Не смотр, а присмотр

** Арсений не находит себе места. Это тупо — все это не стоит и толики его внимания. С хрустом сломав трубочку от коктейля, он хлещет его залпом через край и запоздало морщится — что он, вообще, пьет? Это чье? — Арс, — мягко зовет Сережа, — ты что такой злой? Конечно, Сереже-то есть до него дело. Гордо фыркнув, Арсений делает неопределенный жест рукой, который следует читать как: (1) ничего я не злой, (2) с чего ты взял и (3) спасите. Ой, то есть нет, конечно, спасать Арсения не надо, он сам спасет, кого хочешь. Какой бы принять вид, чтобы Сереже это стало окончательно понятно? — Арсений Попов, — очень кстати рядом приземляется Яна Кошкина, и Сережа немедленно переключается на осмотр ее декольте. Арсений тоже переключается. Хорошее такое декольте, аккуратно простроченный материал, почти бесшовный — Арсений видел в театральной гардеробной, как такие делаются, это не очень просто. — Прекрасный вечер, не правда ли, — говорит он поскорее, — могу я предложить даме выпить? — Можешь, — отвечает Яна, хихикая. Арсений подозрительно на нее косится — чего это она хихикает, это кокетство, или он чем-то показался смешон? Но густо накрашенные ресницы моргают, вроде как, благосклонно, и Арсений принимается озираться в поисках источника алкоголя. — А вон Шаст где-то раздобыл целую бутылку, — показывает пальцем Сережа, и Арсений снова морщится — во-первых, пальцем показывать неприлично, а во-вторых, не будет он туда смотреть. — Я шампанского хочу, — говорит Яна, и он обрадованно кивает — этого добра тут пруд пруди, есть почти у всех официантов, снующих с подносами туда-сюда. Подкараулив одного из них, он ловко подхватывает пару тонких бокалов и грациозно подает один из них Яне. — Арс, ты бы после коктейлей шампусиком не особо закидывался, — Сережиных комментариев, кстати, никто не просил, но импровизационные принципы взаимодействия диктуют в башке свое, и Арс благодарно улыбается: — Да, Сережкинс, я рассчитываю на твою помощь в экстренной ситуации. — Готов помочь тебе в — любой — ситуации, — Сережа недвусмысленно кивает на Яну. Яна, как всегда, выглядит так, будто ничего не понимает и все понимает одновременно. Что в этой кукле свое, а что хитрый образ, Арсений до сих пор не уловил — слишком редко они пересекаются. Да и не сказать, что ему очень интересно. Что ему очень интересно, так это почему Шаст на него не смотрит. Да, с досадой признается он сам себе, не смотрит, не смотрит! Именно это меня и волнует, а почему — это не так уж и… — Может, потанцуем? — спрашивает Яна. Где бы ни заканчивался ее образ, Арсений прекрасно помнит, что помацать его она всегда была не прочь, будь то сцена или… или сцена, за кулисами ничего подобного не повторялось, так что возвращаемся к исходному вопросу об образе. В любом случае, потанцевать — прекрасная идея. — Конечно. Они кружатся в танце, Арсений вращает Яну на манер танго, а потом, когда музыка переходит в более интенсивную, позволяет ей прижаться совсем близко. Пахнет она хорошо, даже очень хорошо, а еще у нее уверенные движения, и Арсению это нравится. Кроме них танцуют еще буквально парочек пять, по краю несколько человек просто бесятся, как на подростковой вечеринке, а остальные разговаривают, в основном, стоя и не обращая на танцующих внимания. Какого хера они не обращают на танцующих внимания? Мыслями он улетает от приятно пахнущей Яны в неделю назад, когда они все собрались пересматривать в офисе отснятый материал и он, Арсений, немножко поржал над залипающим на него в кадре Шастуном. В этом, что ли, дело? Ну что ж, доржался. Или дело в ком-то еще, например, в одной из трех девочек, что столпились сейчас вокруг Антона? Да ну, не может быть. Арсений не смотрит. Арсений смотрит. Высокая нелепая Антонова фигура, склонившаяся к какой-то барышне. В шастуновских глазах искрится веселье, лицо его — солнечный блик, весь он — внимание. Наклоняется еще ближе, что-то там слушает, такое, очень даже его интересующее, видимо. — Ай, — Яна отдирает руку Арсения от своей талии, — мне больно. — Прости, ради бога. Арсений волнуется. Яна давно уже куда-то уплыла, кажется, танцует теперь с Нурланом — возможно, выбирает безопасные варианты. Хотя Арсений очень опасный вариант! Крайне. Серега, вновь настигший его у стойки, отбирает у него очередной бокал и говорит уже без шуток: — Хватит, Арс. — Да не могу я хватит. — И чего ты разнылся? — А что Шаст? — беспомощно отвечает вопросом на вопрос Арсений. Серега — друг, его можно спросить, ведь так? Может быть, некоторая правда в переборе с алкоголем и имеется. Но сейчас уже поздно. — Шаст там с Лелей болтает. — Не, я про то, что — он обиделся, что ли, на меня? — Почему? — хмурится Сережа. Разладов в коллективе он не любит. — Не смотрит на меня. — Да он только на тебя и смотрит, — беспечно так отвечает, как будто такие вещи, вообще, произносят вслух. Хотя, конечно, какая претензия, такой и ответ. — Это обычно, а сейчас нет, — Арсений с тяжелым вздохом опускает голову на стойку. — Ну и дай человеку расслабиться. Пусть с телочкой хоть затусит с какой-нибудь. А то реально уже слишком. — Чего — слишком, — спрашивает Арсений у стойки. — Да все это слишком, не зря мы с тобой блочим каждого второго в эфирах. Арс, тебе уже за тридцать, чего ты всем голову морочишь? Ведь это никому не надо. Этот вечер — сплошная пытка. Арсений бы хотел вернуться на три часа назад, когда вечеринка только началась, и он еще не понял, какие погодные условия переключили обстановку планеты на непригодную для Арсениев. Всего-то — всего-то! — один отдельно взятый человек, коллега, что-то такое подрегулировал в своих привычках, и начал, то есть перестал… Это даже не поддается нормальному формулированию. Говоря попросту, Антон всегда на него пялился больше, чем, возможно, стоило бы — а теперь вовсе не пялится. Бред, детский сад, плохой сюжет плохого романа? Похуй. Арсений в ярости, главным образом из-за того, что предъявить-то Антону решительно нечего. Он в такой ярости, что устал и хочет уже лечь, накрыться одеялком, закрыть глаза и злиться в горизонтальном положении. И чтоб Антон на него при этом смотрел. Но суровая реальность такова, что он все еще на рабочей вечеринке, лоб его уперт в липкую деревянную поверхность, а Антон, вообще, неизвестно где. С Лелей. — Никому это не надо, — эхом повторяет он слова Сережи. Тот всматривается в него, а потом огорченно цокает языком. — Ну ладно, я знаю, что произошло. Голова Арсения расстается со стойкой со скоростью взлетающего шота. В глазах слегка темнеет, и приходится как следует проморгаться, прежде чем выдать осмысленное: — А? — Ну то есть это я сейчас уже срастил, о чем они с Позом говорили. — А? Сережа задумчиво чешет щетину и уставляется Арсению поверх плеча, вспоминая: — Я записывал видео и хотел подкараулить их, вдруг чего-то там смешное они между собой говорят… Они шушукались в офисе вчера, и я даже начало-таки заснял — ну и вот. Поз ему что-то такое советовал. Арсения всего вдруг продирает острым страхом. Антон что, обсуждает его с кем-то? Что он обсуждает? Обсуждать же нечего! — Что советовал, — спрашивает он, тем не менее, помертвевшими губами. — Ну как-то типа предлагал потроллить тебя. Я не понял, почему. Так, наверное, ощущается, если в лицо неожиданно прыскает лимонная кислота. Ну не делают они так, не заведено у них так. Или заведено? Арсений ведь сам издевался над тем, как восторженно была обращена рожица Антона к его светлому лику в каждом первом кадре — не логична ли ответочка? Почему так неприятно щемит тогда внутри? — Пойду выйду, — мрачно говорит он, — подышу на улице. — Такой ты был дурачина, конечно, — говорит Антон, проводя пальцами по его заднице. Арсений шипит, сбрасывая его руку: — Прекрати. Почему вдруг вспомнил? — Да просто мы так долго шли вверх, потом лезли, теперь вот вниз идем — мозг, видно, очистил немного кэш и кукис и решил напомнить о сладостных мгновениях наших первых свиданий. — Да я тебе чуть ебло не начистил тогда. — Вот об этом и речь. — И Позу тоже. Классная была мысль — обсуждать меня. И еще и провоцировать потом. Антону бы сейчас ввернуть аргумент про то, что ему, Арсу, с Сережей обсуждать все почему-то было можно, и где тогда справедливость вообще? Но он, конечно, вместо этого смеется мягко: — Извини. Не злись. Арсений крутит носом, но он уже растаял, и поэтому бурчит беззлобно: — Ну, нельзя не признать, что оно сработало. — Еще бы. Некоторые, там, серенады поют или тачки покупают своим любименьким, чтобы до них дошло. А мне всего лишь надо было тебя три часа поигнорить, и ты уже взвился под потолок. Арсений не будет рассказывать ему о холоде, который поселился у него тогда в животе, чтобы не говорить пафосно про органы повыше. Да, может быть, это был и рабочий ход, Арсений действительно благодаря ему в точности осознал, насколько сильно влип. Но, возвращаясь к пафосу, он хотел бы не знать вкуса этого блюда из боли под названием «а что, если уже поздно». Тихонько он просовывает свои пальцы в расслабленную руку Антона. Тот молча пожимает их в ответ, а потом, украдкой оглядевшись, быстрым движением подносит их ко рту и целует. Они идут в самом конце всей их длинной процессии, операторы уже умотали далеко вперед, и смотреть на них явно некому. Ладно, Арсений знает зато теперь вкус многих других блюд. Вот такого, например. Антон ведь не думает, насколько глупо выглядит, целуя руку мужика — он просто делает это, потому что оно ему в этот момент нужно. Арсений возражать не собирается, его целовать разрешено везде. Углы его губ трогает улыбка. В номере Антон раскладывает его на кровати и стягивает с него штаны с трусами. — Ну и что там? — нетерпеливо спрашивает Арсений, заглядывая через плечо тоже. — Жопа там, — информирует Антон, — слегка розовая. — Пару раз прямо больно попала. — Ну, не знает, как бить правильно. И частила слишком — ты привык к темпу помедленнее. — А ведь все время посвящает людей, могла бы и приноровиться. — У нее задачи такой нет. И не у всех встает от посвящений. — Ничего у меня не, — Арсений задыхается от возмущения. — А ты тоже хорош, — Антон проводит рукой по горячему, оглаживая там по-хозяйски, — кто тебя просил лезть? — Ну посвящение же… — Заметь, почему-то пройти его решил ты один. И получил, — ладонь отрывается от горящей кожи и с хлопком приземляется обратно, — соответствующе. — Ай! — взвивается Арсений. — Ебан бобан, Шаст! — Стоп-слово у нас другое. — Да прекрати ты издеваться, — Арсений поскорее перекатывается на бок, пряча свой горящий зад от бесчувственного негодяя, — думаешь, это не больно? — Думаю, ты знал, на что идешь. Арсений кидает на него опасливый взгляд, оценивая — ревность? Или просто подтрунивает? — Я тебе могу показать, насколько это больно. — Ну — давай. Встав с кровати, Антон сам стягивает безразмерные свои штаны с ягодиц. Арсений, сопя от азарта, примеривается и ударяет по тощему заду полной ладонью. Звук получается не такой звонкий, как от его, но все равно довольно приятный. — Да не так уж и больно? — А если так? — он хлопает еще три раза, наращивая силу. Ладонь разгорается огнем — и как Шаст такое терпит? Или Арсений что-то не то делает? — Ай, ладно, ладно, так уже неприятно. Арсений фыркает и укладывается обратно. — Что, не понравилось? — спрашивает он в подушку. Его голая попа опять представляется взорам интересующихся, но теперь он больше уверен в ее безопасности. — Да как-то не знаю, непонятно, зачем это терпеть. Арсений мычит в ответ что-то неопределенное. — А тебе понравилось, как она тебя? — спрашивает вдруг Антон. Тут надо, конечно, подумать и отвечать осторожно. — Нет. — Не ври, — в голос Антона проскальзывает железо, и Арсений слегка потирается бедрами о простынь. — Мне понравилось благодарить. — Введем в практику, — мурчит Антон, накрывая его, наконец, своим телом и прихватывая зубами за шею сзади, — что, уже настроился? Мм? — Можно, — выдыхает Арсений хрипловато. — Шлепать не буду сейчас. Но подержу руками, вот так, — он показывает, как, широкие ладони его вминаются в незагорелую мякоть, — будет немножко тянуть. — А зачем ты будешь тянуть, — кокетничает Арсений, слюнявя подушку. — Полечу тебя языком. Да? — Да, — внизу живота уже все сладко завязалось. Он вновь толкается в кровать, и Антон смеется: — Давай-ка. Вот так. И может быть, про его уверенный тон хотелось бы и пошутить. Но у Арсения никогда толком не получалось. Даже давным-давно, когда они едва только начали играть вместе, и не вспоминать про евшую мозг разницу в возрасте не было никакой возможности. Антон ни на что не реагировал так, как Арс ожидал — ни на какие подколки про юные годы, про неопытность, про девственность, про то, что ему бы в игрушки из киндер сюрприза играть, а не со взрослыми дядями на собраниях сидеть. Встречал все со смешками, а когда действительно чего-то не знал или не понимал, то с радостью соглашался на помощь. Наивные распахнутые глаза, пристальное внимание, впитывание информации. Идеальный юный падаван. И тем страннее был этот контраст, когда при необходимости собраться, Шаст делал какое-то неуловимое внутреннее движение, брал в руки руль и сразу ехал. Включал голос ведущего, мягкими, но уверенными жестами располагал всех и вся вокруг себя так, как ему было нужно, грозно орал, если того требовала роль — все без малейшей заминки. Арсений, со своим вечным желанием что-то доказать и чем-нибудь помериться, сдерживаемым лишь воспитанием и годами приучения себя к командной работе — вот кто чувствовал себя ребёнком в итоге. Ибо создавалось такое ощущение, что Антону ничем мериться было и не надо, он и так был выше — в любом из смыслов. И как он при этом ухитрялся сохранять наивные свои, инфантильные почти реакции, гримаски, восклицания и любовь к конфетам — рядом со старательно обдумывающим каждое выражение лица Арсением… В конце концов тот нехотя пришел к выводу, что это у Антона, кажется, было чему поучиться, и кто тут еще кому падаван? Ну, или не поучиться, а расположиться у ноги и доверительно ткнуться носом в эту большую ладонь. Это если бы Арсений уважал пет-плей. А он его не уважает, нет-нет. Но не Антон единственный целовал руки в той схеме, к которой они в конце концов пришли. Разлизанный и занеженный, он раздвигает ноги шире, и Антон понимает его без слов — помогает упереться коленями поудобнее и пускает в ход (и в Арсения) невозможные свои пальцы. — Кое в чем ты специалист, — похвалы у Арсения всегда своеобразные, но Антон привык. — Пойду на конкурс массирования простат. — Наверняка такой… ах… есть. — Но ты меня туда не отпустишь. — Нет, не отпущу. Шлепни меня? Антон замедляется на мгновение, и Арсений представляет его сосредоточенный взгляд. — Уверен? — Один раз не… — звонкий шлепок сопровождается болью, но не такой жгучей, как в прошлый раз, а горячей и сладкой. Это ощущение Арсению прекрасно известно, тут он тонкий ценитель. — Еще? — Не слишком-то расходись, — руководит он, покомфортнее вжимаясь щекой в собственные ладони и максимально расслабляя то, что так охуенно горит сейчас. — Будешь благодарить? — Не буду. — Тогда — хватит. Здрасьте, приехали. Он ерзает несколько раз, надеясь привлечь должное внимание туда, куда нужно, но Антон замер и ни на что не реагирует. — Шаст… — Арсений. Вот же сука. — Спасибо, — давит он еле-еле. — Что? Ты знаешь, я иногда плохо слышу. — Спасибо! — Арсений подбирает под себя ноги, потому что просто ничего не касаться членом становится невыносимо. Антон тащит их обратно, устанавливая Арсения в прежнее положение удобно воткнутого мордой в подушку: — Вот умничка. Ты еще территорию пометь, думает Арсений, все хочешь перекрыть, что она делала, да? Главное, чтобы сейчас обошлось без тапков, потому что на такое он точно не рассчитывал. Антон шлепает его снова, и Арсений уже увереннее благодарит — заводясь сам от звуков шлепков, своего просящего голоса и удовлетворенного пыхтения сзади, ну и, разумеется, от ощущений на измученной, но активно любимой попе. — Методы лечения у тебя, конечно, — комментирует он, наконец, задыхаясь. Антон сразу обеспокоенно отпускает его и вновь нависает сверху, целуя за ухом: — Подыши, мой хороший. Позже они лежат на боку, и Антон бесконечно двигает пальцами у него внутри, играясь — Арсений уже тысячу раз бы кончил, если бы тот не останавливался каждый раз в самый последний момент, прекрасно все чувствуя. Сил под конец нет уже даже на возмущение, из глаз текут слезы, которые Антон тут же сцеловывает — в общем, счастье, что этого безобразия никто не видит, а скулежа никто не слышит, потому что у Арсения, в конце концов, репутация. Какая-то. И нет, он совершенно не умоляет в себя войти, это сам Антон решает это сделать, а то, что кончает Арсений в итоге от сильных толчков — без рук, так это все напряжение трудного дня сказалось, и все, а вовсе не предварительные мучительные ласки. Ладно, Антону все же немножко стоит выразить признательность. Он, может, не всегда на Арсения смотрит — да и криповато бы это было. Тут должна быть какая-то игра слов, каламбурчик про то, что важен не смотр, а…. Подробности Арсений придумает завтра. Он изворачивается в Антоновых руках и благодарно дышит в мокрую шею. Тот оплетает его двухметровым своим размахом рук, и Арсений прикрывает глаза. Можно ни о чем не беспокоиться. Fin