sea shanties

утренний морозный воздух щекочет шею и задувает под спальные одежды. илья не пугается, не обнаружив сбоку от себя посапывающего влада. напротив, он как раз таки и ожидает его пропажи, весьма бодро поднимается на ноги и шлепает босыми пятками. череватый повторяться не любит, потому и трюк с падением в воду остается лишь в воспоминании ильи. в этот раз он прячется — а он именно прячется, ларионов уверен на сто процентов, — поистине гениально, а все гениальное, на самом деле, просто. морская пена щиплет толком не успевшие затянуться ранки на икрах. илья штанины подворачивает чуть ли не до колен самых, ступает в воду остывшую неуклюже, то и дело заваливаясь в сторону. не может просто так море бесноваться, и он физически ощущает эту насмешливую ухмылку. — а владыка теплее сделать не может? в плесканиях будто слышится нечеткое "а ты заслужил?". илья губу прикусывает, чтобы не рассмеяться громко. на то ряд причин есть: во-первых, рано еще, не хватало еще кого-то из своих разбудить; во-вторых, чересчур странно со стороны смотрится хохочущий и совсем одинокий капитан. не докажешь ведь, что не сам с собой разговариваешь. а может, и сам с собой. и смешинки влада он сам придумал, себя же подколол, и вот как дурак под ледяные волны подставляется, встречает всем телом. с ума сошел. самый первый из команды, не зря ведь говорят, что рыба с головы гнить начинает. — да погоди топиться, илюх, столько кораблей еще нами не перебито! андрей со спины выкрикивает вроде как задорно, улыбается даже, но ларионову хорошо видна его сильная усталость. тоска. еще пара красивых слов на язык просится, но там уже появляется риск слишком в жалость скатиться. андрюхе не жалость нужна, судя по всему, а заботливый слушатель с очень удобными ушами. и, вероятно, лед для заплывшего глаза. — опять туда ходил? — не опять, а снова. продолжение вопроса на языке киснет. "и как успехи?". были б еще эти успехи. илья топчется на месте, не зная, какие слова подобрать, сильнее пятками в песок липкий проваливается. вязнет, и андрей вязнет тоже, только не физически — физически он бодро на борт проходит, напевает себе что-то под нос преувеличенно задорное, — а мысленно. в "пауках" проклятых остается, вот туда какой вечер подряд и ходит. волны злые по коленям бьют, толкают к берегу сильно. — думаешь, сам не знаю? — илья бросает рассерженно, хотя ругаться-то и не хотел вовсе. просто беспокойство так близко к черте "раздражение" находится, легко спутать, — упрямый он, не послушает ни черта. не послушает, да и сейчас бормотания за спиной своей не слышит. илья его спину провожает и молится, чтоб уже с завтрашнего дня кислицын в строй вернулся, забыл красавицу эту, как забывал всех прежних.

***

— швидше, швидше греби! отплываем, пока эта не прибежала! — я тебе, блять, отплыву! лина на череватовские смешки машет ладошкой раздраженно и из-за этого чуть не роняет половину награбленного. двумя руками подол платья держит, совершенно не заботясь о том, насколько сильно оголяются ноги. юра молча рубаху вытягивает, прячет костлявые коленки, пока джебисашвили уже на борту хвастается найденными ракушками. едва ли не десяток притащила, так что теперь с гордостью за каждую крапинку отчитывается. — вот эта больше на диму похожа, — матвееву вручают самую скромную и на первый взгляд невыразительную раковину, на что он, кажется, обижается, — ну нет, я сейчас объясню! объясняет лина долго и подробно, так, как ребенку рассказывают, почему солнышко по ночам уходит и возвращается уже утром. илья стоит неподалеку, а потому и не обязан в диалог вступать, но и пропустить мимо ушей шуточную перепалку не может. тем более, что подходит очередь череватого получать свой подарок. — лучше б ты, линка, мне песку в очи засыпала. — не дуйся, чери, могла бы и медузу в штаны подкинуть. в руках у череватого не ракушка, как у остальных, а камешек. нет, камень даже. в половину ладони, плоский и удивительно круглый, как будто лепили старательно. и красивый ведь, ровный, а у влада лицо такое расстроенное. пожалеть не получается, илья прыскает и улыбку не прячет даже. — зато выделился, — говорит он, поправляя пятерней непослушные волосы, — не такой как все, владик. радоваться надо. этой же ладонью илья потом прикрывает голову, потому что череватый щурится сердито и делает вид, что замахивается. — ось вiзьму и пiду, заебали вы меня все, — влад перегибается через борт и жалуется, похоже, воде. — отплыть еще не успели, можешь сойти хоть сейчас, — легко находится с ответом капитан. — а я и не говорил, що щас прямо. вези давай. потерплю вас ще трохи. илья скорее клешню целиком проглотит, оцарапает нежное горло, чем в эту чушь поверит. из уважения только не подкалывает, мажет взглядом по полоске голой кожи. по памяти вырисовывает то, что рубахой прикрыто, и вновь фейерверк родинок на груди и плечах видит. даже солью во рту отдает, как будто снова кончиком узоры корявые выводил. засматривается, словно впервые с владом встречается, и в какой-то степени это правда ведь. влада он узнает только сейчас. энергетика сильная, мощная. кажется, что теперь уже рядом стоять не получится - аурой череватовской отталкивать начнет. и мысль перманентная, колкая: перед ним бог. под покровом ночи понимание пришло, а сейчас — осознание. принятие. бог настоящий, морской. тот, кому илья молился за себя и за свою команду. тот, кто улыбается хитро, когда андрей искусанные ключицы замечает. — та-дам! — кислицын весельем загорается, со всей дури по плечу хлопает и гогочет, — хорошо ночка у нашего капитана прошла, ага? давай, колись, илюх! нет, владу все-таки стоило приложить его камнем. не насмерть, насмерть жалко, но чтоб до крови и хрипов болезненных. тогда бы на него глазели испуганно, взволнованно, а не игриво-ожидающе. как будто всерьез интересно, кто и с кем спит. возможно, интересно. возможно, потому что капитан никого близко к себе не подпускал. и, возможно, по этой причине младший юнга как-то лукаво стреляет глазками в ухмыляющегося череватого. — сам расскажет, если захочет, а если не хочет... — встревает лина, и для ильи скрип ее прокуренного голоса кажется манной небесной. — это все-таки личное, — поддакивает олег с умным видом. слава богу. — ...значит, заставим захотеть. не стесняйся, илья, все свои. что? джебисашвили переобувается быстро и непринужденно, во всех смыслах причем, и ловко башмак юры ногой крутит. делать нечего ведь, не женская работа корабль подготавливать, загружать трюм, расправлять паруса, вот и сидит себе довольная, в окружении ракушек. своей, причудливо изогнутой и колючей, ларионов неосознанно прикрывает метку на коже. у влада довольно сияют глаза. как знал, что до следов кусачих поцелуев дело будет, оттого так настырно к беззащитно выставленной шее лез. илье даже жаль становится, что в моменте страсть слепая рассудок не затуманила, не дала так же о себе напоминание на последующие дни оставить. а потом вместо жалости приходит вспышка непонятная, и она же вынуждает ларионова по матче расслабленно пройтись, плечи расправив, и бросить в воздух нарочито незаинтересованное: — было бы чего рассказывать. так, обычная ночь с обычной островчанкой. хотя нет, вру. — тц. ну давай, расскажи нам всем, як тебя комарик покусав. тут неожиданно включается олег, прыскает тихо и добавляет от себя: — большой какой-то комар. — та илюшка ще укус расчесал, видно же. пока видно только то, что череватый на всю субординацию как плевал, так и продолжает плевать. оно и понятно, богу смертному в ноги кланяться — дело последнее самое, но остальная часть команды о его происхождении не знает. видит только, как влад над капитаном подшучивает, скрестив руки на груди полуголой, чистой, нетронутой острыми зубами, и илью это бесит сильно. — просто комару нужно было меньше сосать. в список уморительных вещей выражение лица влада, который хочет, но не может полноценно возмутиться, определенно входит. илья отступает подальше, к штурвалу родному, и продолжает, глядя исключительно на кислицына, поднявшего эту тему. — тебе, андрюх, подобное и не снилось. и не приснится никогда, настолько хорошо было. может, в другой жизни и приударил бы... в конце концов, даже портовые девчонки так не могут. на последних словах лина кривится. илья и сам бы скривился, только мордашка череватого доставляет: брови густые вверх взмывают, правая изгибается изящно; губы в улыбку кривую складываются, так, что ясно сразу - подкол оценил. но проще всего, конечно, по глазам его настроение определить. по тому, как их поволокой затягивает, мутной такой, что хрен разберешь, о чем влад думает. а илье разбираться не надо — он этот фирменный взгляд вызубрил уже, прочувствовать успел. — господи, — бормочет отстраненно шепс, к диме склоняясь, — я как будто к родителям не вовремя в спальню заглянул. приглушенная вставка олега голову на место возвращает, остужает вскипевшую в жилах кровь. ларионову ни к чему отслеживать подозрительные переглядки, так что он закрывает тему и велит юре поднимать якорь. море зовет, и море вместе с ним сушу печально провожает, пальцами еле-еле перебирает. как будто разминает фаланги длинные, и только внимательный наблюдатель заметит, как с каждым взмахом грубой подушечки судно увереннее от пирса отходит. — ловкость рук, и нiякого мошенничества, — отвечает на красноречивый взгляд череватый. — знаю я твою ловкость рук, — илья не уверен, что хотел вкладывать двойной смысл в свои слова, но не противится ничуть, — получается, ты все время так... помогал? — ну, лишнего мне не приписывай, илюш. выражение чересчур скромное для такого хвастуна. для бога. для влада. влад из всех этих "чересчур" соткан как будто, и сейчас он задумчиво облака белоперые рассматривает. — не все время. приценивался спочатку, думав. и все-таки решил вас в штиль не оставлять, а то вы ж дурные, че вами донышко родное засорять. влад хохочет и подбородок трет в привычной манере. и в штиль хохотал, и врал, и сейчас врет. куда раньше над смертными сжалился, даже если не признает никогда. или признает, если илья носом ткнет в ту ночь особенную, первую самую, когда череватый на порог заявился, как к себе домой. илья и ткнул бы, да только вопрос появляется: а сколько еще таких ночей пройдет? и следом за первым второй: до острова креста несчастного, куда череватому надо зачем-то, успеют как минимум одну луну проводить, а дальше? разойдутся, как в море корабли? ни одну из мыслей ларионов не озвучивает. собирается, но крик женский с берега опережает. — это нам, что ли? — дима взмокшую челку назад зачесывает, лупит глазами на женщину, что им рукой машет. — а кому, блять, еще? — ощетинивается кислицын и с места подрывается, тут же запал теряя и неуверенно к борту подступая, — вера это. и правда, вера их внимание привлекает, зовет неразборчиво с такого расстояния. даже юбки приподнимает, чтобы в воду зайти по самые щиколотки. а андрей тормозит, каменеет и пошевелиться не может. может только моргать. — юра! якорь! илья соображает быстрее. так же неожиданно быстро стучит его сердце, словно это его объект симпатии к нему прибежал, а не андреевская влюбленность. а влюбленность ли? в любом случае, не ларионову решать. его задача приказ отдать да помалкивать, пока время утешать или разделять радость не придет. скорее приходит момент гордиться и безмолвно благодарить — "ласточка" не просто останавливается, но и будто назад подплывает, и тогда илья замечает, как влад опять изящно перебирает пальцами. — вера! — андрей вспоминает, что умеет разговаривать, и орет, что есть мочи, вцепившись руками в борт корабля, — вера! ээ, привет! солнце играет с медными волосами и влияние ослепительной улыбки сотниковой усиливает. та ладошкой глаза прикрывает, губы полные, ярко-розовые, прикусывает. — привет-привет, — неловко здоровается она, — и пока, видимо? андрей по-собачьи голову в бок наклоняет, улыбается тоже и вторит словам веры. кажется, не осознает даже, что говорит, и не грустит, когда произносит это тоскливое "пока". илья впервые такую изумительную опустошенность в черепной коробке видит, но не может осудить. разве что понимает. — а вы надолго? — вдруг спрашивает вера, — к нам еще вернетесь? кислицин даже не делает вид, что намеревается ответы на вопросы через капитана получить. отзывается молниеносно, вперед заваливается, сокращает расстояние на смехотворные сантиметры. — как только, так сразу! а что, ждать будешь? видно, перед командой храбреет, флиртует открыто. ларионов, если б андрея близко не знал, точно поверил бы в его непоколебимость. ну или если б не заметил, как от нервозности у андрея ухо само по себе дернулось. — а ты хочешь, чтоб ждала? — хочу, вер! — тогда буду, — вера обещает, кивает уверенно, — буду ждать, андрюш! тридцатилетнего андрея алексеевича, пронырливого и безбашенного пирата, уже давным-давно не зовут андрюшей. никто, кроме веры, которая в нем не пирата видит, а позавчерашнего и вчерашнего посетителя с глупыми, но добрыми глазами. левый, правда, все еще сине-зеленым отливает, тумак крепкий прилетел. — а я тогда хоть завтра приплыву, проверю, как ты меня ждешь! — андрей смехом заливается. чувство такое, что он хоть сейчас с ногами на край заберется, или вообще прыгнет, к сотниковой в объятия. еще илья мысленно с олегом соглашается, с фразой этой его про родителей. как будто при нем отец с матерью заигрывает, да так плавно и чутко, как в первые месяцы отношений и — одновременно — после долгих лет, прожитых вместе. — не нарвись там ни на кого! — напоследок советует, а может и приказывает вера, — до встречи, андрюш! и стоит до победного, провожает. обеими руками машет быстро-быстро, совсем забыв про платье пышное, и подол безнадежно влаги набирает, тяжелеет. андрей своими бы руками ткань бережно выжал, чтобы холодные капли по коже не мазали, и саму сотникову в дом теплый отнес, да хотя бы в кабак этот проклятый, и не за барную стойку усадил, а напротив. и сам кабак закрыл бы к херам собачьим, чтоб этот вечер им одним принадлежал. только ему, криво-косо ухаживающему за верой, и ей, спокойно принимающей эти кривые-косые ухаживания. "ласточка" вновь путь продолжает, отчаливает упрямо. андрею затылок печет, макушку, а он так и не двигается с места. смотрит, как постепенно силуэт миниатюрный совсем в крошку превращается, сжимается на глазах. — ты же сказал, что честь ее отстаивал. матвеев не в упрек говорит, а так, как факт обычный. и верно ведь, кислицын всей команде заливал, как плохие-плохие, если цитировать, охуели в край, а плохой-хороший андрей, если продолжать цитировать, весь этот ебаный сарай спас и верочке приглянулся. андрей оттаивает помаленьку, оборачивается через плечо. — да кого ебет, че я там уже сказал, димка. ты видел, че щас произошло? пацаны, блять! пацаны! ждут меня! и вопли влюбленной по уши девчонки до каждого доходят, абсолютно всех цепляют: тех, кто на палубе в это время стоял, и тех, кто умудрился образование потенциальной семьи проморгать. лина чисто по-женски помогает андрею более ласковые слова подобрать для следующей встречи, чуть ли не часовую лекцию проводит, а илья на правах лучшего друга хлопает по спине сильно, до вздоха рваного. немного мстит за себя, конечно, но по большей части безмерно радуется. кислицыну идет и улыбка тупая, и глаза-сердечки, и вот так, никого не стесняясь и сгорая под солнцем, о любви своей трепаться. о своей любви илья скорее под лунным диском шептать будет, чтобы только одни уши его слышали. с владом у них не любовь неземная, это слишком громко и наивно. чересчур.