Золото

Я знаю, мое дерево Скоро оставит меня Но пока оно есть, я всегда рядом с ним Мне с ним радостно Мне с ним больно

***

Степи

      Единственный раз, когда они с Шамраем вспоминали о прошлом, был недолгим. И достаточно скупым на диалог.       …В пустыне жарко. Припекает голову, пришлось накинуть кепку, хотя кепки Артур зачастую терпеть не может; а нещадное солнце слепит глаза, стоит глянуть выше линии горизонта, и палит который уже час беспрестанно с тех пор, как с ранним рассветом вышло из-за редких облаков.       Бирюзовое небо, краской разлитое наверху, и яркий песок под ногами; редкие иссохшие кустарники, сухость в воздухе, во рту и в горле, требующем глотка воды, горячее дыхание, завернутое внутри горящим огненным шаром, — на все это Артур обращает внимание в последнюю очередь, потому что даже оно не ставится ни в какое сравнение с заново вцепившимся шипастым комком где-то на уровне гланд.       Он не смотрит на Шамрая, но и без этого ощущает: тот тоже не сводит своего взгляда с дерева в метре от них, все такого же, как и парой недель назад. Не исчез никуда и браслет, подвешенный на тонкой ветке. А вот ленточек больше не прибавилось: ведь Касыма-старшего уже нет.       Да никто кроме него, наверное, и не будет сюда больше ничего привозить; дома, уже выкупленные и готовые, на столе примерзли билеты в Амстердам и чистые документы, а до отъезда в Москву остались какие-то короткие пара дней. И Артур тогда еще понятия не имел, когда вернется — и вернется ли вообще.       В этот раз смотреть на могилу мамы не так тяжело — раздирающе, больно и выламывающе до хруста костей. Артур каким-то невероятным образом даже держит себя в руках, пусть в горле и стоит комок, а на глаза моментами накатывает слезная пелена, не выливаясь, впрочем, дальше.       Теперь Артур сам привез несколько ленточек, одну из которых крутит в руках уже которую минуту, с тех пор, как вышли из машины; молчание, повисшее тяжелым одеялом, давит собой и пригибает к земле все ниже.       В какой-то момент Артур с тяжелым выдохом понимает, что до бесконечности так продолжаться не может.       — Так, ладно… — и делает шаг. Еще один, чувствуя под подошвой кроссовок раскаленный песок, замирает у нетронутой, свободной ветке, и чуть подрагивающими пальцами завязывает на ней желтую ленту. — Ну, что…       Слышит звук позади. Как только оборачивается, Шам резко отводит взгляд, замерший, застывший на том же самом месте.       — Подойдете, дядь Шам? — тихо спрашивает Артур. Шуметь теперь здесь кажется неправильным.       Шамрай неопределенно ведет плечом, и — Артур только сейчас замечает — так крепко сжимает второй рукой костыль, что на фоне всего остального ярко выделяются побелевшие от натуги костяшки.       — Да у меня не… у меня ничего и нет, — хрипло, глухо и растерянно.       — У меня есть. Дядь Шам, нога?..       — Нормально, — перебивает Шамрай. — Не надо, малой, я сейчас… — откашливается, — что-нибудь…       Подходит ближе, становясь почти плечом к плечу. Так, что Артур видит: его глаза покраснели, на непривычно розоватых белках красные прожилки выделяются отчетливей и нездорово. А Шамрай, видимо, понимает — почувствовал взгляд, хмурится, и в следующую секунду, отведя голову, цепит на себя темные очки.       Артур ничего ему на это не говорит.       Тихо чертыхнувшись, Шамрай, наконец перестав рыскать по карманам, разочарованно вздыхает, хлопает по бокам, надеясь, видимо, хоть на что-то, и, видно, начинает заводиться. Движения, бывшие медленными и спокойными, становятся быстрыми, резкими и частыми, и Артур спешит остановить прежде, чем произойдет взрыв:       — Да ничего страшного, чего вы так переживаете…       — Нет, малой, я… — тут он замирает.       Затем медленно поднимает руку, вскидывает брови, будто вспомнив о чем-то, и лезет обратно в карман. Следом замирает.       А потом Артур видит у него в опущенной ладони пять пуль. Действительно, все это время с собой носил.       — Гхм, лучше, наверное…       — Давай их? — параллельно с ним спрашивает Артур и, отвечая удивленному под очками взгляду, добавляет, — оставь это. Все же… закончилось. Ты же уже отпустил.       Последнее — совсем шепотом, потому что громче — было бы не то, что неправильно, а просто разрушительно, и Шамраев прерывистый, судорожный сиплый вдох тому подтверждение. Еще он долго молчит, так, что жар палящего солнца успевает разбавить поднявшийся прохладный ветер.       А пять пуль они закапывают прямо под деревом, прокопав от песка к суховатой степной земле и затем присыпав, не оставляя никаких следов. Непонятно, зачем — к маме оно не имеет никакого отношения, ей, наверное, если она где-то там и есть, вообще все равно; она, быть может, только смотрит на них двоих и (хочется надеяться) по-доброму улыбается, радуясь за Артура и больше не обижаясь на Шама: он, в конце концов, искупил свою вину полностью. Да, ей там, рядом с Мидасом и бабушкой, наверняка уже не до мира смертных.       Но Шамраю, как и Артуру тоже, в тот момент как будто становится легче — и вот это уже известно точно.

***

Омск, настоящее время

      В Омске погода не успокаивается, скорее наоборот: обнажает свои острые зубы только сильнее и собирается вгрызться ледяными шипами в кожу. С каждым часом они все дальше удаляются в холодную глубь своей необъятной-неизмеримой. Никакого понимания, конечно, и не предвидится на горизонте — но вот верить Артур продолжает все так же сильно.       Всю дорогу они вместо того, чтобы поговорить, спали или слушали AC/DC, Cansas вперемешку с шутами и, господи, Queen — он тогда впервые познакомился со вкусовыми предпочтениями Шамрая в музыке (но, вообще-то, совсем не был удивлен). В какой-то степени это был еще один шаг друг к другу: Шамрай, пусть и не распространялся широко вслух, одним этим раскрывал себя вполне хорошо.       Артур собирался на днях аккуратно завести разговор и о комиксах: ну, чем черт не шутит, если Шамрай вовсю сыпал отсылками к поп-культуре восьмидесятых, Машине времени, Терминатору и Звездным войнам, то Человека-паука он всяко должен был если не любить, то уважать, а уж там, в отдалении от неприятных воспоминаний о конкретных людях и событиях, что-то должно начать проклевываться.       А потом Артур и вовсе ловит себя на мысли, что только и занимается тем, что строит планы — но так и не воплощает их в реальность.       Как только прибыли в город и заселились в отель, он не стал рассиживаться, хоть и устал с дороги; солнце еще высоко, они приехали рано утром, и пропускать целый день, или большую его часть, пока не хотелось совершенно. Пусть погода и оставляет желать лучшего, а ветер и снег мешают видеть и попросту долго находиться на улице, планы у Артура остаются грандиозные: увидеть как можно больше и разговорить Шамрая.       И именно так он и находит почти случайно афишу с сегодняшним спектаклем в театре, именно так — слишком удачно, оттого и знаково — берет последние два оставшихся билета на балконе, места не совсем удобные, но какие есть.       Именно так и ставит Шамрая перед фактом, что сегодня они идут в театр, а для этого им нужно хотя бы выглядеть подобающе.       — Однажды я перестану удивляться твоим спонтанным решениям… На что хоть, малой?       — М-м, «Орфей спускается в Ад», — смотрит Артур в афишу прежде, чем ответить. — Современная пьеса с кучей отсылок на Орфея и Эвридику. Это из мифов…       — Я знаю, откуда это, — хмыкает Шам.       — Да? — слишком удивленно звучит его голос, и Артур спешит прикусить язык. — В смысле, я не должен был так удивляться, конечно, извини, я просто…       — Думал, что в казахской тюрьме особо не читают и грамоту забывают, — говорит Шамрай.       А потом, глядя в глаза, смеется, и Артур смущенно — да господи, он совсем не то имел в виду! — отворачивается к окну.       — Да ладно, малой, я не обижаюсь. Подробностей-то правда не помню.       На этом тема остается закрыта. А Шамраю, да и самому Артуру, на его скромный взгляд, все равно нужна более подходящая одежда, чем то, в чем они находятся в дороге.       На непредвиденные траты, такие, как поход по магазинам, у Артура остается отдельный бюджет. Когда до начала спектакля остается часов пять, а они немного приходят в себя от дороги, плановая прогулка по центру города по времени сокращается, чтобы успеть доехать и до торгового центра: и вот здесь, среди кучи однотипных магазинов массмаркета, разумеется, ничего совершенно не отличается от любого другого города: что Уфа, что Тольятти, что Москва. На поиски костюмов Артур не хочет тратить особо много времени, хотя внезапное желание впервые за долгое время надеть именно что-то строгое, изменив привычному своему стилю, никуда не уходит. Из них двоих, разве что, только Шамрай лучше разбирается — Артур потому благоразумно передает ему эту задачу.       О, а еще он правда старается не вспоминать, как выглядит Шамрай в строгом черном костюме, в брюках, пиджаке и бадлоне, потому что уже от одной картинки в голове ему становится плохо — зачем себе делать еще хуже перед скорой реальностью? Нет, не представляет, совсем нет; только с волнением ждет, когда увидит все лично.       От этого совсем плохо.       Обратно в гостиничный номер возвращаются часа за два до-, заказывают в номер еду и вино на время, когда вернутся (то есть Шамрай заказывает, вдохновившись атмосферой, и даже не слушает Артуровых возражений), а после… после Артур путается в галстуке, крутится возле зеркала битые полчаса, как идиот, и в конечном итоге отбрасывает безнадежный и бесполезный кусок ткани на диван, собираясь идти так.       Нет, это вовсе не свидание.       Господи, но да, в их случае это самое настоящее свидание.       — …Собрался? — зовет позади, и Артур разворачивается спиной к зеркалу быстрее, чем следует; до того все приглаживал волосы и сомневался, стоит ли снять или оставить сережки, насколько они вообще уместны и нравятся ли… Стоп. — Здорово выглядишь, малой.       Артур едва не давится слюной.       — Кто бы гово… кхм, — прячет конец фразы в кулаке, отводит взгляд, чтобы не пялиться настолько сильно: и, боже, Артур себе сам сейчас напоминает какого-то пубертатного подростка, которого кроет от одних фоток нравящихся одноклассников. Одноклассниц. И одноклассников тоже.       Давно, уже почти стерто из памяти, год назад, он ведь уже видел Шамрая в костюме, в день депортации, приезда и… начала той жуткой истории. Но тогда оно ощущалось не совсем так (хотя кого Артур обманывает, чисто внешне он всегда на него нещадно залипал). А теперь — зная, каково это чувствовать этого человека рядом, а еще знать, что этот человек что-то испытывает к тебе и сам старается быть рядом, это становится совершенно невозможным.       — Арту-у-ур, — тянет Шам, вырывая из прострации, и он поздновато моргает.       — А, я… извини, да. Да, я готов. У нас сколько, минут сорок еще до начала?       — Ой ли все? — насмешливо уточняет Шамрай, поднимая брови. Артур неопределенно ведет плечом.       Под взглядом становится неуютно: не в том плане, что плохо и хочется спрятаться и скрыться, а в том, что с каждым мгновением и паузой начинаешь ощущать себя, как перед рентгеном, абсолютно открытым и легко считывающимся. Шамрай ведь не сводит с него глаз, запоздало понимается, не сводит, почти и не моргает, да и от дверного проема прошел вперед уже на достаточно большое расстояние, так свободно ощущая себя в неудобном костюме.       А Артуру по непривычке тесно в узком, стягивающем пиджаке, вроде как подобранном по размеру, но все равно сидящем странно, не по его стилю, может быть, красиво, но не так после любимых толстовок и свитеров. А уж если еще и галстук этот надевать… зачем он вообще нужен, кто сейчас так носит и почему Шамрай вообще его захватил?..       И, снова заторможенно поняв, что зря он смотрит в направлении дивана, уже со страдальческой улыбкой наблюдает, как Шамрай, задумчиво хмыкнув, поднимает и разглядывает его.       — Ну не-ет, — тянет Артур.       — Ну давай, — беспрекословно отвечает Шамрай, наматывая ткань на руку и подходя ближе.       Артур гулко сглатывает. Нет, он совсем не будет думать о ненужных ассоциациях.       — А я не умею. — Смешок выходит скорее нервным.       — Ну так никогда не поздно учиться. Давай, малой, не затягивай просто туго. Мы так опоздаем.       Господи-боже, это и правда свидание.       У Артура сейчас мозг расплавится от перегрева процессора.       — Да не буду я.       — Да что ты так…       — Или помоги мне. Научишь? — выпаливает, не думая. На деле, фраза вылетает с языка прежде, чем Артур успевает ее даже обработать, даже сформулировать целостно, а потому и перестает дышать, поднимая глаза, встречаясь взглядом со взглядом напротив: внешне обманчиво спокойном.       Пауза затягивается, потому что его взгляд Артура к себе буквально примораживает, как к металлу: сравнение отличное, учитывая льдисто-голубые, такие яркие при свете лампы глаза Шама. Спокойные, но серьезные, возвращающие обратно в памяти к моменту, когда они точно так же безучастно смотрели, когда творили весь тот кошмар. Одно отличие, которое видно лишь здесь: тогда те глаза не были живыми ни на миг. Оно же и успокаивает быстрее чем за мгновение, за которое Шам мог бы начать что-то подозревать; так что Артур продолжает легонько улыбаться, игнорируя скачущее от волнения и ожидания сердце.       — Ладно, — тихо, очень низко отвечает Шамрай, неосознанно и именно оттого жутко красиво.       А потом он подходит совсем близко, и Артур едва не дергается, когда его рука оказывается совсем рядом с горлом, с шеей, и приподнимает ворот рубашки наверх. Тут же в нос ударяет не сильно яркий, но вполне отчетливый аромат одеколона, и тогда…       Да, стыдно признать, но в этот самый момент, а не в какой любой другой — ни когда спали вместе в машине, ни когда лежали практически в обнимку на соединенной кровати — у Артура как будто подкашиваются ноги. Свежесть и холод запаха, близость при этом теплого, горячего тела, едва ощущающиеся движения ладоней у шеи, спокойное дыхание, щекотящее щеку, задумчивый, чуть отстраненный, взгляд, направленный конкретно на выполнение действия, а еще просто само положение — лицом к лицу и почти что (почти) в объятиях, только руку протяни. Он даже задерживает дыхание, потому что находиться рядом катастрофически невозможно, так, как никогда прежде. Так сильно.       Если Артур его сейчас поцелует, это будет плохо? Они же не поговорили. Но Шамрай ведь не может сам не замечать, что все вокруг искрит, как будто кто-то поджег бенгальские огни и поднес их прямо к лицу?       — Ну, вот и все, — хрипло, у самого уха.       Артур моргает и скашивает взгляд на зеркало. Потом — обратно на Шамрая, ощущая с разочарованием, как тот ослабляет движения.       И резко выдыхает, когда тяжелая ладонь опускается на плечо, а второй он, пальцами, вроде как случайно, едва-едва и легко, как прикосновение перышка, проходится подушечками по самой шее.       Электрический разряд тогда прошивает до пяток, и Артур вспоминает, что за все это время ни разу не испугался — что Шамрай может взять и сжать руку сильнее. Что может задушить этим же чертовым галстуком.       Ни разу.       Только залип на сжатые в тонкую полоску губы и думал, как здорово было бы, если бы его рука и вправду оказалась на затылке, слегка сжала шею, прижимая к себе, а эти же губы скользнули по вене.       — Артур?..       — А? Я… да. Точно. Спасибо, — он отшатывается назад, едва не врезаясь боком в угол стола. Неловко трет шею, с сожалением стирая эфемерные остатки щекочущих прикосновений, облизывает губы, пряча заблестевший взгляд, и только едва улыбается, когда видит, как свободно и достаточно легко повязан галстук. Так неофициально-расслабленно, и совсем не давит.       — Шам, я… одеколон классный. Ты когда успел?.. — неловко переводит он тему. Даже когда тот отвечает, Артур, к стыду для себя, нагло все прослушивает, смакуя в памяти только что случившееся. Что, если бы Шамрай слегка склонился, всего ничего, разницы-то в росте у них нет?..       — Мы сейчас правда… опоздаем, — торопит Артур вместо этого. — Пойдем, да? У нас же все-таки…       «Свидание».       — …театр, а не просто прогулка.       — Давай, — нахмуренно отвечает Шамрай. — Точно все нормально? Ты не…       — Все замечательно, — теперь уже искреннее говорит Артур. — Ты ничего не подумай. Все хорошо. Потом еще раз покажешь, чтобы закрепить, ладно?       Господи, ну позор-то какой.       — Ладно. — Все же, звучит в тон.       И даже когда они выходят, Шамрай все продолжает не сводить с него взгляда.

***

      Артур как-то не задумывался раньше, что мама, вообще-то, гораздо младше него сейчас. Была на момент смерти.       Осознание это приходит как-то странно: во-первых, поздно, хотя Артур, вообще-то, об этом факте знал всегда, а во-вторых, внезапно и в совсем не подходящем для того месте и времени. Антракт только начался, Шамрай всего за какую-то минуту успел отойти и вернуться, принеся Артуру бокал вина, а сам он, поднявшись с места на опустевшем балконе, подошел к краю и взглянул вниз, на далекую сцену, теперь вот и смотрит — не отводя глаз, на то, как в полумраке заходят и выходят люди, как тихо переговариваются между собой, все равно создавая гул, и как на самой сцене готовят декорации и пространство для продолжения спектакля.       Во время перерыва балкон удивительно полностью пустеет: кроме вернувшегося Шама и Артура, когда тот оборачивается, чтобы оглядеться, на местах никого нет и не будет еще минут двадцать, до третьего звонка и продолжения спектакля. Внизу, от оркестра, однако продолжает играть тихая музыка, уравновешивая стихающий гул, и на фоне всего этого Артур чувствует, как мысли уносятся совсем далеко от только что увиденного на сцене: обратно в воспоминания, опять о маме.       Хотя, тому есть свои предпосылки.       — Ну как тебе? — доносится голос Шамрая.       Однако одновременно с ним, почти в тон, смешиваясь в одно непонятное, Артур говорит:       — Вы с Алесей никогда не были в театре?       А потом жалеет, что вообще об этом спросил.       — Нет.       Шам, конечно, отвечает не сразу. Проходит почти минута, в течение которой Артур прикусывает щеку и смотрит вниз, на кочующих туда и обратно людей, на разливающуюся в одиночестве плачущую скрипку музыканта, что не перестает играть из оркестровой ямы. И думает, что не хочет закрывать тему, не остановится и не переведет ее сейчас; а спустя минуту Шам говорит это тихое «нет», становится рядом, плечом к плечу, почти тепло и безопасно.       — Я в театре первый раз, — говорит он. — С тобой.       Только что отпитое вино щекочет горло, от неожиданности хочется закашляться. Артур гулко сглатывает и косит взгляд — чуть назад, чуть вправо, далеко не надо, чтобы встретиться с чужим темным. И, не придумав ничего лучше, он неловко тянет уголок губ в маленькую улыбку и шутит:       — Наверное, надо было тогда что-то более классическое выбрать… «Ревизора» там или «Утиную охоту»…       — Мне все нравится, — говорит Шамрай. — Не последний раз ходим.       «Что ж ты делаешь», — думает Артур. Внутри то ли от вина, то ли непонятно от чего — чувства щемящей подростковой влюбленности и восхищения от того, что объект этой влюбленности рядом и смотрит — все скручивает и мешает дышать. Артуру не нравится, он уже не подросток давно.       — Я не задел тебя вопросом? — спрашивает он шепотом, чтобы немного снизить градус напряжения. Поговорить.       — А почему должен был?       — Ты же… вы с ней, — поправляет Артур. — Я просто подумал, — облизывает пересохшие губы, а на них чувствует остатки вина, — ладно, зря я этот разговор начал, меня просто весь день не отпускала мысль, что мама… А ты…       «Чувствуешь ли ты ко мне что-то вне связи с ней?» — так хочется спросить. — «То есть, конечно, я думаю, что да, но насколько оно может быть бессознательным?»       — Артур, — мягко перебивает Шам. — Не задел. Уже… уже нет.       «Уже нет». Артур поворачивается, становится лицом к лицу — вглядеться, прочитать и понять, что все это значит.       Шам, задумчиво покачивая свой бокал в руке, будто ища что-то в темно-красной жидкости в нем, отвечает не сразу и совсем не легко:       — Я уже давным-давно отпустил твою маму, малой. Это… Знаешь, на самом деле это ведь и не было чем-то… — усмехается, — как тебе сейчас кажется. Я это понял, когда почувствовал, как оно может быть по-настоящему. Разницу увидел, понимаешь?       Теперь то, что сидело и давило на легкие, кажется, разрослось сильнее, добралось до сердца и провернуло его пару раз по оси; Артур понимает, что не дышит, еще через деление в затянувшейся паузе, когда Шамрай, осторожно забрав бокал у него из рук, с тихим, почти неслышным тут звоном ставит их на бортик и, теперь поймав взгляд, замирает.       Тогда удается сделать вдох. Тогда внизу, среди оркестра, плачущей скрипке начинает вторить виолончель, а людской гул и шум затихать.       Надо же, прошли какие-то пара минут.       И тогда Артур, кажется, забывает и о просмотренной половине спектакля, сюжете и восхищении игрой актеров, и о воспоминаниях, нахлынувших от ассоциаций, и даже о теме разговора, болезненной, но, видимо, отжитой для них обоих, потому что и слух занят, и мурашки по телу от той одной скрипки, и хочется закрыть глаза и навсегда утонуть в моменте.       Он чуть улыбается в ответ, слабо и коротко, широко здесь было бы неуместно, а потом что-то происходит: что-то происходит, то, что тянет их обоих друг к другу, с прикрытыми глазами и завороженными музыкой.       У Шамрая губы тоже на вкус как только что выпитое вино, а еще очень, очень мягкие.       Поцелуй длится совсем не долго, поцелуй — совсем не глубокий, очень легкий, как, почему-то думается Артуру, прикосновение крыльев бабочки, когда та садится на руку; и заканчивается он с моментом звона первого звонка, и завершает эту магию момента.       Они, чуть улыбаясь, отстраняются, и глаза Шамрая слегка блестят; его рука так и остается на плече, поглаживает сквозь ткань пиджака тепло и надежно, вторая — на балконных перилах сжимает руку Артура, впервые, господи, впервые настолько нежно, нетипично для него. Артур смотрит и видит перед собой человека совсем другого.       Все еще Шамрая — но его открывшуюся, обнаженную версию, человека, который был тысячу раз переломан, собран по кускам неправильно, уродливо и страшно, но и который каким-то чудом сумел сохранить в себе вот это. И, видимо, из-за этого и сумел выкарабкаться и пересобраться.       Завтра им снова в дорогу, и вряд ли они будут обсуждать то, что было и останется в театре, на верхнем балконе большого зала, в момент, когда темнота приглушенного света и сам этот свет соединились с музыкой. Обсуждать такое — как самому себе делать подножку, пытаясь словами передать невыразимое. Артур думает, что даже если он и попытается — с другим, снова закрывшимся, Шамраем такого не получится. Это не плохо и не хорошо, это просто так, с ним по-другому и не может быть; так что молчания уже достаточно.       И того, что они рядом, и впереди еще две тысячи километров пути.