Золото

Давай иди ищи в душе моей сокровища, Но все, кто был там, гибли от зубов чудовища…

      Артур не любит темноту.       Когда дедушка уходит, желая спокойной ночи и притупляя мягкий свет светильника-птички, страх накрывает с новой силой. Внизу, под кроватью, не проходит и минуты — Артур не моргая смотрит на мерцающие цифры на часах рядом с кроватью — начинает шевелиться, шуршать что-то темное, большое и страшное. Чудовище, почувствовав безопасность, вот-вот протянет свою черную склизскую руку и схватит за ногу, не поможет даже одеяло — и с каждой новой секундой ожидания сердце бьется все сильнее.       Не хватает сил даже на то, чтобы закричать и позвать дедушку снова. Артур хнычет, забираясь на кровать подальше к углу, и тянет ближе к себе плюшевого волка. Зажмуривается, прячась под одеяло с головой — так не достанет, не достанет! — и надо только подождать, когда монстр, не добравшись, просто уйдет, уйдет…       Скрипит за дверью пол, раздаются приглушенные голоса, и Артур подскакивает на месте, вцепившись пальцами в мягкий плюш почти до боли. Там, вдалеке, за прикрытой дверью, в коридоре горит свет — так может, дедушка ушел не так далеко, и разрешит посидеть с ним в кабинете, пока он работает! Артур быстро опускает ноги с кровати, холодея от подскочившего ужаса, что юркая лапа сейчас — хвать! — и как раз заберет, утащит за собой, поэтому, не думая больше ни секунды, пересекает бегом комнату и тянет ручку за себя, вылетает в коридор, и монстр за спиной угрожающе, злобно, но проигранно рычит, стоит пересечь порог.       А в коридоре оказывается светло, тихо и пусто, а дверь в дедушкин кабинет — закрыта, и ни на этаже, ни на лестнице при беглом осмотре его не находится.       Но возвращаться назад, к поджидающему его чудищу Артур совсем не собирается и идет дальше, ежась от холодных полов, в спешке забыл даже тапочки, так и остается прижимать волка к себе в тщетной попытке не потеряться в лабиринте коридоров дома, который, Артур уверен, дедушка так специально и задумывал — дом-замок, дом-крепость!       Дедушка ведь рассказывал ему, что он как король Артур, и ему тоже полагается свой замок. И крутой меч. Только вот монстров все никак не вытравить, да и меч ему никто не доверит, только игрушечный… да и тот против монстра ничего не сделает.       Артур спускается вниз с этажа к другим комнатам и прислушивается — может быть, дедушка где-то в другой комнате или вообще на кухне, его всегда слышно по шагам и дыханию, или, может быть, стоит снова позвать? Несколько шагов в сторону по коридору — здесь уже темно, свет не горит, и снова становится страшно, но только в конце длинного тоннеля Артур, наконец, снова видит свет из-за дверной щели — и дедушка точно должен быть там!       …Вот только дедушки там не оказывается, а на большой двуспальной кровати, в одежде и злой, почему-то очень злой, сидит дядя, занятый дядя Шамрай, приехавший только сегодня утром, и делает что-то, что даже не замечает.       Артур замирает у входа, держась за дверную ручку — дверь даже не скрипит — переминается с ноги на ногу, только крепче прижимает волчонка к себе и прикусывает щеку. Злить дядю Шамрая уж точно не хочется, а если тот подумает, что Артур снова его достает…       — А где дедушка? — тихо спрашивает он, все-таки, и дядя Шамрай резко, со свистом воздуха, выпрямляется и оборачивается. И тогда же становится видно, что же у него в руках.       — Ты чего не спишь? — шипит дядя Шамрай вместо ответа, подрываясь на кровати. — Половина первого, эй!       — Там… там снова… этот… — Артур оборачивается назад.       — Кто? — куда требовательнее.       — М-монстр. Он под кроватью, он за н-ногу хочет схватить и…       — Нет там никакого монстра, — раздраженно, закатив глаза, перебивает дядя, и Артур замолкает, чувствуя, как на глаза снова наворачиваются слезы. — Ты че, ревешь? Иди спать. Тебе кошмар приснился. Показалось!       — Где дедушка?       — Занят он, — дядя Шамрай разворачивается так резко, что Артур делает маленький шажок назад, с ковра — обратно на холодное дерево пола. — Ну давай, иди, а! Пока нас…       Удержать в себе еще одно шмыганье носом не удается, но Артур быстро уводит взгляд, отворачивается, прикусывая губы, чтобы не расплакаться. Не пойдет он обратно один, не пойдет! Страшно, что монстр утащит, а он точно утащит… и тогда все они точно поймут, что ничего он не выдумывает и это все правда!       А вот вернется назло, монстр его утащит, и больше никто не найдет, и…       — Э-эй, малой, — чуть тише зовут позади, и Артур мотает головой. — Ну харэ ты реветь, ниче ж не случилось…       — М-можно я тут… с тобой… посижу? Пока дедушка не вернется.       Только тихий, долгий выдох и служит ответов в следующую минуту, но Артур, подняв слезящиеся глаза — ничего так не видно, блин! — не отводит своего взгляда. Дядя Шамрай даже… то, чем занимался, отложил, опустил ногу с кровати — и думает, смотрит на дверь, на него и снова, по кругу.       Затем выдыхает с шумом.       — Ладно. Запрыгивай. Все равно разревешься сейчас. Только тихо! Эй, я тихо сказал, малой!..       Но Артур уже забирается на кровать с ногами, придвигается ближе, и здесь, под ней, точно нет никакого монстра, потому что дядю Шамрая все подкроватные монстры боятся и близко не подходят.       Тем более у него вон — что…       — Дедушка говорил, что это не игрушка, — шмыгнув носом напоследок, произносит Артур, когда дядя Шамрай теряет к нему всякий интерес и возвращается к делу.       Большой, настоящий! — вау! — пистолет у него в руках и много мелких, других деталей, пулек и каких-то странных бутылочек, тряпочек и щеточек находится рядом, но даже протянуть руку к одной не удается — пугает грозный взгляд, который дядя на него бросает при малейшей попытке. На самом деле, Артуру больше нравятся мечи… и мячи. И его плюшевый волк. А игрушечный пистолет и автомат уже давно пылятся в шкафу рядом с ненужной сломанной машинкой, когда-то на радиоуправлении, а сейчас просто бесполезной.       — Не трогай. Я что сказал насчет мешать? — одергивает дядя Шамрай, и Артур отодвигается ближе к стене, придвинув к груди коленки. Пижама — его любимая, с большими рыжими котами — теперь почему-то кажется рядом очень глупой, кажется, дядя Шамрай запросто его сейчас обсмеет, а этого очень не хочется.       — Оно страшное, — признается Артур, не сводя взгляда с пулек. Такое все большое…       — Ага, и детям не игрушка, правильно Мидас сказал. Так что не лезь.       И раздается щелчок — Артур вздрагивает, а дядя Шамрай, начиная широко улыбаться, щелкает пистолетом еще раз, вытягивает руку вперед, прищуривается, целясь, будто в мишень, в стену — но не стреляет.       — А монстр испугается этого?       — Монстры даже на километр не подойдут, — хмыкает дядя Шамрай.       — А драконы?       — А драконы тем более. Так, мелкий, я что говорил о не мешать? Еще раз. Сейчас сам назад пойдешь…       — Я понял! Да, — и Артур делает вид, что закрывает рот на замок, довольно выбрасывает ключ и кивает для достоверности — все, теперь молчит и честно-честно будет только наблюдать!       …И даже не замечает, как засыпает здесь же под тихое, размеренное дыхание, только положив голову на подушку. Не мешает даже яркий свет лампы.       Да, рядом с дядей Шамраем действительно никакие монстры не страшны.

***

Уфа-Челябинск-Петропавловск

      Горячо, как в аду, смолянисто-черно, и очень хочется пить. Очередной рваный кошмар заставляет подорваться на месте так резко, что едва получается избежать столкновения лба с низким потолком машины на заднем сидении.       За окном мутно-серым виднеется трасса впереди и потемневший, загустевший лес. Дороге ухабистая, едут они медленно — спросонья не понять, только и видно, что кучные облака, заполонившие небо, и накрапывающий по стеклам дождь; но ни ветра особого, ни, слава богу, грозы, кажется, нет. Артур, пытаясь проморгаться, сухо сглатывает, взаправду ощущая першение от жажды, тянется к полупустой бутылке — теплая, что ли? — рядом, и только когда отпивает, становится немного лучше. Последние остатки сна уходят с несколькими промаргиваниями слипшихся глаз, картинки перед глазами, яркие, вертолетики в прошлое — отметаются назад, вперед проступает наконец такая необходимая действительность вроде зацепки на джинсах, давно что-то не стиранных кроссовках и запутавшемся на запястье браслете.       И Шамраю на переднем, который, разумеется, даже не повернув головы, все равно знал, что Артур не спит.       — Сколько времени? — интересуется он, безуспешно шарясь в попытке найти свой телефон. Когда он вырубился после своей очереди, было поздно — от последней остановки часов шесть прошло, не меньше, а сейчас как будто занимается хмурый, по-осеннему холодный рассвет. А он еще пригрелся, и пусть ломит спину, в теплой куртке так тепло, что желание повернуться на другой бок и снова уснуть удается подавить не сразу.       — Семи нет, спи еще, — не помогает и ответ. — Снова кошмар?       — Нет, мне станет плохо и нам придется остановиться, — он мотает головой. — Все как… обычно. Нормально.       На очередной кочке машину неприятно подбрасывает, Шамрай матерится сквозь сжатые зубы, и Артур, лишь дождавшись, когда дорога выровняется, перелезает на переднее пассажирское. Да, так определенно становится лучше: слегка опустив стекло окна, он окончательно просыпается под хлынувшим в салон прохладным воздухом.       Есть хочется. А до ближайшей заправки сколько? И интернета нет — зря телефон искал.       — Поменяемся? — предлагает, бросая короткий взгляд; Шамрай определенно уставший, хоть и стоически старается не подавать никакого виду, и Артур пошутил бы про возраст, но вовремя прикусывает язык. — Дядь Шам.       Не избавиться никак, не вытравить это настолько прижившиеся на языке обращение, хотя уже… сколько, недели две прошло? А от начала пути так и всего ничего, собирались долго.       И ведь не то чтобы в детстве часто виделись, сколько, от силы пару раз?       — Нормально, нам до Челябинска два часа осталось, досижу.       — Так давай я доеду, ты хоть поспишь.       Там, в Челябинске, их уже должна ждать комната в гостинице; за неимением нескольких раздельных номеров, правда, пришлось брать двухместный, но они, уж в Челябинске точно, и не планируют оставаться надолго: так, пара дней, посмотреть, что в центре происходит, прогуляться и снова в путь, по этой же причине Артур не стал выбирать пятизвездочные, чтобы, может… атмосферу почувствовать? По крайней мере он очень надеется, что это не доставит неудобств и он не облажался, единственное…       Единственное, придется спать без малейшего света, скорее всего, а значит, доспит он уже в машине. Ничего, перетерпит.       Когда Шамрай не отвечает, Артур отрывается от бессмысленных попыток обновить гугл-карты и теряет надежду в ближайший час поймать сеть, поворачивается, всматриваясь в чужое напряженное, сосредоточенное лицо. Если Шамрай что и ответил, то Артур либо не услышал, либо это было очень тихо.       Под глазами у Шама давным-давно залегли темноватые круги, особо, если не приглядываться, незаметные; кожа сухая, обветренная, на щеках — щетина, растущая совсем не аккуратно, как могла бы, и красные пятнышки раздражения, не сошедшего с прошлого бритья. Все это, вместе с очевидно уставшим, плывущим взглядом, совсем не создает впечатления, что еще два часа езды пойдут на пользу, и Артур едва успевает подавить в себе укол вины за то, что это ведь он их сюда притащил.       В эту постоянно движущуюся точку на карте, из которой не выбраться, пока не доберешься до намеченной цели и не разберешься в том, что было оговорено.       К этому Артур сейчас определенно не готов.       — Дядь Шамрай, ну хватит, — зовет он, дергает плечом, но вовремя останавливает протянутую руку, чтобы коснуться: чужая рука, вроде бы спокойно лежащая на подлокотнике у коробки передач, расслабленна обманчиво. — Давай поменяемся.       Говорить в принципе неловко; до того, как уснуть, с самого начала их пути Артур безуспешно пытался начать разговор несколько раз, но Шамрай не поддерживал, и все снова и снова приходилось уводить в неприятное, напряженное молчание. Если так будет продолжаться до самого Иркутска, их дело с мертвой точки не сдвинется, но и как преодолеть этот барьер сейчас, Артур пока понятия не имеет.       Дорога должна все решить сама собой, долгий путь, в конце концов, объединяет… Но что, если нет?       Но когда Артур снова поворачивает голову и ловит на себе пристальный, тяжелый взгляд: в нем плещется еще что-то, очень многозначное, но невыразимое, сколько ни пытайся считать, — то гулко сглатывает и чуть дергает уголком губ в подобие улыбки.       Ждет, что Шамрай по привычке рассмеется — деланно, лающе, хрипло и с пылинкой истеричности, но одергивает себя моментально: то просто воспоминания, никак не связанные с настоящим, да и настоящий, искренний смех он уже слышал.       Артур предпринимает последнюю попытку:       — Давай, я сейчас с ума от скуки сойду, а так хоть на дорогу смотреть буду. Притормози, — и кивает на улицу, где неприятный холодный дождь хлещет все сильнее.       И даже это срабатывает не сразу. Шамрай еле слышно выдыхает, поджимает губы, уже знакомо — в такие моменты, Артур уверен, если прислушаться, можно с легкостью услышать визг и перещелкивание шестеренок в голове в долгом и наверняка не самом оптимистичном мыслительном процессе, — и, ура, начинает медленно тормозить, уводя машину с трассы к обочине.       Молча он выбирается наружу, и в не прикрытый ничем ворот сразу хлещет ветер с леденящими противными каплями дождя. Вокруг кроме них на дороге — никого наверняка на долгие километры вперед и назад, темное небо не дает достаточного света, и сейчас, вне тепла машины, вдалеке, в глуби леса, начинает мерещиться… что-то.       Артур спешит обогнуть машину поскорее, вернуться в салон обратно и постараться не думать, но резко останавливается, когда сталкивается с Шамраем лицом к лицу прямо у двери к водительскому.       Шаг вправо, неловкий и неуверенный — Шамрай на автомате повторяет его движение, и они снова сталкиваются, и он крепче опирается рукой за металлический бок крыши, очевидно, чувствуя вспыхнувшую в ноге боль, и Артур игнорирует собственные загоревшиеся уши.       Шаг влево — сталкиваются взглядами, потому что Шам снова делает так же, не давая им разойтись, и теперь уже тушуется сам.       — Давай мы… — кашляет Артур.       Шам не дает договорить; когда колени, обтянутые тонкой тканью джинсов, уже начинает холодить не на шутку, а порыв ветра усиливается, он неловко отводит взгляд в сторону, чертыхается (Артур беспомощно бросает взгляд на дверь, и, господи, это же не должно было быть так сложно!), а потом вскидывает руки и хватает его за плечи.       Артур уже собирался сделать очередной шаг попытки разминуться, но замирает, как от удара током — чужие ладони держат крепко, так непривычно привычно, необычно правильно, а потом, надавив, разворачивают в сторону, слегка прижимая к себе.       Он поздно понимает, что в ту секунду, оказавшись так близко, даже перестал дышать. Только ноги, ведомые разворачивающим движением, послушно ступили туда, куда было нужно.       Но даже спустя секунду, разворот, ощущение холодного бока машины поясницей, ничего, ровным счетом, не меняется — Шамрай, замерший точно так же, останавливается взглядом ровно на его взгляде.       Да, им определенно понадобится поговорить в отеле. Наверное, очень скоро.       А пока уже потеплевшая хватка рук еще ощущается на плечах, Артур неопределенно ведет одним, прикусывает щеку и вскидывает собственную, одними кончиками замерзающих пальцев касаясь рукава черной кожаной куртки.       Шамрай совсем не маленький по телосложению, даже… наоборот — но даже на нем она смотрится огромной.       — Кхм… да, проходи, — Шам прерывает затянувшееся молчание, отводит взгляд неоправданно резко, опускает руки — и шагает в сторону, в тот же момент тихо выдыхая сквозь сжатые зубы.       Артур хватается за рукав куртки сильнее — не проходит, кажется, и доли секунды.       — Да нормально, я нормально, — тот мотает головой.       — Надо было меня разбудить.       Ну конечно, обычно Шам не так сильно хромает. Очевидно, просто пересидел. Еще одна монета в копилку мыслей, стоило ли вообще затевать что-то такое.       Уже ведь год прошел, а травма все так и не прошла окончательно — дает о себе знать вот в такие моменты, видимо, не исчезнет теперь никогда.       А Шамрай никогда не признает, что это проблема.       — Все нормально, малой. Садись. Замерзнешь.       И даже когда эта неоправданно затянувшаяся сцена рокировки заканчивается, они не продолжают; молчание, царящее в машине, кажется бронебойным, и любые слова вызовут лишь стойкое ощущение, что только ухудшит атмосферу. Засевший ком в горле не убрать даже горячим чаем в термосе, и только ладони на руле чувствуют оставшееся на коже тепло от прошлых прикосновений, а плечи — эфемерные остатки хватки и сильного движения, которым Шам сдвинул его, как нечего делать, в сторону.       Всего через полчаса от начала своей очереди Артур, повернув голову, замечает, что он уснул, буквально вырубился, уронив голову на заднем сидении на подушку.       И настроение немного, но улучшается.

***

      Челябинск встречает их негостеприимно.       Усиливается дождь. За стеклами, мутными от дождя, пейзажа не разглядеть, а о том, чтобы прогуляться по городу, и речи не идет — Артур, конечно, при сборах кинул в багажник пару дождевиков, но все разбивалось об отсутствие желания и, что важнее — сил после долгой многочасовой дороги.       Именно поэтому когда они оказываются в комнате с намерением провести в ней ближайшие пару дней перед новым витком пути, Артуру абсолютно все равно, соединены там две односпальные кровати, не соединены — тело ломит от сидения и сна на одном месте, хочется залезть в горячую ванну и смыть с себя пыль и грязь от дождя, в конце концов, кинуть Шамраю короткое «спокойной ночи» и проспать ближайшие двенадцать часов на удобном мягком матрасе… Так что да, на пододвинутые друг к другу кровати, которые почему-то никто из тех, кто убирает в комнатах, не стал возвращать в обратное положение, ему дела нет.       Пока он не просыпается посреди ночи в кромешной темноте от очередного неприятного, липкого кошмара; там снова было что-то похожее на веревку, сдавившую руки, ноги и шею, и резкая боль от громких, громких выстрелов, а затем — от первого лица, как в игре, собственные руки на чем-то… чем-то теплом и…       И в этот раз сердце не желает успокаиваться так же быстро, как в прошлый — всему мешает кромешная, полная темнота, подбирающаяся все ближе и ближе, как черная бездна.       И размеренное, тихое, знакомое дыхание позади, от которого внезапно бросает в холодный пот.       Артур не знает, что это. В первую секунду, по крайней мере. В голове одни только остатки картинок-воспоминаний, которые с таким упорством весь год он старался от себя то гнать, то прорабатывать с психотерапевтом. Очередной откат всегда болезненный.       Сперто в горле, захотелось попить, благо, Артур заблаговременно оставил со своей стороны стакан с водой на тумбочке. Но дотянуться до него становится новым квестом: только он шевелится, слышит скрип кровати в оглушающей тишине, прерываемой только монотонным гулом ливня за окном… и замирает на месте.       Он окончательно просыпается, а звук чужого тихого дыхания не позволяет попытаться успокоиться и попробовать расслабиться, чтобы заснуть; и если несколькими часами ранее его от усталости это не волновало, то сейчас…       Сейчас становится не по себе. И это ничем не обоснованно.       Они уже спали друг при друге — в той же машине, несколько раз; уже одно это должно было бы отмести подозрения и не давать беспокоиться. Логически Артур все прекрасно понимает. Прошедший год, совместная работа, выстраивание такого хрупкого, но все же безумно ценного, доверия, тот вечер, когда все перевернулось с ног на голову… Та страшная неделя казалась таким же кошмаром, который просто въелся в память очень надолго и очень живо, и воспринимать то время иначе Артур не может и больше не хочет.       Два поцелуя: сначала на кухне, затем второй, выше по этажу, сумбурный, крепкий, градусом под выпитый алкоголь, жадный, совершенно открытый, когда даже мысли не возникло о чем-то, отличном от мысленного «ближе». А ведь перед первым Артур был уверен процентов на девяносто, что ему сейчас врежут, один раз — в самом лучшем случае. После — вот уже две недели — ничего, ни разговора, ни попытки в новый, но и это чувство задыхающейся опасности при всех обстоятельствах тоже чужеродное. Неправильное.       Артур, рискнув, все же дотягивается до воды и залпом выпивает до дна, а когда кровать тихо, но звучно прогибается в очередной раз, продавливаясь под весом тела, слышно, как дыхание Шамрая сбивается.       Артур все лежит к нему спиной, лишь эфемерно чувствует тепло совсем рядом — кровати они так и не раздвинули — так близко, меньше, чем в метре. И, не сдержавшись (чтобы отогнать картинки, картинки в голове и в темноте перед глазами, которая все еще пугает, хотя ему не пять и не восемь), не поворачивая головы, тихо спрашивает:       — Дядь Шам?       — Ты чего не спишь, малой, — хрипло в ответ. И тело слегка перемещается на матрасе; слышен выдох, поворот, даже что-то теплое на затылке, хотя его, конечно, там и быть не может.       — А ты?       — А ты мне не даешь.       Артур подавил улыбку, непроизвольно наползающую на лицо.       — Вертишься тут, как волчок, спи давай, — тут же добавляет, быстрее, чем, наверное, следует. — Кошмар приснился?       — Можно спросить? — приходит вдруг в голову мысль; все равно ведь не уснет. А Шам сейчас, может, и ответит. В темноте, хоть и жутко, не страшно хотя бы говорить.       — М?       Проговаривание проблем вслух — полпути к их решению, ведь так? Даже несмотря на это, Артуру не сразу удается собраться с мыслями и вдохнуть в грудь достаточно воздуха, чтобы продолжить:       — Ты… видишь их? Во сне.       — Кого?       — Тех, кого ты…       — Иногда.       Молчание не затягивается надолго, Шамрай отвечает, перебивая — словно прочитал мысли или знал, какой вопрос последует. И тут же Артур вообще жалеет, что спросил; не поворачиваясь, кутается в одеяло, пряча мерзнущие голые ступни под ткань, всматривается в темнеющий прямоугольник окна перед собой метрах в двух.       — А как ты… с этим справляешься?       — Никак, малой.       Ну да: этого стоило ожидать. И кажется, что больше ни слова из Шамрая снова не вытянешь — не знаешь, что спросить, продолжать глупо и нетактично, и им правда бы лучше доспать оставшиеся часы до рассвета. Однако Шам вдруг продолжает.       — Ты просто живешь с этим дальше. Но на меня ты лучше вообще не ориентируйся: у тебя совсем другой случай. — Смешок.       А есть разница, если исход все равно один?       — Ты себя жрешь, — не вопрос, а утверждение. Артур, подумав, мотает головой.       — Я… нет. Наверное, нет. То есть да, это объективно хреново, но он… из-за него… — А вот и долгожданный ком в горле; молодец, Артур, добился. — Это назовут состоянием аффекта, но я не жалел. Ни тогда, ни… отчасти и сейчас.       — Он бы убил тебя.       — Он приказал стрелять в Пашу и почти убил тебя, — выходит резче, чем Артур хотел бы. — Ладно, я… прости, что задал этот вопрос. Просто в последнее время этого слишком много.       Молчание. Грохот грома за окном — далекий, приглушенный, но тем не менее, все равно различимый. Прогинается матрас, и Артуру кажется, что спиной он ощущает едва ощутимое, короткое движение, так и не оформившееся полноценно, будто Шамрай вскинул руку дотронуться до плеча, но так ее и не донес. Поворачиваться он не стал.       — Ты из-за меня там оказался. — Спустя еще паузу говорит Шамрай. — Прости.       Он уже извинялся.       — Ты уже извинился, — повторяет Артур за собой, и на удивление, голос не дрожит и не срывается на середине. Уж в этом он точно уверен. — И я тебя простил.       Это лучше, чем сказать обтекаемое «не держу зла» или «все нормально».       Шамраю, он знает, было нужно именно так. И даже если Артур лукавит — он не знает, правда не знает, черти что может выскочить в будущем, посттравмат штука совершенно необъяснимая — даже если Артур в глубине души считает, что он не совсем искренен — дорога все равно расставит все по своим местам.       Уже начала. В конце концов, Артур сам составлял маршрут, и выбранная более сложная по всем параметрам дорога через Казахстан там оказалась не случайно. Из раза в раз, открывая карту, Артур в пути все смотрел на тот участок дороги, думал даже предложить его переменить: дольше, тяжелее, проблемы с границей и документами, неприятные воспоминания — но по той же причине и оставлял все неизменным. Страху в глаза когда-нибудь нужно взглянуть.       И даже близость, такая легкая, ненавязчивая, уже не пугает, как пятью минутами ранее, а перед глазами не строятся пугающие картинки когтистых, зубастых монстров, обитающих под кроватью и вылезающих после полуночи.       А даже если и вылезут, то теперь уж точно — с Шамраем не страшен ни один ни подкроватный, ни человеческий монстр. Теперь — даже он сам.       …И когда они, днем спустя, пересекают Петропавловск, пусть и молчат, и молчание напоминает давящую могильную плиту, упавшую на тело, Артур все еще уверен в том, что все сделал правильно.       Кира ведь тоже прижигала рану расплавленным раскаленным кроссовком, и это было больно, но зато эффективно.