Vendetta

Смотреть на них больно. Минхо остается только поджимать губы и прикладывать усилия, чтобы не оторвать взгляд от льда. Он холодный, неживой. Хочется забраться под него, чтобы осталось только отражение, как рыбы выглядывают зимой в озере, находящимся недалеко от родного дома Минхо. Он не был там пятнадцать лет, и возвращаться пока точно не собирается. Его там не ждут. Люди, живущие там отреклись от него, оставили юного омегу один на один со всеми его проблемами. Минхо может сказать, что он доска. Не такая, с какой сравнивают некрасивых женщин, желая им нахамить и сильно ранить, чтобы больше не смели бегать и привлекать внимание к своим неприятным лицам. Он переброшен над пропастью. С каждым новым днем на его спину опускается все больше огромных булыжников. Древесина трещит, прогибается дугой, но не ломается, стоически выдерживая все, что на нее наваливается. Боли давно нет, ее было настолько больно, что она испарились, как бывает со слезами в дни сильной истерической депрессии, когда рыдаешь буквально от каждого вздоха и никак не можешь прийти в себя, а потом, когда наступает действительно серьезный драматический момент, не можешь выдавить из себя ни капельки — слезы кончились. Если Минхо — доска над пропастью, то его можно назвать мостом. Но так и непонятно, что он соединяет. Для кого он стал переправой? Для себя? А смысл, если он не может ступить ни на одну сторону, продолжая балансировать и смотреть в бездонную пропасть, похожую на черную дыру. Она завораживает, привлекает внимание своей темнотой, в которую хочется провалиться, навсегда забыли о том, что он когда-то существовал. Это похоже на наркотическую зависимость. Минхо загипнотизирован красотой пропасти, мечтает протянуть руку, чтобы она поглотила ее и утянула все тело в неизведанный поток, утопила в темных волнах, чтобы он захлебнулся и больше никогда не смог почувствовать свежий воздух и увидеть яркий солнечный свет. Они не нужны в жизни человека, который уже давно не смотрит на окружающую красоту. Они не нужны тому, кто не хочет жить, но не может решиться на смерть, потому что рука слаба. «Восходящая звезда парного катания Ли Минхо больше никогда не вернется на лед?». «Известный фигурист Ли Минхо попал в больницу сразу с ледовой арены на чемпионате мира». «Я верю в Минхо, но не думаю, что судьба будет благоволить ему, — партнер звезды фигурного катания заявился в сезон с новым напарником». «Я не уверен, что кто-то однажды увидит Минхо на льду. Звезда упала, и на небо ей вход закрыт, — тренер фигуриста о его травме». «Слезы на дожде: Ли Минхо откатал последнюю программу в жизни». Минхо помнил каждый такой заголовок. Журналисты — истинные крысы, которые первыми сбегаются к падали, чтобы перекусить. Никто не взял у Минхо интервью после его травмы. Все довольствовались тем, что увидели собственными глазами или с экранов телевизоров, что услышали из уст тренера или его бывшего партнера, что додумали сами своими куриными мозгами. В журналистику от большого ума не пойдешь, потому что они только и могут, что писать и кричать непристойности со страниц глянцевых изданий. На нем поставили крест все, кто только мог. Виной тому — перелом кости бедра после падения во время произвольной программы на чемпионате мира десять лет назад. Молоденький парнишка, у которого «молоко на губах не до конца обсохло», подающий надежды и чертовски амбициозный благодаря врожденному природному таланту к фигурному катанию. Но он не может развиваться в теле, которое не способно выйти на лед. Только погибнуть с истошными стонами, которые режут раскаленным ножом изнутри, заставляя морщиться и молча терпеть. У Минхо талант, но одна неверная поддержка перечеркнула всю его жизнь ярким красным крестом. Он. Никогда. Не. Вернется. На. Лед. Его последняя команда была там, на Чемпионате мира. Последние аплодисменты, адресованные ему, остались там же. Теперь есть только любопытные взгляды редко пробегающих репортеров, льстивое восхищение от младших коллег и подопечных, которое никому не сдалось, и, конечно, бескрайние просторы боли, простирающиеся в его сердце каждый раз, когда он смотрит на ледовую арену, когда он сам стоит посередине в коньках. Но избавить себя от такого зрелища он не может. Это последняя воля того старого Минхо, который полностью погиб после падения. Он любил себя, он любил свою жизнь, он любил лед и не мог без него жить. Но сейчас его просто не существует. Он похоронен в дальнем ящике кладовой его дома, он остался за горстями обезболивающих таблеток, он существует только в журнальных статьях того времени, когда он блистал под светом софитов. Его нет и больше никогда не будет. Он никому не нужен, особенно, новому Ли Минхо. — Вы издеваетесь надо мной? — голос у него громкий. Он наполнен раздражением, какое бывает, когда объясняешь толкового возраста детям элементарные вещи, а они в силу максимализма и непосредственности не слушают и делают все наоборот, проверяя реакцию взрослых и практическим путем выясняя последствия. Впрочем, так и было. — Оба сюда. Он машет рукой. Получается небрежно, да Минхо и сам уже просто не собирается с ними церемониться. Давно прошла такая пора. Он далеко не самый добрый или терпеливый человек, но, когда одно и то же продолжается долгими неделями, в голову прокрадываются всякие омерзительные и оскорбительные по отношению к другим людям мысли. Ему нельзя злиться. Нельзя быть агрессивным. Нельзя давать эмоциям волю. Сейчас он тренер, и он должен быть эталоном для своих спортсменов. Те подъезжают к нему и синхронно тормозят. Ледяная крошка, поднимаясь от поверхности, ударяется об бортики и остается лежать, никому не нужная. Иногда Минхо ассоциирует себя с ней — когда он был целым, как большая ледовая арена, на нем творили такое, о чем всегда вспоминаешь с довольной улыбкой и наслаждением. Но со временем он рассыпался и стал чувствовать себя тем, кого надо поскорее убрать, чтобы он не мешал другим, ведь можно спотыкнуться или потерять в скорости. Не зря каждый вечер коробку их дворца чистят и заливают. — Джисон, Хенджин, объясните мне. Я похож на попугая? — ощущает себя нянькой. Той самой, которую богатые родители оставили на парочку чересчур избалованных детишек, с которыми до этого никогда не занимались. Они оба — отличные фигуристы. И по отдельности выступают очень хорошо. Минхо хочет соединить их умения в единую картину, совместить навыки каждого, чтобы они могли не резонировать друг с другом, а именно дополнять, показывая то, чего большой лед давно не видел. Джисон и Хенджин катаются вместе долгое время, но почему они сейчас выдают такие плачевные результаты? Минхо работает с ними второй месяц, и пока от счастья, которое так и не наступило на его лице Тренера, готов только колотить подушку. Он знает, что их бывший тренер ими так капитально не занимался. И он помнит счастье на лице того беты, когда он передал полномочия на эту пару Минхо. Словно понимал, что все обречено на поражение, но до последнего об этом умалчивал, чтобы Минхо не вздумал сбежать. Поступил, как крыса, но уже ничего не исправить. Омега настроен в отношении них решительно. Он хочет вывести эту пару на Чемпионат мира. Он давно ничего не хочет доказать — его голос стал слишком тонким и тихим, чтобы когда-то мог вновь услышать его. Но в его рука сейчас — две марионетки. Он управляет ими как не самый лучший кукловод, который рано или поздно путается в непонятной крестовине. Это — его новая профессия. Ли Минхо — упертый. Он доведет это дело до конца. — С чего вы так решили, господин Ли? — Хенджин скрещивает руки на груди и откидывает голову назад, поправляя длинные каштановые волосы. Этого парня можно назвать жеманным любителем быть в центре внимания. Все его движения всегда наполнены изяществом, присущим царским особам, которых с раннего детства заставляли носить тяжелые книги на голове и двигаться плавно и размеренно. Минхо от этой картины всякий раз становится тошно. На льду это смотрится великолепно. За Хенджином хочется наблюдать, потому что он главный герой происходящего, хочется внимать каждому его движению, но все эти манеры должны оставаться там, в моменте выступления. Потому что в реальности ничего, кроме отвращения, это не вызывает. — Сколько еще раз мне надо повторить о том, что вы совершенно не гармонируете между собой? — эмоции клокочут снежной бурей, покрывающей все внутри толстым слоем льда и снега. Минхо не может повысить голос, не может объяснить все наглядно и емко. Он должен держать себя в руках. Единственное, что выдает его — побелевшие костяшки пальцев. Он стискивает край бортика до такой степени, что еще немного, и металлическая конструкция начнет гнуться и деформироваться, не в силах противостоять ярости омеги. Выдох. — Господин Ли, — Джисон только с виду кажется простым парнишкой. Минхо успел заметить, что в его тихом омуте водятся всякие опасные твари, на которых можно по ночам выходить на охоту. Они такие же, какие живут внутри самого Ли — те самые, кого он видит в своих снах. Они пытаются его убить, переманить на свою сторону, но пока все еще тщетно. Он не опустит руки и не позволит им взять над собой верх. — Вы постоянно об этом говорите. Мы выполняем все, о чем вы нас просите. Но, если с эти такие проблемы, то почему бы вам самому не выйти на лед и не показать, чего нам не хватает? — в голосе Джисона слышна плохо скрываемая усмешка. Он серьезно говорит со своим тренером в таком тоне. Маленький невоспитанный хам, совсем не уважающий старших. У Минхо пелена перед глазами. Если бы он мог уйти отсюда, то в ту же секунду собрал бы вещи и ушел. Но он обещал самому себе, что вытащит этих двоих на Чемпионат. Обещал, что они станут лучшими. Также, как и обещал себе, что никогда в жизни больше не выполнит ни одного движения, которые его тело до сих пор помнит. Очередной медленный выдох. — Это не мои проблемы, что вы, два взрослых лба, совершенно не понимаете, что такое эмоции и как их правильно передать во время проката. По отдельности у вас получается хорошо. Техническая составляющая ваших прокатов идеальна. Но почему между вами нет совершенно никакой искры? Вы что, аутисты, которые не могут ничего не чувствовать? — взгляд Минхо не читаем. Он смотрит с вызовом на своих фигуристов. Его грудь тяжело вздымается. Он не понимает, почему они не могут выполнить то, о чем он говорит уже несколько недель. Да, может, он звучит грубо, но не надо изначально доводить до такого, чтобы он звучал именно так. Он пытался быть хорошим и добрым и, может, завтра опять станет таким, когда остынет. Но времени становится все меньше и меньше, им надо добить эту чертову суку, чтобы нормально выступить на национальных и попасть на Чемпионат. У Минхо мало времени, чтобы все исправить и остаться живым. Он готов встретить смерть, но только после того, как хотя бы попытается все исправить. — Господин Ли, вы не вносите никакой конкретики. Может, все-таки покажете? — на лице Джисона ухмылка. Если Минхо спустит себя с поводка, крепко приделанного к бетонному забору, то изобьет мальца до полусмерти, потому что тот постоянно выводит его из себя, словно у него на такое фетиш. Нельзя быть агрессивным. — А мы не в начальной школе, чтобы я вам все наглядно тут показывал. Тренировка на сегодня окончена. Жду завтра хоть что-то между вами. Потренируйтесь без меня, поищите точку соприкосновения, чтобы мне потом не пришлось выть от отчаяния, — он все еще теряет время, но уздечка трескается из-за негативных эмоций. Ее нельзя рвать. Здание ледового дворца высокое. Оно подсвечено небесно-голубыми лампами — создается ощущение, что оно само состоит из этого одновременно хрупкого, но в то же время крепкого материала. Минхо кутается в кожанку, потому что она уже не спасает от нависшей над городом когтистой лапой осени. Все погружается в сон, темнеет быстрее, а ветер хочет превратить прохожих в изваяния. Прохладный воздух отрезвляет и помогает вернуть равновесие раскачавшимся нервам. Вдох и выдох. От холода нос и легкие жжет, но это даже приятно. Напоминает о моментах, когда он выходил ранним утром на тренировки, чтобы у него было больше времени отточить прыжки и повороты. Хочется забыть о тех временах, навсегда выкинуть воспоминания в урну и сжечь, чтобы горели синим пламенем. Не получается. Вибрация телефона в кармане отрезвляет. Минхо раздраженно выдыхает. Кому он мог понадобиться в такое время? Номер не подписан, но Ли прекрасно знает, кто это. От слов, написанных в сообщении, кровь стынет в жилах, а рот наполняется вязкой слюной. «Ты ведь помнишь о договоре, Ли Минхо? Время идет. Тик-так».