Финальная сцена

      Когда люди наконец выбегают из зала. Фурина застывает на месте. Печальным взглядом провожает последнюю фигуру, прежде чем обернуться. Не сказать, что ей не страшно. Ещё как. Страх пробирается по её человеческому сосуду, вьется в душе змеем и грызет сердце. То самое, давно опустевшее, без гнозиса. Спектакль, окончен. И актёры должны покинуть сцену, ведь так? Она всегда была готова к этому исходу... Точнее пыталась подготовить себя к нему. До последнего верила в то, что может быть, с низайдет на неё удача и она сможет найти выход. Другой. В котором и она, и все остальные будут жить. В котором все будет хорошо.       Но Селестия так не играет. Селестия требует хлеба и зрелищ. А еще больше требует кровь. Потому что вольностей она не прощает. Фокалорс знала об этом всегда. С тех пор, как прошлый Архонт подарила им человеческое тело.       Эти столетия были незабываемы в той же мере сколько ужасающими. Каждый день изнурительное представление, бесконечные волнения и поиски нового выхода. Бесконечная гонка со временем и битва с судьбой. В которой она не победила и не проиграла.       И теперь все множества масок спадают с её лица. Пласт за пластом, снимаются друг за другом. Кожа за кожей, сдираются, а после падают к ногам. Она может представить себе это—пол усыпанный разношерстными выражениями, точно осколками: гнев, тоска, печаль, радость и счастье...       Когда все это падает, обнажается суровая уродливая реальность. Обнажается лицо Фурины и лицо Фокалорс—их общее и одно целое. И оба они смертельно уставшие. В глазах нет былой искры, в них нет ничего, кроме пучины, поглощающей все на своем пути, если хотите, бездны. В глазах поволока тумана и смирение, которым обладают только совсем отчаявшиеся. Отчаявшейся она никогда не была. По крайней мере, не внешне.       Но может быть, глубоко в душе, понимала, что судьбы не избежать. Её судьбы. ... Не судьбы Фонтейна. За судьбу Фонтейна она готова была глотки Селестиее поперегрызать еслиб потребовалось. За судьбу Фонтейн она готова была бы на все... И вот теперь она стоит здесь. Потому что за судьбу Фонтейн не страшно и умереть... —Чтож, это было утомительное представление, не правда ли? —голос её спокойный, лишённый надрывности. Лишённый всего. Голос её мягкий и в то же время такой же уставший.       Фурина смотрит на клинок появляющийся над её головой. От него веет прохладой и свежестью, от него веет собственной силой. Но была ли эта сила когда-нибудь её? Она переводит взгляд на Невиллета. А тот стоит побледневший, испуганный. И такой до дрожи человечный, что ей плакать от счастья хотелось. А так же хотелось разреветься от горя и сожалений. —Мой милый друг, —Она подходит ближе, но все еще оставляет расстояние между ними. Судья, широко раскрыв глазас смотрит на неё. Фурина мягко смеется. Если заканчивать спектакль, то только так—на прощание показав себя настоящую? Только вот вспомнить настоящую себя, спустя множество дней притворств, сложно. Она бы сказала, почти невозможно. Но теперь, когда над ней нависла кара её собственного суда—финальной сцены в долгой-долгой опере, Фокалорс считает, что это справедливо. Справедливо, что бы её верный помошник узнал на последок хоть каплю правды. —Эти года были, несомненно, трудны для нас обоих. Но так же в них было множество и прекрасного. На самом деле, я счастлива, что ты смог понять людей. Смог увидеть в них то, что всегда видела я, —чудо, несомненно прекрасное, несоизмеримое ни с чем божественным. Люди свободны от горести вечности, они живут моментом, зная, что жизнь их не такая долгая. Они почти не скрывают эмоций. И я рада, что ты начал понимать меня. —Так... Это всегда был твой план,—голос его дрожит, почти ломается. И Фурине больно. Еще больнее чем сознавать собственную кончину. —Я всегда искала другой выход, —она грустно усмехнулась отводя взгляд. —Я не хочу умирать, я все еще люблю жизнь. Но еще больше я люблю своих прекрасных детей и свою страну. Думаю, здесь ясно, куда перевешивают весы.       Меч сияет сильнее, в воздухе поднимается влажность. Фурина ощущает на себя чужие шокированные взгляды, но сама не отводит глаз от судьи. Ладошки у неё давным-давно взмокли под перчатками. Она сглатывает тугой ком и усилием воли держится, что бы действительно не заплакать. —Я знаю, что я самый слабый Архонт из всех. Я знаю, что обо мне думают люди. Я знаю, что обо мне думают другие боги и тем более Селестия, для которой, я как и все Архонты, лишь развлечение. —Она вновь смотрит ему в глаза, тянется к чужой фарфоровой щеке, поглаживая её. Невиллет жметсы к ней, судорожно вдыхает, а глаза начинают слезиться. Она не думала, что увидит его слез. Не думала, что увидит его страх и волнение. Да, любую другую эмоцию. Но это означает, что он все таки чувствует. И он все понимает, как понимают люди. Людские эмоции —это дар и проклятье. Но Фокалорс ни за что не отказалась бы еще раз почувствовать их. Она бы не отказалась от свой человечности никогда. — Но я слишком дорожу всеми вами, что бы поступать эгоистично. Я слишком люблю всех вас, что бы выбирать море. Так пожалуйста, не плачь обо мне, мой верный друг. Может быть, когда-нибудь мы встретимся вновь.       Она в последний раз улыбается. Надломленно, но все еще искренне. Из глаз текут слезы. Фокалорс отнимает дрожащую руку от чужой щеки и отходит. Невиллет не сдержанно делает шаг вслед за ней. В его глазах мелькает еще больший ужас и страх. —Ты так жестока... Фокалорс. Нет, ты так жестока оказывается Фурина...       Она лишь улыбается, нежной, почти сладкой улыбкой. Улыбается так любовно и светло, точно вкладывая в эту улыбку все самое светлое, что только оставалось в её измученной душе. —Я бы хотела с тобой потанцевать. Но, —Она смотрит на блестящее лезвие, —не судьба. Надеюсь, когда-нибудь в следующий раз наконец таки смогу это сделать, —она закрывает глаза, кружась вокруг себя и глубоко вдыхая. Фурина делает реверанс, и поднимает глаза на судью. —Прощай, Невиллет. И прости за все. И меч падает вниз. Фокалорс успевает заметить, искажённое лицо Невиллета и то как он делает шаг на встречу. Фурина улыбается до конца. Последняя слеза падает на пол. И мир становится чёрным.       То, чего она уже не видела, происходит следом—Мужчина оседает на пол, в том же месте, где только что была Фокалорс и тянется дрожащей рукой к шляпке—единственным напоминанием о том, что все произошедшее правда. Он не обращает внимание, ни на энергию гидро вокруг себя, ни на остальных испуганных зрителей этого небольшого, но шокирующего финала. Он смотрит на шляпку в своих руках.... И плачет. Фокалорс говорила о новой встрече, так случится ли она когда-нибудь? Невиллет не знает, но обещает ждать этого момента, так же стойко и упорно, как играла Фурина все эти века. Ведь между ними все еще так много недосказанного. Он обещает себе защищать и оберегать Фонтейн до тех пор, пока вновь не увидит её улыбку и не услышит голос. Он обещает себе, что будет ждать... Даже если они на самом деле никогда не встретятся. Он обещает себе... Но горе на самом деле слишком тяжёлое бремя. И если люди способны пережить его... Невиллет восхищается этим. А пока. Он будет нести это горе в себе до самого конца, точно венец. Ибо горе это—память о Фокалорс, память о вечном прекрасном актере-Фурине. Ибо горе это —его соломинка. И его проклятье. И горе это—его вечная любовь. Так вот почему в пьесах, это чувство было столь сложным и трагичным? Он никогда не мог понять этого. Пока сам не испытал. А если горе и любовь— это одно и тоже, Невиллет клянётся себе помнить и лелеять это чувство до самого конца. Даже если это изнурит его душу и тело.