО РАЗРЕШАЛ ТЕБЕ ГОВОРИТЬ, ШАВКА?! — Гоблин со всей силы опустил ногу на лицо, раздробив его в мелкие ошмётки. Плазма разошлась волнами и лихорадочно сменила цвет, едва не став полностью прозрачной. Словно старалась слиться с местностью и исчезнуть. — Просто смертью ты не отделаешься. Сначала побудешь игрушкой этак денёчек-другой. А может месяцок. Или год. А может, до конца твоих ёбаных дней будешь гнить, как тебе скажут, и жрать, что дадут! Заслуживаешь, уёбище.