Коллапс

      Око за око приведет к слепоте мира .

      Обеденный перерыв, пожалуй, самое прелестное время за целый рабочий день. Когда есть возможность спрятаться от суеты и круговорота бессмысленных переживаний. В такие моменты даже нарезки из сериала «Великолепный век» в тик токе, кажутся особенно захватывающими. Не смотря на то, что в этом видео происходит. Чонгук слышит заветное «дзынь», издаваемое микроволновкой и отрывается от книги. Со вчерашнего вечера она была эпицентром всего его внимания.       «Не все убийства одинаковы», написано на странице шестьдесят девять. Так звучит первый абзац второй главы, подзаголовка «Проблемы Вагонетки».       Об этом Чонгук прочитал вчера и это крепко задержалось у него в голове, прокручиваясь по несколько раз перед сном и по пробуждении. Если углубиться в смысл данного высказывания, не покажется ли, что речь не конкретно об убийствах? Возможно речь и о преступлениях в целом. Только вот что является полноценным преступлением? То, что задокументировано кем-то, вроде представителей власти и из раза в раз пропагандируется по телевидению? Хорошо, допустим так. Тогда отсюда следует вывод, что каждый представитель власти или лидер некоторой территории может смело выдвигать себя на роль властителя не только «собственного» куска земли.       «Людей в фашисткой Германии учили чувствовать, что они страдают, они жертвуют собой.» А это написано в главе перед заключением на странице двести пятьдесят семь. Чонгук подглядел совершенно случайно.       Если бы людьми было сложно управлять, такого умозаключения никогда бы не было. Война ли считается необходимостью терпеть горе или горем считается необходимость терпеть войну? В нашем мире, в пределах галактики Млечный путь и планеты Земля, нет ничего особенного. Вернее, ничего такого, что могло бы нанести больший вред, либо снизить его до минимума. И Чонгук убежден, что люди не обладают никакими способностями, люди одинаковые. Однообразные. Заурядные. Обычные. Почти у каждого пара рук и ног, да голова. Если рассуждать с точки зрения живых людей, разумеется. Все эволюционировавшие обезьяны. Ах да, эволюционировали не все.       На территории Южной Кореи сейчас активно обсуждается конфликт с Японией, а точнее островом Цусимой. Все наверняка наслышаны об этом туристическом местечке. Только вот с недавних пор это не райский уголок, а настоящий полигон. Там идет война, война, касающаяся, пока что, Пусанского пролива и сам Пусан непосредственно. Война за территорию. И как бы странно это ни звучало, но эта война очень выгодна с точки зрения политики. Любая война выгодна «верхам» и тут абсолютно не имеет смысла спорить. Пока что данные военные действия так и остаются между Пусаном и Цусимой. Туда отправляют пачками молодых корейцев, да и тех, что в возрасте не скупятся отослать. Полная бесчеловечность. И так, как мужчин используют в качестве пушечного мяса уже порядка десяти лет, демография в Южной Корее прилично упала.       Это приводит нас к следующим законам. Закон о запрете пропаганды однополой любви. Закон, покрывающий всех военных, что прибывают с фронта, и их деяния, насилие в сторону женщин. А так же некоторые законы, связанные с образованием, в которых четко и ясно сказано, что детей с пеленок нужно учить, что умереть за Родину не страшно, а мужественно. Чонгук усмехается этому абсурду, который развил в собственной голове путем мыслительного процесса и достает из своей сумки, что лежит на столе ложку. Книга так и открыта на коленях, верно ждет, когда к ней вернутся, однако ритуал перед принятием пищи скрестился с сумбуром полной околесицы. Не то, чтобы она в лишнем весе, скорее этот вид ей подходит. Будь она человеком, наверняка имела не высокий рост и очаровательные хлебные щеки.       Возвращаясь к своим мыслям, пока протирает ложку спиртовой салфеткой, Чонгук думает и о том, что случаи изнасилования сильно увеличились. Как ни странно. Теперь действует практически полный запрет на аборты. Жертвы насилия просто рожают от тех, кто над ними надругался. На этот случай у государства нашлось великолепное оправдание — денежная компенсация. Помогает ли это? Нет. Зато расфорсились подпольные клиники и бабки повитухи. И если делать аборты в первых более или менее безопасно, то что происходит в кабинетах вторых Чонгук боится задумываться.       К простому насилию добавляется то, что всему быдлу или людям тонкой душевной организации с высоким чувством морали развязали руки. Теперь подойти и избить парня с чересчур смазливой мордашкой совершенно легко, ведь в полиции всегда можно сказать «он же пидор». И этого самого парнишку на следующий день отправят на фронт без всяких разбирательств и следствий. Люди ведь врать не станут. И не важно, что у этого парнишки дома жена и новорожденный ребенок. Это, мать вашу, не важно. У него ноготь на мизинце был накрашен черным лаком. И никакого значения не имеет то, что это всемирный знак по борьбе с насилием. Чонгук невольно бросает взгляд на буквы в книге, которые состроились в чем-то, что поражает его разум в данную секунду:       «В рамках общественной дискуссии мы должны прекратить использовать термин «насильник» и «педофил» как синонимы.» Это написано на странице сто семьдесят девять в главе «Поймать хищника» и подзаголовке «Сексуальное насилие над ребенком неравно педогебефилия».       Чонгук громко захлопывает книгу и отшвыривает ее подальше на стол. В голове только возмущение, которое будто с током крови, помещенное в каждую частичку кислорода, разливается по кровяному руслу. Он долго смотрит в одну точку, концентрируясь на железных запчастях напольного оборудования торгового зала, а после принимается запихнуть в себя целую ложку риса с горкой, заедая жаренным мясом. Он включает телефон, решая, что эмоциональной нагрузки на сегодня достаточно, но видимо, с ним еще не закончили.       «Педофилия — это ведь просто выражение чувств к тому, кто только вчера научился ходить. В этом нет ничего опасного, это своего рода любовь. Это тоже выражение чувств, несмотря на то, что она ему годится во внучки. Мы должны нормализовать это, ведь это не является каким-то серьезным отклонением. Ученые не могут найти причину, по которой это происходит. Процесс, при котором люди осознают, что начинают возбуждаться от вида детского тела. Мужчина обходится с малышкой ласково. Тыльной стороной ладони проводит по мягкому животу, совсем детскому и даже пухлому. Девочке всего три года. Она назвала свой возраст, сидя в песочнице, пока отец отошел на две минуты, потому что звонок с работы отклонить нельзя. Потому что он врач неотложки. Мужчина не станет обижать это крошечное создание, он ведь и сам отец двух прелестных дочерей. Он позволял себе целовать их в губы, надолго задерживаясь, почти присасываясь к детскому рту. Хорошо, что дети ничего не понимают, а иначе как им объяснить, что в мире подобное нормально? Для их маленького ума это необъяснимо.»       После прочитанного говна на первом же видео в тик токе, Чонгук даже замирает. Щеки хотят лопнуть от перенаполнения, а к горлу подкатывает ком, словно даже желудочный сок не понимает этого бреда. Мужчина едва способен пережевать то, что напихал в рот. Челюсть похрустывает слева, наверное, собирается выпасть. Ну ничего страшного, боль причинённая этим процессом затмит невероятное жгучее чувство несправедливости, из-за которого он с размаху стучит кулаком по столу, продолжая усиленно жевать. Общая коробка зеленого чая шатается, падая с пластикового органайзера. Кружки издают характерный стеклянный звук, стучат друг о друга ручками, пошатываются. Немного отпускает. В ушах стоит мигающий шум, а перед глазами представление прочитанной картины. Это не сходится. Это не нормально. Так не должно быть. Таких людей нужно убить. Они не достойны жизни. Они и смерти не заслуживают.       Очередная говеная смесь, вываленная на листы бумаги, для которой нужно было вырубить порядка целого дерева, чтобы выпустить тысячи таких помоев, под названием «книга». Такие мысли приходят по поводу произведения в совокупности с текстом на картинке. Чонгук стучит по лбу кулаком и сворачивается пополам на стуле, в очередной раз замечая, с какой легкостью купился на кричащую обложку. Такой бред кажется настолько непостижимым, что живот скручивает при вдохе. Мужчина тяжело вздыхает и выпрямляется. Вытаскивает из шкафа пальто и подхватывает телефон со стола, книгу кидает по инерции в мусор. Он выходит из подсобки, отпуская тяжелую дверь хлопнуть, и оказывается пойманным продавцом, когда проходит вдоль рядов стеллажей с одеждой, мимо кассы.       — Чонгук, не могли бы вы мне помочь? — Девчонка останавливает его своим громким и достаточно твердым голосом.       — Да, помогите уж своим сотрудникам-инвалидам, — Чонгук сканирует взглядом это нечто — красное лицо, в меру упитанные мешки под глазами, съехавшая на брови шапка, потрепанный пуховик и прозрачный пакет из продуктового, в котором хорошо просвечиваются две стеклянные бутылки.       — В чем дело? — Мужчина тяжело вздыхает и становится за кассу рядом с сотрудницей, заглядывая мельком в экран компьютера.       Старший смены тем временем выкладывает ежедневный фотоотчет, периодически кидая взгляд на покупателя. Он только подошел к кассе, поэтому не имеет понятия о том, что вообще произошло. К тому же, желания встревать в словесную перепалку с подобными созданиям абсолютно нет. Чего не скажешь о Чонгуке и его умении выкрутиться, себе в угоду, из любой, даже самой паршивой ситуации. Он такие случаи воспринимает как испытания в игре.       — Мне нужен управляющий, — Выплевывает этот алкогольный кусок ржавого пепла и мокроты, подтирая обшарпанным рукавом куртки сопливый нос.       — Он перед вами, — Чонгук совершенно спокойно смотрит на хомо инсапиенс и выжидает хоть какого-то объяснения, о причине, по которой он все еще не курит на улице, пока холодный ветер ласкает его ершик на голове.       — Твоя продавчиха проводит махинации прямо у тебя под носом, братишка, — между этой и следующей фразой обезьяна издает грудной кашель, сопровождающийся сплевыванием ржавой мокроты в мятый платок, — На ценнике стоит цена на эти подштанники, — его обветренная рука с очевидной грязью под неостриженными ногтями небрежно хватает штанину, — четыре тысячи вон. А девчонка требует с меня тринадцать тысяч. — Комок из ткани и красной слизи отправляется обратно в нагрудный карман.       Чонгук смотрит на бесстрастное выражение лица Эмили, а после на ценник, на который сверху налеплена наклейка с носков. Мужчина взирает внимательно в кассу, сравнивает артикул предоставленной вещи и того, что высветилось на экране, пока Эмили показательно зевает. Она даже не прикрывает рукой рот, из-за чего можно разглядеть ее проколотый язык с тяжелым шариком на абразивной стороне. В носу маленькое колечко пирсинга септум, а на переносице по обеим сторонам торчат не большие камешки бридж. В следующую секунду она зачесывает назад черные волосы, длинной чуть выше лопаток и являет внутреннее красное окрашивание. Ее в данной ситуации вообще ничего не смущает. У нее все хорошо. Она лишь собирает волосы в низкий пучок и теребит одно из многочисленных колец в ушах. Ее глаза не выражают стыда или страха. Кроме длинных красных стрелок вообще ничего не заметно.       — Возникла какая-то ошибка, — директор магазина показывает ценник и отлепляет красную наклейку от носков, являя настоящую стоимость покупки, — Я так полагаю, что кто-то случайно перепутал ценники и наклеил не ту стоимость, — Чонгук говорит без какого-либо сожаления в голосе, ровным и тихим тоном, — Я решу этот вопрос в скором времени. Мы можем отменить вам этот чек, если у вас недостаточно средств для оплаты, — в ответ его встречает разъяренный взгляд налитых кровью глаз.       — По закону вы должны мне продать эту вещь за ту цену, которая указана, — он не смеет продолжать, оказываясь пристыженным Чонгуком, который на подобные манипуляции никогда не велся.       — Вы правы, так что давайте я просто посмотрю записи с камер и найду виновника. Подобная махинация карается тюремным сроком от года до трех, так что стоит заняться этим прямо сейчас, — мужчина замечает изменения в физиономии этого алкоголика.       Тот мечет глазами от Эмили, что стоит позади с, наверняка, ехидной ухмылкой, до директора. У того немного хмурые брови и волосы короче обычного, они не прикрывают высокого лба и точеных висков. Мужлан, пыхтя, смотрит на сотрудников еще минуты две, а после громко матерится и сплевывает прямо на стол кассы. Он уходит, совершая резкие движения. Чонгук молча отменяет чек и Еджун записывает его в журнал отмен. Из-за того, что все происходит в относительной тишине, старший смены нервничает.       В этой же тишине слышится выдох директора, который очень тихо ходит. Поэтому его отсутствие замечают не сразу. Определяют это лишь по хлопку подсобной двери. Меньше, чем через минуту раздается второй хлопок. Это означает, что Чонгук подкрадывается к кассе. Странен факт того, что он приверженец строгой обуви, на которой по канону есть какой никакой каблук, отстукивающий о кафель под подошвой. Но Чонгук ходит так, будто на нем домашние тапочки. Те самые, набитые приятной мягкой тканью, которая приглушает любые звуки соприкосновения с твердой поверхностью.       В руках мужчины одноразовая салфетка. Он сам каждую неделю покупает для всех пачку. Это очень удобная покупка. Как для него, так и для сотрудников. Больше всего ими пользуется Лия. Однако не по назначению, а чтобы убрать с лица жирный блеск. Эмили обычно говорит ей, что с лица надо убирать только следы бедности, то есть слишком явный недосып, а жирное — это когда случается изжога от картошки фри.       Чонгук молча вытирает то, что сделал старый варвар и помещает салфетку в маленький пакет, чтобы прочно его обвязать вокруг своей оси узлом и поместить в мусор. Все симптомы раздосадованного покупателя указывают на туберкулез, который, кстати, передается воздушно-капельно. Ржавая мокрота, кашель, цвет кожи. Все это является достаточно очевидными причинами, почему стоит немного беспокоится о себе и сотрудниках. И единственное, как мужчина может обезопасить себя и окружающих — правильно утилизировать отходы. Он вытирает свои руки теми же влажными салфетками, выходя из-за столешницы.       — Эмили, милая, присмотри за кассой, мы скоро вернемся, — на что девушка кивает и складывает пальцы в немом «окей».       Еджун тоже подхватывает ход его мыслей и бросает ручку вместе с журналом на кассе. Он выбегает из-за столешницы прямо за директором, ногой больно ударяясь о наполненный вещами рейл и тихо матерится. Эмили провожает коллегу громким смешком и приступает к оставленной ранее работе. Еджун направляется прямо в администрацию для того, чтобы сообщить о человеке, что примерно семь минут назад был у них в магазине. Директора он чуть позже догоняет на улице.       Чонгук выдыхает дым, ощущая горечь на корне языка. Это вовсе не из-за крепости табака, это от реальности. На вкус она настолько же ужасна, как все ее связующие. Тошнотворно и противно. Желчь так и дерет глотку, разъедает слизистую, отчего на глаза катят слезы. До безобразия непередаваемое чувство, которое знакомо абсолютно каждому осознанному составляющему общества.       Люди, чье поведение выходит за рамки и мешают мирно существовать другим людям должны быть истреблены. Они заслуживают целого распятья. И речь не о тех, кто удивляет своим поведением, а тех, кто безжалостно лишает жизни, оправдывая свои поступки инстинктами. Иногда очень хочется достать из-за пазухи автомат, сознание так и вырисовывает каждый винтик, фантомно умещая в руке тяжелое оружие. Прицелиться прямо в лоб и нажать до упора на рычаг, чтобы мозги этих ущербных созданий разлетелись по стенам красивыми пятнами. В такие моменты можно оправдать себя званием художника, который видит прекрасное. Это особое видение.       Чонгук кашляет от того, что поперхнулся дымом. Несомненно он никогда не стал бы поднимать руку на кого-либо другого. Однако, периодически возникает настолько ярое желание, что вены вспухают на шее. Еджун его ворох мыслей будто слышит, поэтому и кутается посильнее в толстовку. Они с Чонгуком уже давно вместе работают. Он хороший директор, коллега, с ним в принципе общаться приятно. Однако он входит в ту категорию людей, которых лучше не злить, а просто делать то, что просят. И не потому, что он кричать начнет, а потому что он просит о чем-то лишь раз. И если его просьба оказывается неуслышанной, он просто сделает все сам. А это наталкивает на чувство вины.       Причем Чонгук никогда не навязывал это, не пытался к этому привести, просто молодняк, который его окружает, вырос слишком травмированным. Они лишний раз рот открыть боятся и Чонгук понимает почему. Понимает, что люди его возраста не имели никого полового воспитания, что у них не было средств для того, чтобы вырастить здорового ребенка, что они сами заложники ситуации. Это именно те причины, по которым у Чонгука в сорок два года нет детей и жены. Зато есть четкие личные границы и абсолютное понимание собственных эмоций.       — Почему вы сказали, тому мужчине про тюремный срок? — Еджуну надоело молчать, — Это ведь не правда. Так зачем?       — Помогло же, — Чонгук чуть поворачивает к нему голову и улыбается.       — А если в следующий раз не поможет? — Куксится парень, почесывая запястье.       — Позовем охрану, — Пожимает плечами Чонгук, — Что там с поставкой? — Мужчина переводит тему, чему очень радуется Еджун, который было подумал, что они с Эмили чем-то разозлили директора, — Разбираете потихоньку?       Парень делает глубокую затяжку прежде, чем ответить. На нем огромная одежда абсолютно всегда. И, как успел подметить Чонгук, она исключительно серого цвета. Джинсы, кофты, футболки. Оттенки только разные. Спрашивать у Еджуна об этом было бы бестактно. Да и парень замялся бы и не ответил. Он очень ответственный и хороший сотрудник и не более. Он очень ранимый и слабохарактерный. Никогда не способен придать твердости голосу или возразить. Все его попытки походят на капризы ребенка, который не получает желанного. И с виду Еджун так и читается.       Вам, наверное, доводилось слышать, будто характер человека виднеется в его образе. В одежде, походке, телодвижениях. Так вот физиономия у Еджуна всегда напугано-тревожная. Брови заламываются кверху, если он с кем-то пытается спорить. Тело его худое и хрупкое на вид, а плечи узкие, хотя сам он высок и в совокупности выглядит очень гармонично. Но все еще бесхарактерно.       — Сейчас я разбираю, а после обеда Эмили будет, — выдыхает густой дым, чуть вытягивая губы, — Нам так по очереди проще, — не им, а Эмили.       Она в свою очередь характером невероятно сильна. На ее лице присутствуют приметные черты, а складка меж бровей образует четкое «пошел нахуй». Несмотря на темную одежду, выглядит она уверенно. Грудь ее не тянется вперед, а лопатки не стягиваются меж собой. Не старается выдавать себя за кого-то другого. Она среднего роста и комплекции. Движения ее четкие и как будто заученные. Говорит она не громко, но размеренно, будто соблюдая грамматические нормы, расставляя запятые. Она не визжит. Никогда надломно не повышает голоса в отличии от Еджуна — старшего смены, она просто говорит. Говорит и каждый раз ставит перед фактом. Она очень серьезно и в тоже время спокойно относится к работе. На нее можно положится. В реальной жизни она человек такой же серьезный, но более пропитанный ветреностью и легкостью, однако при том же характере. Чонгук знает, ему удавалось выпивать с ней. С Еджуном же только курить. И в этом есть разница.       — Отчеты выложил? — Чонгук тушит бычок и тянется за второй сигаретой, поглядывая на реакцию парня.       — Да, еще утром, — в его аккуратных руках с длинными, словно мокрые ветки пальцами, зажата типичная электронка.       Вроде бы нет ничего отличного в том, каким конкретно образом человек решится губить свои внутренности. Легкие на то и легкие, чтобы совершать газообменную функцию. Это первоочередная задача. Однако есть разница в том, чем конкретно люди решают себя убить. Есть сигареты, которые на шестьдесят четыре процента состоят из оксида углевода, на тринадцать с половиной процентов из угарного газа и всего лишь на один и восемь процентов из никотина. Остальные компоненты вроде меди, калия и цинка с натрием не играют столь важной роли.       И получается, что сигарета состоит из отборного дерьма и одной десятой компонентов таблицы Менделеева. Что касаемо жижи, которая собственно и являет нам дым. Основные компоненты это глицерин, пропиленгликоль, ароматизаторы и никотин. И здесь процентное соотношение будет зависеть от крепости того, что вы решаете курить. Процент ароматизаторов будет зависеть от выбранного вами вкуса, а глицерин он просто есть. И, что заметил Чонгук, изучая подобные вопросы, так это то, что люди, курящие сигареты всегда более сдержанные, более спокойные, более коммуникабельные. Почему это так он не до конца еще выявил, но как только появится время на это, он сразу же поднимет этот вопрос вновь.       — Там за Лией нужно было чуть поправить, — этими словами Еджун выводит мужчину из раздумий. — Она опять в документах по отгрузке налажала.       Чонгук манерно дергает головой и улыбается, почесывая большим пальцем нос. Его губы выдыхают очередную порцию дыма, а сам он щурится. Он не станет сейчас высказывать кому-то или кричать. В этом просто нет смысла. Чонгук пытался разговаривать с этими детьми, чтобы каждый из них хорошо выполнял свою работу, чтобы другому не приходилось делать в два раза больше, но все бестолку. Главный нюанс в том, что это по сравнению с Чонгуком они дети, а на деле уже давно совершеннолетние.       Лия часто забывает что-то сделать в документах. Она путает даты и ставит не там подписи. Однако со всеми остальными обязанностями она справляется просто отлично, поэтому увольнять ее резона нет. Еджун наоборот, отлично заполняет документы, но после него всегда найдется какое-нибудь дерьмо в зале в виде неаккуратно сложенных футболок или криво висящей вешалки. Пока они друг друга компенсируют, Чонгук будет закрывать глаза.       — А отгрузку кто собирает? — Мужчина тушит второй бычок и сует руки в карманы пальто. Не приятная погода сегодня.       — Эмили все собрала еще вчера после вашего ухода, — у Чонгука рабочий день до шести вечера. — Там всего пятьдесят восемь единиц было, она быстро управилась. Я примеркой занимался, — Еджун повторяет за директором, засовывая руки в карманы и оттягивая свою огромную зипку.       После обеда собирается основной поток людей. Примерка валиться битком. Чонгук только вздыхает тяжело, когда проходит мимо полного рейла и открывает для себя тяжелую дверь подсобки, куда мужики со склада заносят короба новой поставки с логотипом их магазина. Один из них походит на типичного представителя консерваторов. Их еще обычно их же дети бояться и меняются в поведении, как только понимают, что «глава семьи» дома. Эти самые дети очень рано взрослеют и понимают отца по одному взгляду, в силу страха. У второго мужика детей нет совсем. И нет, не потому, что он придерживается тех же принципов, что и Чонгук, а потому, что он, вероятнее всего, не способен обеспечить даже себя. Девушки ему не дают. Потому что выглядит он слишком неопрятно и даже мерзко в совокупности с едким запахом пота и желтыми зубами. На это умозаключение Чонгук морщит нос и заходит внутрь подсобки.       Он обязан присутствовать в моменте, когда привозят поставку. Нужно пересчитывать коробки, чтобы иметь точное представление, что склад нигде не объебался, и что их данные сходят с данными по факту. Еджун тоже мелькает внутри маленького помещения. Он сюда забежал за коробом с вешалками. Залетел подобно весеннему ветру, но не тому, что они видели на улице, и исчез, удерживая в руках коробку.       Эмили потихоньку наводит порядок в зале и весь ее эмоциональный спектр оценки действительности сузился до одного долгого и протяжного «бляяя». Девушка медленно оборачивается, боковым зрением заметив, как покупатели переебывают стопку аккуратно сложенных джинсов, которую она поправила две минуты назад. Иронично то, что этим покупателям на вид не больше двенадцати лет и то, что на данное действие они имеют полное право.       Клиент ведь всегда прав, «в плане вкусов» всеми игнорируемое. В такие моменты Эмили задается вопросом, а как собственно отреагировал бы их директор на подобные ситуации? Чонгук ведь вечно спокойный, уравновешенный, будто вывести из себя его вовсе невозможно. А потом девушка вспоминает, как мужчина однажды оставался с ними до закрытия под Рождество, потому что был слишком большой поток людей. И нет, его ничто не возмущало и не выводило из себя. Он, сохраняя лицо, разносил полную примерочную или помогал с уборкой в зале, аккуратно складывая футболки на место.       Девушка слышит грохот и вертит головой в поиске источника звука. Шум как будто с кассы, а это может значить только то, что Еджун снова уронил коробку с алармами, которая стоит под кассой. Эмили вздыхает как-то тяжко и спешит на кассу, чтобы помочь собрать все разбросанные детали. Она заворачивает за столешницу, перед этим пропуская перед собой даму, что стремиться рассмотреть аксессуары, и впадает в ступор. Перед ней на корточках сидит Чонгук. Брови его слегка заломаны и сведены к носу, в то время, как с руки капает алая жидкость. Рядом с ним вертится Еджун, который параллельно обслуживает покупателей и шепотом тараторит слова с извинениями. Парень, видимо, снова обронил коробку, что под кассой, только на этот раз там очень удачно сидел директор, который ставил свои подписи в документах по отгрузке. Судя по бумаге в его кровоточащей руке, документы придется перепечатывать. А Еджуну придется дать смачный подзатыльник за его ебанную невнимательность.       Эмили присаживается рядом с Чонгуком, принимаясь подбирать разбросанные алармы, и вдруг понимает, что разбросаны только те части, что с иголками. Ну пиздец. Девушка смотрит на Еджуна исподлобья и принимает из его трясущихся рук бинт. Это единственное, что было в их аптечке.       — Чонгук, вы не могли бы протянуть руку, я вам забинтую ее, — Эмили едва ощутимо касается крупного плеча и старается заглянуть в уже распрямившееся лицо.       — Чонгук, простите пожалуйста, я правда не хотел, — тараторит Еджун, практически в пол кланяясь, — Это чистая случайность, честно, у меня не было злого умысла.— всхлипывает парень.       — Заткнись блять. — Шипит Эмили под смешок директора, который вытягивает окровавленную руку, которая тут же оказывается перетянута бинтом.       — Еджун, перестань извиняться, я же понимаю, что ты не специально, — Чонгук все же разлепляет глаза, но звучит достаточно тихо, потому как бинт вызывает неприятное жжение кожи.       — Да, я правда не специ…— снова пытается начать свою тираду парень, как его вновь перебивает Эмили.       — Я сказала тебе заткнуться, — шипит подобно змее.       — Прекрати его затыкать, Эмили. Он просто пытается избавиться от чувства вины, — бинт наматывается немного неровно. Все-таки девушка не имеет ничего общего даже с базовой медициной. — Хотя о чем это я, ты ведь про такое не слышала. — Эмили на эту его фразу цокает и кривит лицо, слыша, как со спины пытается не заржать все еще обеспокоенный Еджун.       Чонгук поднимается, когда Эмили заканчивает с первой помощью. Колени предупредительно хрустят, давая понять, что такая резкая смена положения немного опасна. Но колени хрустят не у Чонгука. Это у Эмили, которой двадцать три. Повязка на руке получилась слишком многослойной и неаккуратной. По краям лоскутов торчат нитки, да и марля скаталась из-за сильного натяжения. Мужчина на это только ухмыляется и переводит взгляд на Еджуна, который обслуживает очередного покупателя.       — Думаю, вам стоит обработать рану, чтобы не было всяких…— Эмили, что стоит за компом и просматривает выручку, пытается назвать хотя бы одну причину, почему Чонгуку стоит.       — Инфекций, — подсказывает директор, на что девушка молча кивает.       Рабочий день Чонгука закончился двадцать минут назад.

🕷️🕷️🕷️

      Спирт. Чонгуку сейчас чертовски, просто невыносимо сильно, нужен гребанный спирт, иначе развитие «всяких», как говорит Эмили не маловероятно. У него глубокая рана от запястья до самого локтя. От такой царапины точно останется шрам. И просто промыть проточной водой и быть уверенным в своем физическом здоровье не получится. Магниты-то не первой свежести, иголки у некоторых ржавые. И точно сказать, была ли ржавой та, что рассекла ему предплечье — нельзя.       Чонгук тормозит на светофоре. На улице собрался густой дождь. Перед ветром не могут устоять деревья, так и поддаются невыносимо сильному потоку. Люди за окном ютятся кучкой на остановке. Некоторые смельчаки бегут прямо под ливнем, с которым даже дворники на лобовом стекле справляются с трудом. Чонгук прибавляет громкость на магнитоле, вслушиваясь в слова ведущего ради-передачи. «Скоро ситуация в стране улучшиться, как сообщает президент» — мужчина с этого как-то невесело усмехается и достает сигарету из пачки, чтобы закурить. Жжение в руке дает о себе знать и ни о каком спокойствии речи не идет в разрез с разодранной плотью.       Он привык к разного рода ранениям или ссадинам, однако вследствие некоторых обстоятельств его болевой порог вернулся к той самой точке, когда в три года плачешь крокодильими слезами из-за разодранных коленей. Обычно из-за падения с велика или самоката. Только вот свежая рана жжет так, будто первый ожег, который он получил в двадцать по обстоятельствам самостоятельной жизни и первой готовки. Кажется, что не имеет значения, каким по счету будет ранение. Боль не имеет накопительного эффекта, как бонусная карта. Списать бонусами не получится. И это как будто искренни печалит.       Зеленый свет помогает вернуться в реальность. Прийти в себя, восстановив сознание. Чонгук отпускает сцепление и газует сразу же переключая коробку передач на третью отметку. Сигарета в зубах так и пускает дым по салону. Открывать сейчас окно не самая лучшая идея, это мужчина понимает наверняка. Он только включает правый поворотник и сворачивает с главной дороги, чтобы припарковаться на пустой стоянке у небольшой аптеки.       На улице ни одного человека. Только промокшие крысы и студенты. С каких пор студентов не считают за людей? С тех самых, когда переживаешь эти «лучшие» годы жизни самостоятельно. Особенно, если ты ученик медицинского или юридического. Там сложно говорить о каких-то подработках в собственной сфере деятельности. И повезет, если родители понимающие и не станут вышвыривать за порог по наступлению совершеннолетия. Чонгук вот таким похвастаться не может. Ему очень часто приходилось ездить зайцем на метро, лишь бы остались хоть какие-нибудь деньги на лишний рамен или пачку сигарет. Квартплата дохуя дорого стоит. Особенно, если это съемная хата.       Если так подумать, он вообще не понимает как смог живым остаться в те времена. А если еще и учесть, что это было началом двухтысячных и дикая нищета по всему миру в связи с восстановлением стран после второй мировой. Перемены в виде разделения Республики на Северную и Южную Корею. Слишком много нюансов. Чонгук не помнит как он справился. Помнит, что подрабатывал в хосписе и это был его максимум до четвертого курса. Его жизнь сейчас значительно проще, чем двадцать лет назад и отрицать это нет смысла.       В аптеке совсем нет очереди. Удивительно. «И не единой предпосылки к данному стечению обстоятельств» — ехидничает в своей голове Чонгук. Фармацевта тоже не видно. Однако слышно, как девушка мило беседует с кем-то по телефону. Голос ее приятный. Хочется слушать, не смотря на фонетические ошибки. Чонгук костяшками стучит по столешнице кассы, не сильно, но ощутимо, чтобы привлечь к себе внимание.       — Все, я перезвоню чуть позже, — и правду девушка, хотя по внешности сказать сложно. Молода на вид. Она очень приятно выглядит, а ее голос очень сладко звучит, — Добрый вечер, чем могу помочь? — Она заправляет за уши длинноватую челку и слегка поднимает уголки губ в улыбке.       — Мне нужен чистый спирт, — у него совсем недавно закончилсь запас, — Три бутылька. — Он было потянулся в карман пальто за кошельком, но остановился и снова поднял глаза к девушке, — А, ну и зеленки столько же дайте.       — Ваш рецепт, пожалуйста, — Как-то неловко усмехаясь просит фармацевт, встречаясь с совершенным непонимание в глазах напротив.       — Рецепт на что? — Есть у него привычка вытаращивать глаза и смотреть пронзительно, будто сквозь на собеседника. — На спирт? — Случается это по причинам полного замешательства или ахуя. В данной ситуации он склоняется ко второму варианту.       — Послушайте, уважаемый, — Девушка опирается рукой на столешницу, другой нервно почесывая бровь. Чонгук этот жест знает. Люди так делают, потому что осознают, что пахнет жаренным, но думают над тем, как минимизировать урон и не столкнуться с агрессией в свой адрес. — Я не могу продать вам ничего, кроме, разве что, пластырей или ваты без рецепта, — Она рыщет рукой под кассой, доставая оттуда заламинированный листок бумаги, — Все, что можно посчитать лекарственным и/или антисептическим средством продается только по назначению врача. То есть, с рецептом. — Голос ее не выводит из себя, выводят слова. И не ее хочется ударить, а тех, кто это придумал.       — Прошу прощения, вы задерживаете очередь, — Слышится позади, но Чонгук это игнорирует и наклоняется слегка к кассе, дабы прошептать:       — И мы никак не сможем выкрутиться из этой ситуации? — Его бровь дергается не от попытки флиртовать, а от нервного тика, потому как боль в руке так и шепчет разорвать этот блядский листок и на кассу нассать. Мужчина это чувство не воспринимает также, как и беднягу в образовавшейся очереди. Да и столь смелый план выполнить не получиться. Заламинированная бумага так просто не порвется.       — Я понимаю, что вы имеете в виду, но все же желаю остаться законопослушным гражданином, — глаголет истину и взглядом стреляет куда-то в бок. Чонгук за ее яркими, на фоне зеленых линз, зрачками прослеживает и натыкается на камеру видео наблюдения. Там взгляд и оставляет, демонстративно поднимая рукав пальто отчего выглядывает окровавленный, неровно намотанный бинт.       — Мне правда очень нужен спирт и бриллиантовая зелень. — Девушка удивленно расправляет брови и почти незаметно корчиться от характерного запаха крови.       Она уже собирается раскрыть блестящие от бальзама губы для того, чтобы вновь отказать, но ее прерывают. Решением проблемы для этих двоих становится неаккуратно вырванный из тетради лист в клетку, на котором достаточно понятно, но не слишком красиво нацарапан рецепт. Два рецепта. И печать поверх подписи фельдшера. Девушка глядит открыто, открыто ахуевая с происходящего, на парня позади мужчины, который тоже засматривается на… На кого? На, получается, фельдшера?       Сначала в глаза бросается белый. Его дико много. Слишком дико. Белые волосы, белая одежда, белая сумка, белая обувь белые ресницы. Аура вокруг него тоже белая. Чересчур спокойная. Такая обычно окутывает в морге в совокупности с металлическим запахом. А металла на этом парне достаточно. На вытянутой прежде ладони, что сжимала огрызок с рецептами, а после скрылась в кармане потертой белой кожанки, невообразимое количество колец. Сосчитать их ситуация не предполагала. И некоторые ногти покрытые матовым лаком. Ашалеть, не белым. Черным.       Если постараться вглядеться в чужое лицо, то оно покажется слишком белесым из-за подведенных черным нижних век или быть может из-за темных синяков под ними. Ну или, на крайний случай, дело может оказаться в татуировке под глазом. В обеих бровях у него маленькие колечки. У самого конца. Септум в носу с таким же маленьким кольцом и симметричные гвоздики, соединенные цепочкой, на крыльях носа. В арке купидона примостился миниатюрный шарик. На нижней губе примерно такой же верхний и чуть крупнее нижний. Вниз по шее спускаются тонкие рисунки. Не человек, а музей искусств прямо-таки. Волосы слегка вьются, скорее всего от дождя. А голос низкий, наверняка от природы, а не ОРВИ:       — Самые дешевые слабительные, клизма и надежные презервативы, — из-за его невозмутимого лица не сразу понятно, что вообще происходит. Фармацевт будто выходит из этого транса длительностью в минуту, которую они с Чонгуком внимательно разглядывали этого парня. Из-за того, что фельдшер вдруг заговорил, обстановка чуть развеялась, — А, еще гематоген, тот, что с ежиком.       Девушка, собирая все названные парнем элементы, вдруг смущается и стопорит взгляд в экране компьютера. Натянутая тишина прерывается только звуками отсканированных штрихкодов. Чонгук же стопорит взгляд на нем самом. На его сощуренных глазах и взгляде в пустоту. В никуда. Обращает внимание на габариты сумки и предполагает, что в ней, скорее всего, рабочая форма, которую парень забрал со смены для стирки. На сумке висит пластиковый котенок, который спит лежа в корзинке. Брелок. Тоже белый. Как и некоторые татуировки на пальцах фельдшера, что упорно игнорирует или впрямь не замечает чужого любопытства и, приложив карту к терминалу, забирает все, что он же надиктовал. Теперь атмосферу разбавляет звук срывающейся с гематогена обертки и пожелание «всего хорошего» прежде, чем пластиковая дверь аптеки закрывается. Фармацевт в свою очередь говорит, что парень оплатил и спирт и зеленку.

🕷️🕷️🕷️

      Дома тихо. Тихо и спокойно. Обои не режут глаза и свет от лампы не разносится шумом в ушах. Чонгуку такое приятно. Ему приятен комфорт. Внутренний комфорт, который выражается в некоторых вещах, имеющих значение в его жизни. В том, чтобы книги стояли по алфавитному порядку. В том, что бы вещи в шкафу висели по цветам и длине рукава. В том, чтобы в дозаторе всегда было жидкое мыло с маленьким количеством антисептика.       Мужчина аккуратно снимает пальто и вешает его в шкаф. Делает он так всегда. Не зависимо от усталости психической или физической. Так делать надо и он будет. Ему так проще. И это комфортно. Когда-то давно его друг психиатр шутил о возможном ОКР, что вполне может быть правдой, но жить Чонгуку это никак не мешает. Так что психиатр со стажем пятнадцать лет может взять себе пропуск для похода в задницу.       Чайник победно свистит и пускает пар, когда мужчина щедро поливает свою рану спиртом. Не жалея и не сомневаясь. Он громко шипит и сжимает зубы до болезненного хруста челюсти, потому что спирт имеет свойство жечься. После спирта обмазывает зеленкой всю рану и наматывает аккуратный слой бинта. Подвывать и пыхтеть не перестает. Теперь повязка выглядит великолепно, без единого залома или торчащей нитки. Мужчина грузно выдыхает и откидывается на стуле. Шею немного ломит от долгого сидения в одном положении, а рука по прежнему жжется. Хочется бинты сорвать и зачесать все до самой кости, чтобы до самых нервных окончаний. Эти ебанные нервы мешают жить отрезками времени. Вроде бы здорово, что это некая защита и определение острых или горячих предметов. Но именно в таких ситуациях хочется вырвать и ядро и дендриты и проклятые аксоны. Чтобы раз и навсегда. Без боли.       Но будет ли человек человеком не испытывая боли? Душевная боль в буквальном смысле основополагающая морали. Морали и честности. При том, моральная боль никак не связана с нервными окончаниями. Скорее с нервными импульсами на коре мозга. То есть ток. И по сути каждый из нас не является полноценной личностью без ощущения физической боли, то есть раздрачивания дендритов, и мыслительных процессов, как ебанная розетка на двести двадцать вольт. Печальны ли эти выводы? Чонгуку они кажутся естественными и чересчур лежащими на поверхности и о том, что другие люди думают иначе, он, к сожалению, догадывается.       Мужчина выпивает чашку чая с лимон и принимает душ. Сегодня у них с тем самым другом, который психиатр, запланирована встреча. Они собираются оторваться по полной. И нет. Никаких блядских клубов. Для такого Чонгук слишком отрешенный от общества. За столько лет работы с людьми все больше понимаешь человека, который изобрел ядерное оружие. Ему больше по душе тихие бары, в которых очень мало людей по причине будней. Завтра вторник, то есть у Чонгука выходной и отличная возможность поспать чуть дольше. Но не переусердствовать, потому что ему очень важен его хрупкий режим, который на слове божьем так и держится.       Примерно также в баре держится крупная люстра. Она очень красивая, наделенная невероятной эстетикой. Однако крепление будто совсем не прочное. И не то, чтобы у Чонгука паранойя, скорее некая тревога. Не за себя, а за ту девчушку, которая на эту самую люстру пытается залезть. Ей на вид лет пятнадцать. Лицо только-только приобретает подростковые черты. Каким образом она попала в бар совершенно не ясно. Хотя нет, становится ясно, когда к ней подбегает паренек-официант и слишком долго разглядывает голые ножки, выглядывающие из-под коротких шорт, вместо того, чтобы спустить юную леди «с небес на землю». Куда смотрит охрана? А, понятно. Туда же, куда и парнишка. Только охранник позволяет себе закинуть хрупкое тельце на плечо и «придерживая» за бедра вынести чересчур опьяневшее тело из заведения.       — Что-то смешное увидел? — Стив говорит с неким акцентом, потому что билингв. У него отец американец, а мать кореянка. Вырос он на территории обеих стран. Все детство провел в Корее, а вот для обучения в университете пришлось уехать в Америку. Там поступить оказалось проще.       — Людей, — Чонгук улыбается как-то по-блядски и присаживается за заранее забронированный столик.       — Терпеть их ненавижу, — у Стива получается смешная физиономия из-за того, как сильно он хмурит брови и вытягивает вперед губы в отвращении.       — Ты просто не умеешь над ними глумиться, — теперь можно наблюдать, как та самая девчонка снимает туфли на высоком каблуке и швыряет по очереди в охранника с фразой «извращенец» и громким визгом.       Стив на последнюю фразу собеседника прихрюкивает и опускает голову, чтобы ладонями стереть с лица то, что он услышал. Никак не связанные между собой вещи, поэтому за этим действием следует его тяжелый вздох с придыханием.       — Не кажется ли вам, мой милый друг, что я и недолжен над ними глумиться? — А теперь девчонка подбирает свою сумочку с какого-то столика, забирает свои каблуки и, одернув на себе шорты уходит. Охранник, как и официант, как и весь остальной персонал в недоумении.       — Я не крещенный, чтобы мне что-то казалось. — Чонгук наконец одаривает друга взглядом. Впервые за вечер, — Кто я такой, чтобы богохульничать? — Этот камень в католический огород друга.       «Когда кажется, креститься надо» — так говорит Чонгук при любо удобном случае. Стив усмехается раздраженно и цыкает. При таком освещении кольцо на его безымянном пальце отражает свет ламп. Его дома ждет жена, которая сейчас укладывает детей спать. У него их трое. Самому старшему шесть. Он хочет быть полицейским. Пока он это аргументирует тем, что пистолет это круто. Среднему два года, он пока хочет только какать. Обычно по завершении сея процесса об этом узнают все в квартире. Даже Чонгук, который периодически к ним захаживает. Самому маленькому нет месяца. Он пока ничего не хочет. И Маргарет уговаривает Стива пойти за четвертым ребенком. Она очень хочет девочку. Почти также, как их старшенький хочет набор полицейского из супермаркета у дома, а средненький какать после кукурузы.       И со Стивом всегда очень выгодно куда-то ходить. Как минимум потому, что возвращается домой он не позже половины второго. А как максимум потому, что Стив его старый верный друг. Они на работе познакомились. Хотя по канону люди не продолжают общаться, остаются бывшими коллегами и мирно расходятся навсегда. Тут же случай иной.       Стив выпивает уже пятый шот. Всего их четырнадцать. Каждому по семь. Чонгук свои уже осилил, а вот его мочевой пузырь не совсем. Поэтому мужчина решает, что, наверное, пора прогуляться до такого блядушника, как туалет в баре, из которого буквально час назад выпроводили несовершеннолетнюю. Вернее, она сама ушла. Очень красиво причем. А теперь давайте поразмыслим над тем, что если бар это очень спокойное место, то что происходит в клубах? Представили? Чонгук тоже, оттого и поморщил нос, из-за чего меж бровей залегла складка, спускающая гармошку вплоть до переносицы.       Мужчина заходит в туалет, слыша непонятные шорохи. Хотя почему же не понятные? Тут все слишком очевидно, не очевидно то, почему это происходит в мужском туалете. Он приспускает портки и делает то, зачем сюда изначально пришел напротив писуара. Рука напоминает о себе неприятно похныкивая. Странные звуки на время прекращаются. Двое, что заперлись в кабинке будто замирают. Чонгук застегивает ширинку и подходит к раковине, чтобы хорошо промыть то, чем держал причиндал. Сначала моет ладони, потом намыливает тыльную сторону. Промежутки меж пальцев, скрещивает руки в замок. Потом натирает большие пальцы и кисти, щедро размазывая пену. В конце подушечками пальцев одной руки промывает середину ладони другой. Это называется профдиформация.       В туалете двое мужчин и они там точно не в шахматы играют. С учетом всей жестокости законов на сегодняшний день это слишком рисковый поступок. Чонгуку на самом деле похуй. Хотите трахаться, так делайте это дома, чтобы потом не жаловаться на обвинения в суде. С другой стороны, он абсолютно не согласен с действующими на территории этой страны законами, поскольку это минимум не правильно. Лишать человека возможности любить. Хотя, выражается ли любовь в умении как следует расслабить горло и стянуть щеки?       Мужчина сушит руки и его взгляд почему-то падает на щель меж дверью и полом кабинки. А в этой щели пара громоздких берцев с увесистыми цепочками. Чонгук вдруг понимает, что где-то сегодня он эти белые берцы уже видел и покидает туалет, мягко прикрыв дверь.       — Тебе помочь? — Стив поднимает немного квашенные глаза на друга, который пальцем указывает на последнюю стопку с алкоголем.       — Себе с поиском семьи помоги, — а вот это звучало двусмысленно.       Чонгук ведь сирота последние года двадцать два. Они от него отказались. Не родители, те, кто виноват в его рождении. Ну, потому что ему показалось, что стоит все-таки назвать причину, по которой у него нет девушки в двадцать лет. Потому что был парень.       — На алиэкспрес подходящего варианта не нашел, — Стив задерживает жидкость во рту, чтобы от смеха не поперхнуться, но все же проглатывает все то, чем наполнил щеки.       Психиатр утирает губы салфеткой и оставляет купюру в конверте со счетом. Чаевые там больше, чем чек. И нет, ничего плохого или хорошего в этом нет. Просто они постоянные гости в этом месте, поэтому и отношения с персоналом у них замечательные. Да и аванс приходил совсем недавно.       На улице прохладно, стоит едва уловимый туман и ветерок ласкает голени, пробираясь в промежутки между обувью и брюками. Погода явно улучшилась после недавнего «шторма», который сносил деревья и запирал людей дома. Стив вызвал такси и закурил, наблюдая за тем, как в приложении двигается маленькая машинка по маленькому пути к бару. Это займет не больше двух минут. Чонгуку придется ждать все двадцать, потому что в его приложении спрос повышен. Да и Стив живет чуть ближе. Это тоже объясняется тем, что у него есть семья. Чтобы его жена в любой момент позвонив и попросив о помощи, тут же ее получила безо всяких препятствий. Стив хороший муж и отец.       Они чуть отошли от заведения. Стив потушил сигарету ботинком, перед этим швырнув тупым жестом бычок на асфальт. Он записывает голосовое студенту, который проходил практику у них в больнице. Паренек остался на ночном дежурстве вместе с Мелиссой, которая заканчивает пятый курс и не совсем понимает, что паренек не очень-то осведомлен о том, как и что делать. Стив это прекрасно осознает, а потому спокойно разъясняет что да как. Чонгук так и пялится на вход. Делает какие-то личные выводы, статистику. Людей сейчас больше заходит внутрь, чем выходит наружу. Хотя это немного не понятно. Будние дни все же. Так что здесь либо молодежь, либо те, у кого график два два. Когда тебе до двадцати пяти, организм проще переносит бессонные ночи и алкоголь. Вот такие вот каноны.       А вот еще один канон — драки и потасовки около таких заведений. Из бара выходят двое. Вернее один выходит, а второй буквально летит за первым. Они прошли около двух метров и остановились совсем рядом со входом. Все это сопровождалось звоном цепочки на тяжелой обуви и стуком массивной подошвы.       — Ты не можешь просто так уйти после того, что между нами было! — Парень настолько громко это говорит, что кажется, будто это слышит еще и соседний квартал.       Второй силуэт, тот, от которого исходит фантомный запах металла и плоти, так и стоит совершенно спокойно. Его лица не видно, видно только неизменчивость позы. Может быть он что-то говорит в ответ, может быть он молчит. Ах, да, скорее всего второе, потому что:       — Теперь мы язык в жопу засунули? — Парень вскидывает руками, ярко жестикулируя, но трогать второй силуэт не смеет. Держит дистанцию.       — А тебе не понравилось чтоль? — Грубо и прямо. Без каких-либо объяснений, без попыток оправдаться и вести конструктивный разговор. Без ничего. Даже эмоций. Просто факт, так тихо озвученный, что едва различим. Даже его болоньевые штаны громче шуршат, чем низкий голос.       — Это за мной, — раздается над ухом. А картину с конфликтом теперь преграждает подъехавшее такси.       Стив протягивает ладонь, крепко сталкиваясь с ладонью друга и прижимает к себе за плечо, чтобы другой рукой пару раз увесисто постучать по чужой спине. Чонгука этот жест раздражает, но пару раз в неделю потерпеть можно. Тем более это же Стив, а не какой-то незнакомец, который с первой же встречи называет тебя «браток» и делает вид, будто вы с одного горшка встали. Да и какой смысл в этих «полуобъятьях»? Хочешь попрощаться, так сделай это по-человечески. К чему эти фривольности? Стив эту привычку из армии утащил. Они там все вот такие вот конченные.       — Ты ведешь себя как свинья! — Следует за закрывающейся дверью такси, которое скрывается за поворотом, увозя Стива к жене и детям.       — Я должен был оскорбиться с твоих дешевых высказываний? — Безликий силуэт на мгновенье озаряется маленьким светом. Он закуривает.       Его поза не выражает ни капли дискомфорта. Одна его рука прячется в кармане болоньевых брюк, которые не совсем подходят под такую погоду. Это не те утепленные штаны, которые нам всем натягивали в детстве, чтобы чего не надо не застудить. Это которые летом носят, чтобы создавалось больше простора между кожей и тканью. Плечи его расслаблены, чуть смещены вперед, а взгляд устремлен в асфальт. Он на собеседника не взглянул ни разу.       Чонгук мог бы предположить, что безликому силуэту может быть стыдно, но в таком случае люди стоят иначе. Они закрываются и не пытаются идти на контакт из-за собственной неуверенности в том, что делают или говорят. Здесь же человеку настолько фиолетово, что хочется подойти и спросить у бедного паренька, на кой хуй он со стеной разговаривает.       — Ты должен хоть немного заботиться о чужих чувствах! — Еще громче, чем прежде и куда эмоциональнее, будто от безысходности.       —Я никому ничего не должен, — Звучит спокойно, — И меня заботят чувства тех, кто проснулся от твоего крика во втором часу ночи, — силуэт поворачивает голову в сторону жилого дома, наблюдая как на третьем этаже включается свет.       — Ты можешь нормально со мной разговаривать? — Шипит зло, тон сбавил, — Хотя бы смотреть на меня во время того, как я пытаюсь вести диалог? — И замирает.       Курящий человек выглядит слишком ярко на фоне темноты, потому что его белая одежда поглощает все, что находится рядом. Он будто некое скопление энергии, совокупность атомов и прочих микрочастиц. Вокруг него почти звездная пыль тонкой мембраной. И его собеседник замирает, потому что это скопление на него смотрит. Потому что глаза его черные, пронизывающие. Потому что кроме своего отражения он в них ничего не видит. Потому что там непроглядная тьма и упрек от небес. Будто на землю было послано божество в таком обличии, чтобы никто и никогда не разглядел во тьме силуэта ангельского правосудия. И тьма вовсе не случайно приплетена. Все дело в ощущениях людей, которые не способны переваривать настолько мощную энергию именно в тот момент, когда этот человек на них смотрит.       Парень застыл в попытке хоть что-то сказать. Поза его стала скованной. Он колеблется. Ему не приятно и неуютно. А вот «темному» силуэту абсолютно никак. Он так и стоит с сигаретой зубах, вторую руку опустил в карман. Со стороны кажется, будто это действительно не человек, а очень хорошо проработанная скульптура.       — К чему этот спектакль? — Взгляд снова уводит в асфальт. И создается впечатление, будто тот прямо сейчас окажется расколотым надвое. А из-под глубин земли откроются врата в ад. Или, быть может, его взглядом можно было бы достать до самого ядра планеты.       — Спектакль? — Верещит громче прежнего, — Ты со мной трахался, а теперь называешь все это спектаклем? — Еще немного, и парень начнет рвать волосы на своей голове.       — Я не про секс, а то, что ты делаешь после него, — он как с ребенком разговаривает, — Ты меня отчитываешь, — Чонгук усмехается и наконец останавливается сбоку от темной фигуры. Парень оборачивается на него, собираясь открыть рот.       — Одолжите зажигалку? — А улыбка так и не сходит с его лица, потому что темная фигура все также таранит глазами асфальт.       Он роется в кармане, не суетливо, а медленно и размеренно, так словно он сейчас один стоит по среди подъезда и ищет ключи. Третье лицо, которое становится наблюдателем, теперь спектакля Чонгука, скрещивает руки на груди. Ему это все не нравится.       — Благодарю, — мужчина закуривает, тут же возвращая зажигалку кивнувшему темному силуэту и проверяет путь таксиста, который будет на месте через пять минут.       — Вы не могли бы отойти, мы хотим поговорить наедине, — все же высказывает свое недовольство парень.       — Это ты хочешь поговорить, я хочу только спать, — доноситься от ранее молчавшего темного силуэта.       — Ты ведешь себя отвратно, в курсе? — Уже не стесняясь снова кричит, — Ты даже имени своего не сказал.       — Для того, чтобы кому-то вставить, тебе необходимо знать имя? — Он демонстративно стряхивает пепел, замечая, как в глазах напротив проскользнул страх. Парень посмотрел сначала на Чонугка, а после снова на черный силуэт. Этот мужик точно все слышал, а значит, что вполне возможно донесет.       — Что за хуйню ты несешь? — А теперь он распускает руки, толкая силуэт за плечи назад. Тот как стоял, так и стоит на месте, не меняясь даже в лице. — Я пидор по твоему?       — Мужчин, предпочитающих других мужчин называют гомосексуалами, — парень слышит смех незнакомца и делает шаг назад, — Если пойдешь на меня стучать, я скажу, что ты меня изнасиловал. У меня есть свидетель, — он кивает в сторону незнакомого ему мужчины, — того, как ты применял ко мне насильственные действия и распускал руки. — Имеет ввиду то, что Чонгук видел, как этот парень толкнул силуэт в белом.       А сказать оказывается нечего. Ни одного аргумента. Это гребанный капкан и как из него выбраться не понятно. Здесь можно применить только одно действие из нескольких, которое бы отнеслось к решению конфликта — уход. И парень, что до этого голосил во всеуслышание просто уходит. Нет, не просто. Он покрывает матами «конченного психа» и «стремного мужика». И нет, он не стремительно перебирает ногами, он бежит так быстро, как только может.       Эти двоя так и стоят вместе, курят. Темный силуэт чуть оборачивается к мужчине и оглядывает его с ног до головы. Чонгук эту тьму в человеческом обличии запомнил еще из аптеки. Таких людей сложно не запоминать. Он буквально белая ворона. И нет, суть не во внешнем виде. Хотя он тоже играет огромную роль. Все же встречают по обложке. И если Чонгук выглядит достаточно обычно и не слишком запоминающмся, чем можно оправдать и то, что его лицо не слишком приметно, то человек напротив полная противоположность. Он носит белое, но никак не перекликается с чем-то простым. Опираясь на собственную цветовую теорию, Чонгук не понимает, как уложить в голове этот факт. Факт, что белый цвет никогда не означал невинность или легкость. Он всего пугал своей безграничностью и таинством, просто люди об этом никогда не задумывались.       И самое удивительное, что темнота абсолютно не так пугает, как белые просторы по причине того, что этот свет поглощает все. Даже чужие оскорбления и негативные эмоции, не теряя ресурса. От него совсем немного пахнет алкоголем и дезодорантом. Эти запахи хорошо скрываются за сигаретным дымом, который окутывает силуэт с головы до ног. Он им пропитал от и до.       Чонгук чувствует на себе чужие глаза и то, как черные радужки гуляют по его телу в поиске чего-нибудь примечательного, чем мужчину можно было бы отличить от серой массы и стандартных людей. Ничем. Он обычный. Ни пирсинга, ни тату. Даже волосы короткие, постриженные под ежик. Примитивный представитель социальных рамок и легкой дешевизны.       Взгляд этот Чонгуку тоже знаком. Причем очень давно. Он может в мельчайших подробностях рассказать о первом впечатлении, когда эти бездны впервые столкнулись с его карими. Вопрос в том, станут ли его поэму слушать? Судя по безразличию в лице напротив — нет, не станут. Даже близко. Тут правильнее уточнить, через сколько конкретно он окажется посланным.       — Почему не толкнули его в ответ? — Этот вопрос действительно мучал Чонгука несколько минут, которые он наблюдал за этими двумя. — Око за око. — Как бы аргументирует то, что сказал ранее.       — Око за око приведет к слепоте мира.— Тихо и спокойно. Очевидно. Не тривиально.       У него усталые глаза. Вид и он в целом. Выглядит так, будто с каждым сказанным словом из него выходит все больше энергии. Будто он питается солнечным светом, как калькулятор, а теперь, когда солнце зашло, он почти не работает. Это Чонгук просто не знает, что он такой всегда. Без перерывов и выходных. Не зависимо от время года, суток, дня в календаре. Иронично выходит.       — Такси ждете? Если нам в одну сторону, то могу подобрать, — Чонгук решил, перевести тему, чтобы разорвать наступившую тишину.       — Мы даже не знакомы, уважаемый, а за вами уже приехали, — спокойно басит темная фигура, топча носом берцев бычок.       — Так давайте познакомимся. Меня зовут Чонгук, — и протягивает свою крупную ладонь в ожидании рукопожатия. А парень глаза свои черные на него поднимает в каком-то недоверии и лицо едва заметно кривит.       — Чонгук, вы все-таки хотите на меня донести? — Тон ровный, как сплошная на асфальте. И прищур. Подозревающий прищур.       — Только пару раз отыметь, — мужчина пожимает плечами и дарит очередную улыбку.       — Лучше имейте совесть, — и уходит. Темная фигура разворачивается и уходит. Заворачивает за угол и слышит вдогонку слишком веселое.       — Тогда до встречи, парацетамол.       А после следует звук закрывающейся двери такси и то, как заводится машина. И тут у белого силуэта в голове вырисовывается вполне логичный и абсолютно оправданный своим появление вопрос: какой нахуй парацетамол? При чем здесь жаропонижающий препарат? К чему вообще появился этот мужчина и зачем у них завязался этот диалог? В чем смысл? Почему Тэхён вообще стал ему отвечать и почему на лице незнакомца была настолько снисходительная улыбка? Что за гребанный день? Развеялся после работы называется.       И самое стремное в этом всем, что его глупый мозг ни за что не погрузит в сон до тех пор, пока не найдет окончательных ответов на все поставленные вопросы. Пока все не будет разложено четко по полочкам. И как кстати приходит сообщение от Мелиссы с коротким, но удручающим текстом: «Пациет из 104 буянит. Я сама не справлюсь. Каин от страха закрылся в сестринской. Жду.» и пиздливый стикер хомяка с глазами блюдцами. Тэхён закатывает глаза и слишком тяжело вздыхает. Он ненавидит вторники. А сегодняшний начался один час и сорок пять минут назад.