Коллапс

«Сомнения это не сигнал к остановке, а признак того, что ты выходишь за пределы привычного.»

      С наступлением марта темнеть стало позже. Заметил это Юнги спустя неделю пребывания в весне. Ветерок приятно ползет по спине и голым пальцам ног, на обуви с открытыми носами. Не смотря на потепление, температура поднималась максимум до пятнадцати градусов, наказывая ходить в кроссовках или осенних ботинках. Юнги закрытая обувь не вайбит, как и носки. Неудачно наступая в лужу он лишь глядит на то, как крупная подошва шлепок скрывается в кашице жидкости и, не медля, идёт дальше. Сигарета меж губ издает потрескивающий звук, не заглушаемый рэпом в наушниках. Мужчина выхватывает новую из пачки и закуривает не останавливаясь.       Самоощущения на удивление хорошие. Прием ртути в целом не особо повлиял на его жизнь. Разве что пришлось потерпеть еще более заботливую заботу в лице Чикатило. И чего этот очкарик постоянно собой жертвует? Нет, на самом деле Юнги ему благодарен. Сам не был в состоянии даже умыться. С самого начала этих экспериментов с ним всегда кто-то был. Поначалу Хосок, когда была намерено рассечена губа на две части и хотелось посмотреть, как скоро зарастет без медикаментов. Потом Тэхён, когда проколол себе артерию на руке, чтобы наглядно убедиться в разнице венозной и артериальной крови. Ну и лет десять назад Сокджин появился. С ним: таблетки, отсеченный мизинец, удаление волос с помощью зажигалки. Еще трижды намеренно перенесенная ветрянка. Сначала пришлось от сына Хосока заражаться, потом к собственным племянникам пошел, а напоследок в детскую поликлинику. Ему до сих пор нельзя подходить к ней ближе, чем на километр.       Еще Очкарик наблюдал, как Юнги не ел, либо ел много. Слушал музыку сто часов подряд. Вырывал зуб мудрости на живую плоскогубцами и выдергивал ногти на руках ими же, чтобы узнать, на какой руке вырастут быстрее. Казалось, что на правой, потому что она ведущая. Оказалось также. Из ощущений на сегодняшний день можно отметить лишь приподнятое настроение, что является чем-то новым, необыденным. По этому случаю Юнги даже вышел из дома.       На плече ощущается лёгкое, почти невесомое касание, что выводит из мыслей. Он медленно, лениво оборачивается, встречаясь взглядом с ним. Тем самым, кого он хотел бы увидеть. На лице медленно расплывается улыбка наблюдая за тем, как парень перед ним жестом спрашивает зажигалку. Юнги заправляет один наушник за ухо и роется в карманах шорт ниже колена. Он противник сумок, все носит исключительно в карманах. В одну руку складирует ключи от дома, студии, гигиеничку, капли для глаз. Запасные проводные наушники, одноразовые перчатки, маска, там что овощечистка у него? Парень, наконец получая зажигалку закуривает.       Он успел осмотреть незнакомца с ног до головы. Гавайская рубашка яркого голубого цвета. Шорты, держащиеся на тазовых костях, судя по тому, как низко волочится мотня. Шлепки в такт верху на высокой платформе и расчесанные на икрах белые ноги с красными разводами. На голове у него что-то не понятное, держащиеся в мнимом порядке благодаря заколкам на затылке. Парень не успел рассмотреть со спины, но вроде там розовые бантики.       Он настороженно оглядывает незнакомца, возвращая ему зажигалку и собирается уходить, как тот вдруг говорит:       — Погоди, ты вот так уйдешь? — Парень даже оборачивается на человека, у которого на лбу светящаяся табличка «нарик» и выгибает вопросительно брови.       — А чо аренда зажигалок теперь платная? — Он не понимает, что происходит, бегая зрачками из стороны в сторону.       — Чо? — Хмурятся почти наигранно в ответ. — Нет. Хоть себе ее забери, — он швыряет зажигалку точно в руки парню и продолжает, — мы знакомы же.       — Это когда это?       — Мы нашли тебя в подъезде, ты же Кошка, — парень впадает в ступор, не понимая, как это комментировать. — Хотя не мы, нам сказал курьер. — Юнги убежден в том, что он достаточно понятно разъяснил о чем он. — Да и сказал он не «нам», а Чикатило, я тогда на сильных отходняках был.       — Под чем ты, я тоже такое хочу. — Усмехается знакомец, посильнее натягивая капюшон на голову.       В прошлый раз Юнги видел его в другой, более подходящей «кошке» одежде. Сейчас длинные волосы спрятаны под тканью черного капюшона худи, как и руки в карманах. Отросших седых корней не видно, лишь розовые пряди, что кольцами опадают на лицо. Вещи на нем просто огромные. Берцы все также длинные, с кучей переплетенных между собой шнурков. Юнги кажется, что также переплетены их судьбы. Он романтик. Не скрывает этого. Правда его романтизм никогда не длился дольше нескольких часов. До первого секса. Он рассматривает подранные штаны с потёртостями везде, где можно. И худи, что даже в плечах велико. На нем куча цепочек, иголок, булавок. Однако лишь на одежде. Аксессуаров на теле нет. Юнги проверял. Тело чистое.       — Чувак, я не знаю, какой эффект от хмурого, — парень облизывает сухие губы, пытаясь как можно конструктивнее послать нахуй. — Возможно ты ширяешься чем-то посерьезнее, но давай вот что. Я тебя первый раз в жизни вижу и понятия не имею, что тебе должен.       Юнги тяжело вздыхает и прячет в карманы руки вместе с вещами. Он вздыхает еще раз, снова закуривая. Парень внимательно наблюдает за тем, как мужчина поправляет свои заколки и задумывается над тем, почему решил спросить гребанную зажигалку именно у этого долбоеба. Вокруг же дохуя людей. Серых, обычных, ничем не примечательных. Надежных в своих ярлыках и том, что не заведут разговоров.       Они пустые, в них нет искры и быть может человечности. Это и не люди вовсе, а запрограммированные на карьерный рост и размножение животные. Такое вот у него мышление. Быть может дело в том, что подобное притягивает подобное. Мы окружаем себя тем, из чего состоим так? Неужели он настолько конченный в глазах окружающих? Хорошо, допустим. Но если он не конченный по собственным меркам, быть может и этот нарик вовсе не нарик? На этой мысли человек в голубой гавайке открывает рот.       — Слушай, наверное со стороны я выгляжу отбитым на голову, — Кошка ему кивает, заставляя усмехнуться. — Скорее всего ты подумал, что я торчок или что-то типа того, — и снова кивок, такой же уверенный и припечатывающий, никак не заставляющий продолжить, но Юнги продолжает, — но это не так. Я знаю, как выгляжу, у меня есть зеркало и понимаю твою реакцию. Да и не стоило, наверное, — «наверное?» кричит внутри парня. Просто не стоило, мужик, — так просто вываливать на тебя все это. Давай я упрощу все до нескольких слов. Будем кентиться? Меня зовут Юнги. — Улыбаясь заканчивает он, перекатываясь с пятки на носок.       — Я почти подумал, что был бы не против пообщаться, но ты сбил меня своими выводами. Спасибо тебе за это. Я пока плохо разбираюсь в ред флагах, но на ошибках учатся, — улыбка мужчины медленно покидает его лицо. — Нет серьезно, чувак, спасибо. Я так благодарен.       Парень разворачивается, уходя прочь. Он почти бежит. Почти, но не бежит. Просто прибавляет темп обыденной походке. А в голову невольно лезет образ. Этот чертов образ. Улыбка у этого Юнги такая, что вызывает сразу несколько чувств. Во-первых, подтверждение тому, что он абсолютно точно не адекватный человек. Адекватные люди так лучезарно и заразительно не улыбаются. Взрослые так тем более. Они в своих мирках варятся, как макароны, и не хотят выбираться за пределы собственной металлической тюрьмы. За всей этой скорлупой у них нет возможности разглядеть прелести наружности и хоть на мгновенье поинтересоваться, или стать объектом заинтересованности, себе подобных. Во-вторых, черт возьми, она не отталкивает. Эта психопатичная улыбка. Она широкая, десенная, совсем как у Чеширского кота. Индивидуальная. Не натянутая.       Сигарета давно забыта и выброшена на тротуар. Плевать он хотел на экологию этой страны. На этот материк. На эту планету. И галактику млечный путь. Насрать, абсолютно. Светофор загорается красным. До тату салона оставалось дойти жалкие десять метров. А сбоку вырастает знакомый силуэт в наушниках и с сигаретой меж губ. Парень хмуриться.       — Ты издеваешься? — Вслух задает вопрос он, удивляясь самому себе.       Юнги снова заводит за ухо наушник и выглядит в целом так, будто это его обычный вторник. Опустим тот факт, что сегодня суббота.       — О это заметно? — Его брови приподнимаются в почти наигранном изумлении. — Чудненько.       — Ты знаешь, что сталкеринг уголовно наказуем?       Светофор загорается зеленым, но парень не переходит улицу, а ждет этого сранного Юнги, который почему-то стоит на месте.       — Это сначала нужно доказать. — Он спокоен. Он так спокоен, что это выводит из себя.       — Я докажу. Ты себя в зеркале видишь, так? — Мужчина радостно кивает. Радостно, друзья. Он рад, ебанный рот. — Вот и представители закона увидят.       — Мой внешний вид ничего не говорит обо мне, — отмахивается, а после поворачивается, зажимая сигарету пальцами, оглядывая с ног до головы парня. — Как и о тебе.       — Я защищен законом от и до. — На третьем слове он делает акцент. — Если мы станем судиться, тебе не выиграть, поганый сталкер. — Последние слова почти выплевывает.       «Кошка» думает, что Юнги с ним хуями меряется. Юнги думает, что ему нравится непреклонность, при том некая сговорчивость Кошки.       — О как. — Вновь усмешка. Сладкая, приторная. Противная до сахарного диабета. — Ну и как это аргументируется?       — Чувак, ты идешь за мной.       — Я не иду за тобой, просто ты идешь туда же, куда и я. — Мужчина кивает ему на светофор, на котором снова загорается красный человечек.       — У тебя все хорошо? — По тону ясно, что вопрос риторический.       Это вопрос, ответ на который не требуется. Это значит, что человек возмущен и находится в точке глубокого негодования. А Юнги этот молчит. Улыбается дурачливо и курит. Ежится от мурашек, что проступили от ветерка. Весеннего, еще промозглого, но не горбится в желании согреться. Что у этого человека с терморегуляцией и где его обувь? Наушники на нем ахуеть сколько стоят. Это откусанное яблоко. Больше миллиона вон. Так где его обувь? Нормальная. Весенняя обувь. Об этом всем парень думал, выжидая ответа.       — Не, меня старшая сестра в детстве роняла, — мужчина крутит у своего виска и по нему становится ячно, что…       — Ты умственно отсталый? — Парень оттягивает руки в карманах, склоняя голову к плечу. — Аутист? Имбецил? — Юнги жест Кошки очень нравится.       — Хуже, — заключает он, срываясь перейти дорогу. — Бывший студент медицинского, — и улыбается, оборачиваясь, под шокированным взглядом.       Парень идет следом. Постепенно нагоняет и проходит внутрь тату салона. Это, наверное, совпадение. Люди часто пересекаются друг с другом по вторникам, но не помнят даже лиц, когда снова сталкиваются по пятницам. Лицо Юнги сложно не запомнить. Особенно в моменте, когда Сыльги, его мастерица и по совместительству учительница в ремесле тату, поднимается из-за стола. Делает она это медленно, придерживая татуированный живот, что выглядывает из-под майки. Она обнимает мужчину, оборачивается к нему спиной, а тот без лишний слов придерживает ее живот. На лице Сыльги тут же расцветает облегчение и улыбка. Довольствующаяся улыбка. За своим потоком выводов он не замечает, что губы Сыльги движутся в приветствии. Мысли о том, что нарик мог бы быть простым клиентом сразу отлетает далеко нахуй. А отмирает парень потому, что его замечает Бэкхён, который тоже тату мастер и у которого сейчас сидит клиент.       — О, Чимин, — он машет рукой парню, держа в ней тачку, — привет. Ты сегодня тоже бьешь?       А Чимин хотел бы набить одно конкретное ебало. Он переводит взгляд сначала на Ноён, увлеченную процессом забивания блэк ворка на ноге, потом на Сыльги, которая набивает рот бургером. Он не понимает, что сказать. После взгляд падает на Юнги, который массирует ноги его учительнице. Мастерице, у которой абсолютно одинаковое, просто идентичное, с Юнги лицо. Чимин впадает в ступор хер знает какой за день раз. Его очень сложно удивить. Он войну собственными глазами видел, спал с ней и даже испражнялся. Но вот эти люди его доводят до ахуевания.       — Ты чо встал там? Проходи, — подает голос Ноён, протирая салфеткой чужую ногу.       Парень отмирает, вспоминая, что Бэкхён вообще-то задал вопрос.       — Приветики всем, — а Юнги умиляется, перебирая пальцами маленькую стопу сестры на своей коленке. «Приветики»? — Пока на коже тренируюсь. — Он надевает на тяжелую подошву бахилы и закатывает рукава худи. — Сыльги, ты как?       — Сегодня полегче. Печень, к сожалению так сказать не может, — печень в целом ничего сказать не может, но от этого комментария Чимин воздерживается и радостно кивает девушке. — Так и не нашлось никого? — У Сыльги слишком сильно набиты щеки, чтобы она могла говорить чуть яснее.       — Думаю, всех отпугивает, что начинающий, — парень моет руки в маленькой раковине у входа, чтобы застелить рабочее место.       В студии все розовое. Ну, розовое и черное. Повсюду рисунки и эскизы. Столика регистрации нет, но есть подсветка, струящаяся водопадом на окне. Единственном маленьком, сейчас приоткрытом окне. На подоконнике череп. Раскрашен он разными оттенками розового и покрыт стразами. По окружности на убывание. Принтер розовый. Стоит на черном столе, У стены рядом с черной раковиной. Основного света тут нет. Зато есть звездочки на стенах. Они розовые. Студия называется «глэм». На Сыльги розовые кроксы, черная майка и нереально широкие брюки. Её джинсовая рубашка светло розовая. И если совместить название и внешний вид сразу становиться ясно, кто владелец.       — А ты ценник какой ставишь? — Подает голос Ноён, заставляя отвлечься от наматывания пленки на столик. Он розовый.       — Я не ставил ценник. Я же еще не мастер. — Сыльги давится и тут же хватается за стаканчик с колой.       — Так они поэтому и не идут. Ищут подвох, — усмехается Бэкхён. — Надо поставить хотя бы двадцать тысяч вон. — Чимин фыркает в ответ.       — Я не могу брать деньги за то, в чем не уверен. — Он разгибается и смотрит на каждого, кроме Юнги. — Люди платят за хорошую работу, чтобы «раз» и сделали качественно. Они эти деньги с трудом зарабатывают, а я набью какой-нибудь партак и умру от самобичевания, — тараторит он.       — Ты можешь начать с чего-то простого, — подбадривает Сыльги. — Тем более на коже ты же хорошо бьешь. — Чимин действительно хорошо бьет, но только на коже.       — Кожа — не живой человек. Он будет крутиться, вертеться, шикать, — перечисляет парень, стягивая капюшон с головы. В помещении жарко, потому что Сыльги мерзлячка. — В общем сложно все.       — А чо ему бить-то надо? — Интересуется Юнги у сестры.       Чимин очень хочет закатить глаза, потому что этот придурок сует свой нос куда не попадя. И не важно, что этого самого «придурка» в студии видят чаще, чем Чимина и с его мнением считаются. Ноён иногда советуется в эскизах, потому что беременную Сыльги трогать очень опасно. Особенно, если у нее выходной, что бывает не редко в связи с беременностью.       — Да что угодно, — Сыльги пожимает плечами, взмахивая стаканчиком с колой.       — Ги, какую-то конкретику можно? — Смеется мужчина, замечая, как завелась мастерица.       — Какая я тебе «Ги», ты чо совсем берега попутал, дед? — Вкупе с ее набитыми картошкой фри щеками это выглядит очень смешно. Прыснувшего Бэкхёна можно понять. — Мы выросли давно, сколько можно этих коверканий?       — Мне так привычней. — С особой нежностью отвечает он, поглаживая наманикюренный большой малец на маленькой, в сравнении с его, ноге.       — Привычнее тебе? У тебя имя тоже на «ги» заканчивается, я же тебе тут не «Ги», — Вскрикивает она, отнимая от брата ногу и упираясь пяткой в стул.       — Ну ты же старшая. — Наигранно хнычет он.       — То, что меня первее из пизды достали ничего не значит. Нас в один день зачали. Мы близнецы, блядь. — От всей этой тирады у нее даже растрепался пучок, а в уголках губ собрались крошки. Не смотря на забитые руки и живот она выглядит очень мягко и плюшево.       — Правильнее сказать двойняшки, мы же разнояйцовые, — от этой правки со стороны брата Сылиги замахивается и от удара ее удерживает только вопрос со стороны:       — У вас еще сестра есть? — Тихонько спрашивает Чимин, пока двое позади вместе со своими клиентами ржут в голос.       Клиенты, потому что шоу веселое, а мастера, потому что они это наблюдают каждый раз, когда брат Сыльги приходит.       — Маме нас двоих хватило вот так, — она подставляет ладонь к горлу в именитом жесте. — Ей его бы одного хватило с головой с этими припизднутостями.       — Это издержки профессии, — поправляет мужчина.       — Издержки профессии это когда я Хосоку бесплатно забиваю спину, потому что ты с ним за одну парту сел в средней школе, а ты шпилькой в розетку полез, потому что имбецил.       Чимин даже смеется. Не заметно, почти в себя. Какому человеку в себе взбредет в голову лезть в розетку? Никакому. Никакому адекватному. Возражать Сыльги Юнги не смеет. Она беременна, ей все можно. Вот родит, пройдет пару месяцев и снова можно будет драться за неровно поделенный ею сникерс. Они по миллиметрам до сих пор измеряют.       — Так старшая сестра это ты? — Догадывается парень. — Он сказал, его в детстве роняли.       — Роняли, как же, — она закатывает глаза и испепеляюще смотрит на брата. — Я не виновата в его тяге к саморазрушению еще с младенчества. Мама говорит, он постоянно падал с дивана, когда мы дрались на нем. — Она отмахивает, снова напихивая в рот картошку. — Когда, кстати, к ней сходишь? Ты понимаешь, что не можешь просто скидывать ей деньги и ходить довольным?       — Когда-нибудь схожу. — Юнги поворачивается боком на стуле и глядит на стену с часами. Розовыми часами на черных стенах. — Когда говоришь детей забирать из сада?       — Слышь чо, — снова повышает голос она. — Ты тему не меняй, да? Мама думает, ты сторчался, а ты даже не опровергаешь, скотина, — Чимин не специально стал слушателем всего этого. Он просто пришел на урок, ничего такого.       Бэкхён поднимается, а следом за нем так же надрывно смеющаяся Ноён. Они выглядят как парочка. Почти как парочка. Чимин думал, Ноён лесбиянка. Ну, потому что вы ее видели? У нее на голове стрижка пикси с фиолетовым отливом. По всему телу, скрывающемся в балахонах, татуировки и пирсинга столько, что в ушах уже нет места. А Бэкхён здоровый парень. Ростом выше ее почти на две головы, хотя сама Наён выше Чимина на пол. У Бэкхёна короткая, почти армейская стрижка и ярко фиолетовая футболка с персонажами мультика «Скуби-Ду». Они оба выглядят очень глазорежуще.       — Мы курить, — кидает мастер, хватая свою кожанку, что висит в прихожей. Висит она на картонной статуе человека-паука. Розового человека-паука.       — Не попади под руку, — бросает Ноён шепотом Чимину.       Кожанку Бэкхён накидывает на вовсе не узкие женские плечи и приобнимает Ноён, целуя висок. Его девушка курит крепкие винстон, а он не курит. Глядя на них сразу становится ясно, что они в отношениях. Причем в таких, наблюдая за которыми даже не завидуешь, а радуешься. За обоих. Ноён что-то рассказывает своему парню, привычно спокойно, вкрадчиво, тихо. Она смотрит на него так, как смотрят только на деньги. С любовью, нежность и нежеланием отпускать.       — А права тебе когда восстановят? — Эти двое уже сменили тысячу и одну тему. Вернее их все придумывает и начинает Сыльги.       — А меня на сколько лишили, не помнишь? — Чешет затылок мужчина, снова поправляя заколки.       — Это чо мои бантики? — Она возмущенно сюрпает колу, а звук разлетается неприятным бульканьем по студии. — Ты когда их спиздил?       — Мне Киса в прошлый раз прическу делала. Сказала волосы отращивать, потому что ей нужно будет тренироваться. Оказалось, это очень удобно.       — Не вплетай сюда мою дочь. — Скалится мастерица.       — У тебя сколько детей? — Врывается Чимин, который уже перевел трансфер на искусственную кожу и тихонько забивает эскиз. Знак мира.       По его подсчетам их было двое, вообще изначально был один. Чимин думал, Сыльги первый раз беременна. Она молодая, ей сколько? Около двадцати пяти на вид. Сегодня узнал про «дети», которые, предположительно в саду. Этим все усложняется. Вот еще о какой-то Кисе говорят. Кто им имена выбирал вообще?       — У меня двойняшки и тут один нахлебник засел, — она нежно похлопывает свой живот, под понятливый кивок Чимина. — Так чо с правами?       — Да я не помню, когда лишили. — Вздыхает Юнги, глядя на сведенные брови сестры.       — Я чо спрашиваю, — теперь она приступила к нагетсам. — Мы с Минхо успеем еще поднакопить, прежде, чем тачку нам брать?       — Да катайтесь на здоровье, — махнув рукой отвечает мужчина.       Когда-то Юнги лишили прав за вождение в нетрезвом виде. Ехал он правда на мопеде и упал рядом со своими апартаментами. Как ни кстати менты были за углом, соответственно штраф, лишение прав и ночь за решеткой. Когда конкретно это произошло не помнит ни он, ни муж сестры, ни сама сестра. Маме об этом говорить не стали. Машину Юнги отдал молодой семье, потому что им нужнее, а его самого Очкарик если надо катает. В общем-то и не надо. Он дома сидит. То эксперименты, то пишет лирику, тексты. А у сестры двое детей, которых Минхо с утра до ночи возит по кружкам, еще вон третий паразит уселся.       — Мы же не будем всю жизнь за твой счет вывозить, ты это понимаешь?       — Я все понимаю, Ги, — брови девушки сводятся сильнее, но Юнги не обращает на это внимания. — Новую куплю, чо ты паришься, в самом деле? Хотите вам куплю новую.       — Хорош деньгами раскидываться. Неизвестно, когда твоя слава кончится.       — Да какая там слава, просто мне повезло.       — Повезло ему, — подкрашенные глаза сильнее закатываются. — Ты вкалывал для этого столько, что ни о каком везении не идет речи.       — Ну пока все хорошо, — Сыльги всегда раздражало его это «пока». Все имеет конец. Всегда. Хоть она и не хотела бы, чтобы у него что-то кончалось. Он же реально классные вещи в своих песнях толкует. — Так что набить тебе надо, Повелитель кошек? — Юнги поднимается, вставая напротив кушетки, за которой сидит Чимин.       Парень смотрит испепеляюще за эту кличку и задумывается. С одной стороны, не хочется соглашаться, потому что перед ним клоун и искусный доводитель людей до точки кипения. С другой стороны он сам предлагает себя на роль поросенка. Чимину нужен опыт, ему нужен живой человек, согласный на все. А Юнги как раз не жалко, однако сплин в виде коварного насекомого не согласен с мыслью использовать любое живое существо за кусок мяса. У этого насекомого слишком ощутимые лапки и сосущий дерму хоботок. От неприятности выступают мурашки.       Человек не способен сбросить с себя базовых настроек без сложных, порой и отрицательных чувств, что маленькими постукиваниями дают о себе знать в области солнечного сплетения. По меркам «Повелителя кошек» это и делает человека человеком. Поэтому, несмотря на весь ужас одной из всадниц Апокалипсиса, он все еще остается слишком сентиментальным пацифистом, пусть и с резкий, даже острым характером. Решение дается ему сложно, приходящимся обдумывать целую вечность, когда для «торчка» прошло не более трех секунд.       — Какие-то пожелания будут? — Все же переступает через себя парень.       Юнги внимательно смотрит на него. На косу, что веревкой висит на плече, спускаясь к коленям. На чистую кожу, среди разрисованных храмов других мастеров ремесла. На покраснения в уголках крупных глаз. На слегка хмуры брови, волосяной покров которых покрывает и верхние веки. Красивый. Так кажется Юнги. Красивый, незаурядный, способный постоять за себя, уважительно относящийся к людям. Особенно уважительно относящийся к женщинам. Для него это важно. У него растет племянница.       Мужчина смотрит на почти до конца обведенный контур эскиза. Знак мира с красным пионом внутри. Выглядит вайбово. В его стиле.       — Вот это набьешь мне? — Указательный палец с обгрызенной кожей вокруг ногтя тычет на кушетку.       — Это мой эскиз, — отвечает Чимин, глядя исподлобья.       — Я заплачу сколько скажешь поверх твоей платы за урок, — его сосредоточенное и спокойное лицо заставляет согласиться и кивнуть.       Сыльги принимает еще одного клиента и ее забирает муж. Он зашел внутрь только для того, что бы показать Юнги видео, на котором Киса и Винс дерутся за горшки. Сыльги им разные купила, не подумала. Недавно начали их высаживать, приучая ходить по дому без подгузников. Два с половиной года личинкам, пора бы уже. Юнги же считает, что нет определённых рамок, в которые стоит укладываться, но сестра с ним не согласна. «Мои дети — мои правила. У кого матка, тот и прав». Аргумент бесспорный. Юнги вместе с мужем сестры ржет в голос, когда Киса замахивается на двойняшку, пока Чимин набивает ему контур, а сама Сыльги кулаком грозит Минхо. Он ее целует в щеку и подхватывает на руки, унося в машину. Малышарики заждались.       Бэкхён и Ноён уходят вместе. Ноён ждет его примерно сорок минут, читает новости о положении Пусанского пролива на сегодня. Читала вслух, чтобы разделить мурашки от ужаса войны. Они ушли через два часа после владелицы. Все вместе долго мусолили политику, молчал только Чимин.       В итоге остались только они вдвоем, официально знакомые полдня. Парень очень нервничал. Он просил Сыльги остаться присмотреть за его первым разом и она согласилась. Только Юнги, стоило Чимину начать, отправил сестру домой. Сказал, что уверен в Чимине и что сестра ему только мешает. Юнги обещал заплатить сверх урока, даже если Повелителю кошек не понравится то, что он набьет. Юнги в любом случае понравится. Он уверен.       Лежа на кушетке, пока ему бьют небольшую татуировку размером около десяти сантиментов на груди, он уверен, что получится замечательно. Ему плевать на перетопы, о которых говорит начинающий мастер, на все. Пусть хоть с ног до головы бьет, тренируется. Юнги же сможет поставить эксперимент по тому, как скоро начнет гнить кожа под заживляющей пленкой. Вот это очень ему интересно.       — Ты продашь мне этот эскиз? — Сквозь молчание в полтора часа спрашивает мужчина.       Он смотрел в потолок первые пятнадцать минут. Следующие смотрел на Чимина. На сосредоточенное лицо и растрепанные в длинной косе волосы. Потом на то, как парень снимает худи, оставаясь в футболке. А потом сбился со счета, рассматривая крепкие венистые руки с маленькими ладонями под гудение машинки. Вены набухли из-за того, что в помещении тепло. И все это рассматривание свелось к тому, что глаза застыли на на косточке около запястье. Хорошо очерченной венами и кожей косточке. Проваливаясь в сон он ни о чем не жалел. Чимин за это время успел выйти покурить, вернуться, размять затекшие ноги и спину. Проснулся Юнги спустя полчаса. Чимин точно не знает, просто мужчина в какой-то момент заговорил, поэтому он решил, что прошло не так много времени.       — Зачем он тебе? — Интересуется парень немного уставшим голосом.       — Он подойдет на обложку нового альбома.       — Ты музыкант. — Констатирует Чимин, не замечая на себе пристального взгляда. — Что пишешь?       — Да так ерунда, интересного мало. Я не очень популярный, но на жизнь хватает. — Он ни разу не скривил лицо за время, что ему забивают под кожу краску.       — На хорошую жизнь. — Поправляет парень, акцентируя второе слово.       — Да как хочешь называй.       — Так о чем пишешь? — Не то, чтобы ему впрямь интересно. Это так, чтобы размять язык.       — Так то и не объяснить. Давай к колонке подключусь.       Парень выпрямляется, замечая, как чужая кожа покрылась мурашками от холода. Юнги только сейчас осознает, что чувствовал теплое дыхание на себе, потому что Повелитель кошек находился так близко. Спустя недолгую минуту Чимин слышит знакомые биты. Слышит те песни, которые играют в его плейлисте и цепенеет. Ему очень нравится эта музыка. Исполнитель. Смысл, который заложен в этих буквах, сложенных в четверостишия.       — Ты Тощий? — Он замирает от этого сознания, а глаза его становятся больше. Единственный комментарий, который он может дать по этому поводу. Но что его волновало все это время и о чем он хотел спросить: — Почему Тощий?       — Друзья так в детстве называли. — Пожимает плечами мужчина, не находя в этом ничего такого.       Чимин все еще смотрит ошарашенно. Пытается продолжить, прийти в себя и приступить к работе. Время половина одиннадцатого. Юнги за это время ни разу не вставал с кушетки. Не ел, не разминал тело, не говорил. Он полтора часа молчал, не нарушая личного пространства, боясь спугнуть чужую сконцентрированность. Полтора часа, друзья. Так он еще и Тощий. Тощий, чьи песни крутятся в чартах по несколько недель. Да, он далеко не связан с премией Дэсан, но его песни это то, что однажды спасло восемнадцатилетнему мальчишке жизнь. Тексты с кучей грязных словечек и шквалом неуместного в повседневности мата. И лирика под стать. Резкая, грубая, четкая, без намека на бантики в густых длинноватых волосах.       Парень никогда бы не подумал, что свою первую татуировку он будет набивать именно этому человеку. Это же такая околесица. Неуверенная, с толикой стыда и непринятия ситуации посредствам того, что это поражает даже собственное воображение. Если до этого Чимин старался, потому что уважает чужое доверие, то сейчас он делает это еще более усердно, потому что:       — Ты мой кумир, — почти шепчет он.       — Серьезно? — Даже удивляется Юнги. — Ты слышал мои песни? — Он будто не верит в это также, как Чимин не верит в то, что делает.       — Я уже года четыре все песни слушаю. Мне нравится смысл последнего альбома, что смерть как начальная точка жизни, однако это не стоит обращения к самосуду, — его глаза заинтересованно поднимаются на мужчину всего на мгновенье, ища в них схожесть мыслей.       — Самосмерть в целом достаточно спорное решение, — отвечает он. — Не думал, что люди заглянут так глубоко в восприятии моих текстов.       Чимин облизывает губы, заставляя себя промолчать. Если он сейчас начнет рассказывать о каждой песне своего кумира ему же, они отсюда до завтра не уйдут. Парень очень долгое время находил спасение в той музыке. В том, что конкретно через них говорил автор людям. И Чимину так хотелось бы прослушать заново и обсудить каждую с создателем. Рассказать о собственных чувствах, о том, что он думал и переживал в каждой прослушанной строчке.       Они заканчивают через час. Чимин отнекивается от денег, о которых говорил мужчина, но тот остается непреклонным. Они прибираются и закрывают студию за обсуждением ухода за тату. Юнги сам вызвался помочь в уборке и забрал с собой весь мусор, который накопился за день. У всех здесь работающих негласное правило — мусор выносит тот, кто уходит последним.       — Твое предложение кентиться все еще в силе? — С почти слышной неуверенностью в голосе спрашивает Чимин, натягивая капюшон худи посильнее. На улице холодает. — Просто я решил согласиться.       — Только если продашь свой эскиз. — Юнги снова улыбается, протягивая телефон. — Номер запишешь?       Вечером Чимину приходит уведомление о поступление на счет четырехсот тысяч вон. Половину ему в карман, как полноценному мастеру за сеанс, другую Сыльги за аренду. Вместе с деньгами сообщение «буду носить с особой бережностью» и смайлик в виде рук, что образуют сердце. Чимин закатывает глаза на этот жест со стороны клоуна и искусного доводителя людей до точки кипения, но на сообщение отвечает «все для тебя». Без смайликов, скобочек и сердечек. С точкой в конце предложения, написанного с маленькой буквы.       И все же крохотная, почти незаметная улыбка появляется на его лице, когда он готовит себе и Матильде ужин, подпевая любимой песне из последнего альбома Тощего, выпущенного два года назад. Того самого исполнителя, которому он только что отправил совершенно сухое сообщение.

🕷️🕷️🕷️

      Мятые простыни и незатейливые движения приводят к разрядке. Пьянящее ощущение довольства и мимолетного чувства, будто тебя нет. Нет ни тебя, ни твоего тела, ни твоего имени. Ты не существуешь. Ты — мираж. Чья-то галлюцинация, вызванная кислородом. Результат чересчур развитой фантазии человека с высоким уровнем эмоционального интеллекта, который в пик своей гедонистической комы создал кого-то с помощью клавиатуры, подключенной к монитору. Кого-то близкого к своим идеалам. И видит он его в тебе. А тебя нет. В такие моменты приходит мысль, будто твоя жизнь ничего не стоит. Ты ничего не стоишь. Тебя еще не зачали, как твоих родителей, их родителей и их родителей.       Тэхён тянется к сигаретам на тумбе, удобнее устраиваясь на кровати и утирая рот. Парень, что до этого седлал лицо, наконец слезает с его груди, плюхаясь рядом. Он жмется ближе, наблюдая за тем, как фельдшер закуривает.       — Не трогай меня, — звучит хриплое, почти ядовитое.       — Ну что ты всегда такой колючий? — Минсок улыбается, не реагируя на негатив и все же окольцовывает руками вспотевшую шею.       Парень медленно убирает от себя чужую руку и глядит в потолок обдумывая. Что обдумывает, сам не до конца понимает. Об этом еще не задумался. А нет, уже задумался. Забавный факт. Во время ухода за собой, когда на лицо наносится крем, а от тебя пахнет гелем для душа с мыслью, что сейчас в чистой одежде уляжешься на свежие простыни, точно такой же результат, как от полового акта. Дофамина вырабатывается примерно одинаковое количество.       Времени на первый вариант у Тэхёна нет. Разбитая кружка так и валяется кривыми осколками, присохшими к ковру из-за кофейной лужи. Помнит ли он об этом? Временами. Даже после секса, казалось бы, организм должен был хоть на минуту заглохнуть и привести в сонливое состояние. Единственное к чему приводит вся эта ситуация — раздражение и желание как можно скорее уйти, потому что Минсок снова лезет обнять, а Тэхен тихо вздыхает.       — Сколько мы уже знакомы, а? — Звучит с улыбкой, но парень не оборачивается, чтобы утвердиться в этом.       Они знакомы в сумме лет пять. Вместе учились в колледже. Минсок на другом факультете. У них изначально все было построено вокруг секса и Тэхен сразу озвучил свою позицию: либо постель, либо жизнь. Минсок выбрал постель, Тэхен не сопротивлялся. Он не виноват в том, что люди считают соитие при знакомстве ключевым для построения здоровых отношений. Тэхёну нужна конкретика, ему без серьезности не идет. Вернее он идет в комплекте с чрезмерной педантичностью и четкими фразами, озвученными через рот. Он ни за кого решений не принимал, менять не надеялся. Не видел смысла и по сей день не видит. Если человек, слушая его не улавливает сути, они с этим человеком дальше уже существующего не продвинуться. А если, говоря человеку о том, что солнце это звезда он слышит переубеждения, то тратить свое время даже на нахождения с ним он не будет.       Ему в принципе нет разницы, какие эмоции на чужом лице. Сейчас, после резких слов. Завтра, после уже очевидного его действия. Он не понимает, к чему все эти фривольности со стороны партнёра. Они не состоят в отношениях, они не любовники, они просто трахаются. Так зачем развозить эти сопли? Тэхен ненавидит, когда его трогают посторонние. Он ненавидит даже то, что его в принципе трогают. Это грубое вторжение в личное пространство должно нести характер порицания, а не одобрения. Поскольку дотрагиваясь до кого-то мы вносим свои ощущения в чужие. Делимся мурашками, температурой тела. Это интимные, чем секс. Это другое, как вы не понимаете?       — Сколько раз я просил не трогать меня? — Вопросом на вопрос отвечает он.       Минсок нахмурился и отпрянул. Его уши покраснели от неловкости. Тэхен всегда такой: прямой, как танк. Иногда кажется, что он, как машина из будущего. Новое, ещё не придуманное людьми оружие покруче Т-34. На таких в любой войне можно будет выиграть. Потому что он в своей твердости и четких личных границах дойдет куда угодно. Достигнет любой цели. Доползет до севера без ног.       — Что между нами, Тэхен? — Все же вырывается из чужих уст, а фельдшер невольно закатывает глаза. Приплыли.       — Секс. — Выходит четкое вместе с дымом.       — Мы знакомы столько лет, но ни разу не проводили время вместе. — Минсок, наблюдая за тем, как фельдшер медленно поднимается с кровати, ощущает поступающую тошноту.       Он всегда приходит, кончает, моется и уходит. Минсок не знает о нем ничего. Знает, что он предпочитает быть верхним, что не ест приготовленное не им, работает по профессии, без уточнения в какой сфере, и никогда не остается на ночь. По поводу последнего говорит: «мне на работу» или «не могу спать вне дома» или «нужно подготовится на завтра». А куда готовиться, Минсок не знает. Потому что Тэхён чаще всего молчит, либо отвечает односложно, еще реже смотрит в глаза. А если смотрит, под тяжестью опущенных на подкрашенные веки бровей, хочется спрятаться. От этого взгляда ломит кости. Минсок уверен, что таким взглядом смотрели те, кто в средневековье лишал головы королей великих империй.       — Как это не проводим время вместе? — На секунду парню показалось, что сейчас Тэхён скажет что-то, что даст надежду. — Мы трахаемся, — но нет, он не из тех, кто даёт пустые надежды.       И говорит он все время так… Не подобрать конкретного слова. Его голос пустой. Слова вежливые, почти дежурные, но режут они настолько неприятно, как если до крови поранить подушечку пальца бумагой. В нем нет эмоций, чувств, даже души. Составить его психологический портрет невероятно сложно, потому как кроме внешности в нем нет ничего, что отличало бы от серости общества.       А он, черт возьми, красив. Красив, как ангел, несмотря на вульгарность пирсинга и тату на лице. Не смотря на металлические глаза с плотностью осмия в них. И это пугает. Заставляет нервно облизывать потрескавшиеся губы и ежится, пряча тремор рук. Его кожа почти светится в кромешной темноте комнаты. В прямом смысле светятся крылья на спине. Под ультрафиолетом краска, наверное, выступит еще ярче, являя более точный рисунок. В религии ангелов описывают словами нечеловеческой доброты и милосердия. Те, кто укажет на верный путь и пройдет его с тобой до самого конца, не отпуская руки. Этот ангел не шепчет даже твоего имени. Он будто не дышит.       У него крепкое тело, мышцы, перекатывающиеся под кожей на широкой спине, когда он аккуратно поднимается на ноги, чтобы собрать свои вещи. В его сумке всегда есть чистые носки и белье. Он вытягивает их, выпрямляясь, сокращая расстояние лопаток между собой. Волосы его беспорядочно вьются, своей белизной отражая свет с приоткрытого окна. Как усердно он высветляет их? С какой периодичностью? Мясистые бедра, крепкая задница, умелые руки. И все покрыто чернильными рисунками. От его вида во рту скапливается слюна в желании всего обласкать. Но вместе со сладостью кончик языка ощущает горечь. Тэхён его никогда не будет. Тэхён ничьим никогда не будет. Его либо гнобят, потому что бояться, либо обожают до дрочки и стертых ладоней.       — И все, между нами больше ничего? — Подаёт голос Минсок, замечая, как светящийся силуэт направляется в сторону открытой двери.       — Ну, — он проводит пальцами по животу, — твоя сперма ещё. — Не долго думая, отвечает белый ангел, показывая ладонь и выходит.       В тишине квартиры слышно, как включается вода. Как капли с треском бьются о плитку под красивыми ногами с длинными пальцами. Внутри Минсока тоже что-то с треском бьётся. Быть может, надежда на то, что он хоть когда-то, хоть в своих мечтах будет с этим человеком? Он уже давно не мечтает об этом. Со всей этой красотой ярко ощущается и холод. Его тело горячее, почти вулканически жаркое, в то время как глаза… О эти черные глаза. Бездны, в которых грех не утонуть. Они соблазняют угольной тьмой и отсутствием радужки и ровно настолько же притягивают безразличной раздраженностью. В них бегущая строчка «вы мне не интересны». Но так хотелось обмануться на подольше.       Тэхён заходит в комнату одетый. В неизменно белых джинсах и широкой футболке. Кожанка висит в прихожей. На ногах у него розовые носки с котятами и именно они заставляют улыбнуться, может быть не все потеряно? Он знает, что ничего и не находилось, чтобы теряться, однако почему-то продолжает себя закапывать:       — Я дождусь хоть каких-то откровений?       — Хочешь откровений. — Понятливо повторяет Тэхён, взглянув на потолок. — Я хочу на денек сдохнуть, вот тебе и откровение. — Он даже не посмотрел на человека, что задал ему вопрос.       — И ты просто так уйдешь домой?       Тэхён оставляет в покое свою сумку, закидывая ее на плечо. Он путается пальцами во влажных волосах, стряхивая крупные капли. Лицо его не меняется совершенно с момента, как он переступил порог.       — Что значит, просто так уйду домой? — Следует вздох. Не тяжелый, дежурный. — Я на работу вообще-то. — Он тянется к Минсоку, который на мгновенье перестал дышать. Он ощутил теплое дыхание на себе и ласковое касание. Однако правда ощутилась ещё тяжелее, чем если бы Тэхен все же приласкал. Фельдшер забрал свои сигареты с тумбы и сунул телефон в задний карман джинсов.       — А потом? — Растерянно спрашивает парень, глядя такими глазами, что посмотрел бы он на себя в зеркало, точно заплакал.       — А потом на учебу.       — Я про нас, Тэхен. — Он не хнычет, Тэхён такое не любит. Говорит сдержанно и по делу. По фельдшеру видно, что сегодня он не будет терпеть ничего. Никогда больше.       — Никаких нас нет, Минсок. И не будет.       Это означает, что все закончилось, что Тэхен все закончил. Это один из немногих раз, когда Минсок услышал свое имя из чужих, малоподвижных губ, никогда не тянущихся в улыбке. Правосудие в человеческом лице свершило собственное деяние, дарующее разочарование очередному смертному. Такому же, как оно само.       Улица встречает прохладным ветерком, но не тем, что вызывают желание зайти обратно в подъезд. Этот спокойный, прямой, приятно заползающий по одежду и щекочущий покров. Кожанка накинута на сумку, из-за чего татуированные руки покрываются мурашками. В ушах тихий звон. Прогретый за день воздух понемногу приобретает суровые ноты вперемешку со свежестью и остатками зимы. Кожанку лучше накинуть, но после горячей воды, что распарила донельзя, этого делать не хочется. Хочется закурить и плотно поесть, чтобы после улечься в кровать на долгие пятнадцать часов и с закрытыми глазами быть невидимкой для окружающих.       Странная штука этот ваш сон. Физически ты все еще здесь, на планете Земля. В памяти и сознании других, тех, что видят тебя ежедневно людей. Ментально тебе, лично тебе, глубоко безразлично, что там с этим самым «физическим». Важнее то бессознательное, что гуляет по просторам неизведанных галактик параллельных миров. Так, по крайней мере, приятнее думать, чем если быть уверенным в скучных гипотезах ученых о «простой» теории сна. Да-да, это рассуждения человека, который в двадцать первом веке все еще не забил на утюг. Обычный утюг. Не отпариватель или умение правильно повесить шмотку на сушилку, чтобы не мялась. Он гладит даже постельное и нижнее белье. Педант, не иначе.       Парень зажимает сигарету зубами и тянется в карман за зажигалкой, однако ее там не обнаруживает. Он оборачивается на подъезд, понимая, что забыл ее у Минсока. Ебанный рот. Ну нет, он не пойдет туда. Проще спросить у Стива или Бельи на работе. Сейчас не хочется париться ни о чем настолько, что даже наушники кажутся абсолютно тошнотворными. Поэтому идти он будет в тишине, а к магнитоле в машине даже не притронется.       По пути к парковке детская площадка. Пустая, кажущаяся почти заброшенной. На качелях знакомый, курящий силуэт. Волосы ежиком и сползающая на локти, расстёгнутая зипка. Это видит Тэхён, не удержавшись и подходя к качелям. У них с Юнги есть одна черта, полностью объясняющая, почему два таких разных человека могут дружить так долго — безмерное любопытство. В фильмах ужасов такие умирают либо первые, потому что: «нахуй ты идешь туда, дура?». Либо последние, потому что предотвращают непредвиденное, сумев преодолеть собственный страх и спасти всем жизнь.       — А ты чо здесь делаешь? — Спрашивает он у Чонгука, который начал улыбаться еще с момента, когда увидел вышедшую из подъезда фигуру.       Мужчина осматривает его с головы до пят. Свободные джинсы, без потертостей или любых других элементов носки. Футболка с удлиненными до локтей рукавами и сумка с брелоком котенка в корзинке. Ну прелесть, просто прелесть. А носки. На розовых носках котята с крыльями. На лице бесстрастие, а в губах сигарета. Для Чонгука он выглядит страшно уютно. Настолько, что возникает невыносимое желание протянуть руку и коснуться своими пальцами чужих. Тех, что в кольцах и маленьких татуировках. Чонгук свое желание сдерживает, шире улыбнувшись.       — Йогой занимаюсь, — возвращает ему мужчина, протягивая зажигалку. — Вон в том доме живу, — он кивает влево, а парень прослеживает за его кивком. — А ты?       — А я кончил, — пожимает плечами он, быстро подкуривая и возвращая зажигалку. Несвойственная ему формулировка.       — И как? — Почему-то смеется Чонгук, чуть раскачиваясь вперед. — Сравнить с фонтаном можно? Или это десятибалльная шкала?       — В извращении по шкале от одного до десяти шкалы ты, — закатывает глаза Тэхён, не понимая, куда делось то раздражение, которое этот человек вызывал раньше.       Нет, он до сих пор немного выводит. Но не на мысль о том, чтобы коленом с размаху вдарить под дых. На месте этого чувства появилась непонятная терпеливость. И честно, это пугает. Настораживает даже. Потому что обычно люди, находящиеся рядом, вызывают в нем панику. Ощущении паранойи в ожидании следующего шага. А здесь этого нет. Тут Чонгук, который директор магазина, в котором работает малой. Вот он. Раскачивается вяло на качелях, лениво перебирая ногами и чуть откидывает назад корпус. А еще, пытается вести диалог:       — А с чем кончал тогда? — Это выводит из мыслей, заставляя перевести немигающий взгляд на него.       — С человеком. — Так же обыденно, как и до этого говорит парень, не вздыхая с тяжестью или чем-то подобным.       — Бывший? — Щурит глаза Чонгук.       — С чего ты взял, что мне нравятся мужчины?       Тэхён переводит внимательный взгляд со звездного неба на него и смотрит точно в глаза. Высматривает мотивы, пытается прочитать каждую строчку толстенной книги под названием «Его же буквально знают все. Все, Тэхён, даже те, кто не связан медициной». Подловить самого себя на этой мысли оказалось поразительно. Нет, проблема этой книги не в том, что она толстая, а в том, что написана она на незнакомом фельдшеру языке.       — Я хотел бы, чтобы тебе нравились мужчины, потому что я мужчина. — Спокойно сообщают, но все еще снисходительно улыбаются.       Парень снова смотрит на него, а Чонгук от этого взгляда почему-то облизывает губы. Чернота, почти чернозем, почти грязь и черви. В таких глазах и умереть не грех. В них хочется умереть, загребая руками блестящий грунт и пожимая руку кроту. Ради таких глаз даже жить хочется. Но глаза эти перемещают внимание на что-то другое, а зрачки ускользают, забирая с собой радужку. Забирая с собой и владельца, хотя скорее владелец забирает с собой всю черноту белизны и запах крахмала.       — Ты куда? — Подрывается за ним Чонгук, поднимаясь с качелей.       — Мне нужно в продуктовый, — отвечает парень, когда мужчина ровняется с ним, почти соприкасаясь плечами, но не прикасается. Тэхён это зачем-то отмечает у себя в голове. — Там же за углом круглосуточный? — Чонгук согласно мычит в ответ, несмотря на то, что его предыдущее высказывание проигнорировали. — А ты зачем со мной идешь?       — Мне молоко нужно, — Тэхён опускает взгляд на прозрачный пакет в его руках, в котором хорошо очерчена бутылка молока.       — Ты разве не за ним ходил? — Чонгук прослеживает за его взглядом, рассматривая пакет в собственных руках и показывает язык.       Тэхён нечитаемо смотрит, но выпрашивать ясность не собирается. Ему это все не нужно. Ему нужно постараться не отключиться. А очень хочется. Ноги ватные, по ощущениям ломят в коленных суставах, отстреливая в таз. Поясница тоже побаливает. И абсолютно непонятно фантомно ли это или взаправду ноюще.       Усталость ведь запутывающая. Она копится в костях. Крупица за крупицей, день за днем откладывается в костном мозге, мешаясь с минеральным составом и отстраивая собственную цивилизацию внутри. Она размножается, совокупляясь с высокими ожиданиями от самого себя, и обустраивает вдоль позвоночника метрополитен. У них полигамия с трудоголизмом. Они в свободных отношениях. Не понятно только то, почему закованным в круговорот быта становишься ты сам. У них все гладко: взаимовыручка, отражающаяся на синих кругах под глазами хозяина и доверие, которое отдается невралгией в ребрах. А у Тэхёна близкое к выгоранию состояние, длящееся уже года три и стабильная бессонница, связанная с переутомлением. Кто много работает, тот мало спит. Либо мало, либо редко. А выгореть он себе не дает, потому что обратно уже не загорится.       Магазинчик на территории не большой. Из работников только тот, что играет в телефон за кассой и небрежно здоровается с вошедшими. Фельдшер заворачивает в отдел с энергетиками, рассматривая все представленные варианты. Тот, что ему нужен не обнаруживается. Ну почему ему по вкусу то, что редко продается в каждом встречном магазине? Придется брать что-то близкое. Парень принимается читать составы на железных банках.       — Так что ты думаешь о мужчинах? — Звучит слева, как попытка вернуть проигнорированную тему. Это Чонгук, который держит в руках бутылку с молоком. Точно такую же, какая у него в пакете.       — Мужчины не определяются игрик хромосомой. — Его нежелание говорить чувствуется в этой фразе.       — А чем? — Желание Чонгука разговорить тоже чувствуется. Прожигающим взглядом на затылке.       — Поступками, умением держать слово. По крайней мере, таких принципов придерживаюсь я. — Сухо отвечает он, продолжая вчитываться.       — А если «мужчине», со всем рядом описанных тобой прилагательных, нравятся дети? Он все еще мужчина?       — Вот, как ты считаешь, так пусть и будет. — Устало выдыхает парень. — Ты мне мешаешь выбрать.       Чонгук замолкает. Тэхён из тех, кто часто соглашается с мнением окружающих только для того, чтобы они замолчали. Мужчина, как и было вежливо попрошено мысленно, но не озвучено, «затыкает свой пиздак нахуй» и наблюдает. За тем, как банку за банкой изучает парацетамол, за тем, как щурит глаза, сравнивая состав, за тем, как пошатывается от движений брелок на его сумке и тем, как кожанка скатывается на локте, сковывая. Чонгук ее вытягивает, все также молча наблюдая. На вопросительный взгляд только улыбается одними губами и продолжает наблюдать. Впитывать, запоминать, откладывать, отпечатывать, пережевывать, глотать, переваривать. В моменте ему самому от себя стало странно. Странно то, что он собрался произнести вслух:       — Почему ты не хочешь со мной это обсуждать? — Осторожно спрашивает он, но в голосе не слышно потери уверенности в своих действиях.       — Потому что тебе не интересен сам вопрос, — цокает очевидное, слегка оборачиваясь. — Тебе интересно убеждать меня в том, что ты прав. — И снова возвращается к стеллажу и буквам.       — Но я искренне хочу послушать, что ты думаешь об этом. — Странно, но не непонятно. Он свои мотивы и заинтересованность хорошо видит. Прямо перед собой в белой одежде, — Да, я не понимаю многого в этом, вернее почти ничего. Меня психиатрия никогда не интересовала. Видимо поэтому мне проще думать, как их всех расстрелять. — Тэхён медленно распрямляется. Он наконец выбрал. Не прошло и десяти минут. Прошло девять с половиной. Чонгук считал.       — У людей с подобным… — парень подбирает слово, которое могло бы подойти для объяснения, — «мировозрением», — щурит глаза он, — нет конкретного отклонения в развитии мозга или психики. Ученым все больше кажется, что это можно прировнять к ориентации. — Не оборачиваясь произносить Тэхён.       — Это невежественно. — Комментирует ему в спину Чонгук, глядя на белые кроссовки с крупной подошвой. Даже шнурки чистые.       Тэхён снова одаривает его молчаливым взглядом. Но не таким уничтожающим, какой был до. Он даже задумывается и осмысливает о том, что человек, не разбирающийся в этом, может рассуждать именно так. Узко. То есть картина перед тобой это: причиняющий вред обществу девиант. Только это уже не девиант, а нечто более опасное, что и человеком-то не назовешь. Люди ведь рассуждают из собственного опыта и чаще всего могут поставить себя на место жертвы. Не все, но большинство. Хотя что уж там. Мы привыкли судить исходя из: «если со мной такого не случалось, значит и с остальными не может». Это же из разряда: «тебе не страшно, потому что тебя еще не пугали».       Но что, если человек вдруг решает разорвать этот круг узколобости? Он пытается выйти за границы собственного разума, который никогда не подводил. До своих лет ведь помог дожить каким-то образом. Отсюда и абсолютное доверие. Поэтому осуждать узкомыслящих не стоит. Их стоит жалеть. А если подобная особь хочет развиться и предпринимает эти попытки на твоих глазах, то почему бы, собственно, и не помочь в той мере, в которой способен? В конце-концов свой ум никому не вставишь.       Глядя на Чонгука почему-то возникает мысль, что ему действительно интересно. Он ведь просит всем своим видом рассказать, подбирает слова, чтобы не звучать так, будто все знает. Это ли не знак, что все сказанное Тэхёном не пук в пустоту? А то, что действительно подлежит осмыслению в чужой сложной системе. Время покажет. А парень ни на что никогда не надеялся и не надеется, кроме как на себя.       Он движется к кассе. За своими размышлениями не замечает, как мужчина оплачивает все сам. И свое молоко, которого на две недели с головой хватит и чужую яркую баночку. Еще попросил зажигалку. Белую. Он смотрит на концентрацию энергии и старается понять, залезть внутрь под череп, чтобы узнать, что там внутри. Откуда у Чонгука столько интереса? Видимо все дело в желании понять принцип работы нейронов в мозге белой вороны.       На улице по прежнему приятно. Парень забирает свою куртку, быстро просовывая руки, и вешает поудобнее сумку на плече. Он хватает свой энергетик из чужих, любезно протянутых ладоней и осознает степень комфорта, которую ощущает рядом с Чонгуком. Он впервые на своей памяти позволил себе уйти в глубины разума в присутствии постороннего человека. Это вновь поражает его воображение. А директор не тычет в это. Либо не понимает, либо понимает столько, что Тэхён будет вынужден поставить еще одну галочку в своих мысленных заметках. Это подкупает, как и то, что Чонгук все же умеет молчать, когда нужно.       — Людям нравятся разное. Разные люди, разные вкусы. — Подает спокойный голос парень, возвращаясь к разговору и открывая шипящую жидкость.       Подождите, а что значит «когда нужно»? Что и самое главное кому нужно? Ему? А зачем ему нужно, чтобы кто-то рядом комфортно молчал? Ответов не находится. Вот это новости.       — То есть дети на любителя? — Несмотря на то, что вопрос мог бы показаться очередной провокацией, Тэхён понимает о чем он.       — В какой-то степени, — парень пожимает плечами. — Это почти как, если кому-то нравятся высокие. То есть они находят симпатичными и низких людей, но именно гиперфикс на высоких. Они возбуждают морально и физически.       — Но ты говоришь про качество человека, а не его возраст, — справедливо замечает Чонгук. — Мне кажется, это немного разное.       — Я, так скажем, очень грубо обобщил для поверхностного понимания о понятии «педофилия» и «нравится». Все намного глубже, даже если отталкиваться от «нравится».       Его лимит слов на сегодня подходит к концу и он это чувствует потому, как немеет корень языка. Противное ощущение, пропитанное сухостью. Приятно то, что Чонгук меняет тему. Тэхён решает, что объяснит ему более подробно в следующий раз. Он не понял только то, в какой момент смирился с мыслю о том, что у них с этим мужчиной будет следующий раз. Они, типа, будут вести беседы, как нормальные люди на вовсе не нормальные темы?       — А тебе какие нравятся? — Даже этот вопрос не раздражает, но отвечать честно он не собирается.       — Смазливые с худеньким телосложением, — Тэхён морщиться от сладости газировки, которую наконец пробует маленьким глотком, освежая уставший от разговоров рот. Он говорит первое, что идет в голову, потому что реальных предпочтений называть не желает. Чонгук не знает откуда такая уверенность в том, что Тэхен ему врёт прямо в глаза, — А тебе?       — Ты. — Чонгук смотрит на его профиль, смотрит, как парень поворачивается к нему лицом, смотрит, как ему не нравится сладость энергетика.       — Что я? — Брови сдвигаются друг с другом, как это бывает, когда он говорит с Дэном. — Такие, как я? — Его замешательство и осторожность заметны.       — Таких как ты больше нет, по крайней мере я не встречал, — легко сообщает мужчина, — мне нравишься ты.       Тэхён закатывает глаза. Ну точно. Он нравится. А он много кому в целом нравится. И по многим причинам. Он выглядит необычно. Он спокойный, начитанный и прочие «положительные» качества. Наперекор им: нежелание находится в обществе, отстраненность, черный юмор, ирония через слово и бесконечно льющийся сарказм, переплетенный с едкостью. Да-да, он нравится Чонгуку. Чонгуку, который все еще улыбается. Не придурковато, а так, будто говорит правду. Искренне и без ожиданий чего-то в ответ. И это не отталкивает, но наводит на мысли. Определенные мысли.       Могут ли ему также «нравятся» еще какие-нибудь люди? Что значит его «нравишься»? Тэхён не самый приятный собеседник. Он-то знает. Двадцать семь лет с собой живет и сам себя подъебывает. Он для себя и нервный и ранимый во фразе «доебись до нервного и подъеби ранимого», оттого и высеры окружающих кажутся детским лепетом. Их жалкие попытки задеть ничто в сравнением с тем, как искусно он хуесосит самого себя.       Парень кивает самому себе и Чонгуку заодно, прежде, чем скрыться за поворотом. Оттуда сразу на парковку, внутрь своей любимой машины. Если так подумать, суббота вовсе не тошнотворна. Он разорвал бессмысленное общение. Вернее бессмысленное общение само отсеялось, оставляя без постоянного партнера в постели. Ну и что? В целом без этого мир не рухнет. Секс не является чем-то настолько важным, чтобы из-за этого переживать. Минсок ведь обаятельный парень, найдет себе кого-то более вменяемого и будет прекрасно жить. Для него Тэхён станет очень болезненным уроком. Уроком не вверять себя в руки тому, кому ты изначально не был нужен.       Он тянется завести машину. В кармане кожанки пальцы нащупывают что-то, что не является ключом. Парень вытаскивает пластиковый предмет, разглядывая зажигалку. Белую зажигалку. Он себе такие часто покупает потому что дешевые. И потому что выкинуть не жалко. Но дело не в стоимости. Дело во внимательности другого человека к нему. Это, можно сказать, почти приятно и трогательно. А Чонгук… 23:48 «.» «Я забыл спросить, ты все-таки сможешь покрасить мне волосы?» «Скажи, когда будет удобно, я подстроюсь, у меня график менее плотный» «Мне очень понравилось, как ты покрасил Дэнчика, прядь яркая» «Если надо, я заплачу»       Чонгук потихоньку кажется все более и более подходящим. Подходящим на роль человека, которого можно было бы впустить в свой тесный круг общения. Да, у него другое мышление. Но он ведь что-то там пытается. Мысль о том, что при первой встрече он предложил потрахаться никуда не исчезла. В противовес ей мысль о том, что Чонгук не нарушает личного пространства, искренне выражает свои чувства и говорит. Всегда говорит то, что считает важным. А еще он не давит, не заставляет, не убеждает. Как бы сложно не было признавать.

22:53

«Парацетамол»

«в следующее воскресенье сделаю. не надо плакать.»

      Так ему отвечает Тэхён замечая, что на его сообщении сразу же загорается реакция с сердечком. А потом Чонгук шлет стикер с довольным, отдаленно улыбающимся котенком. Да, суббота терпима. И это самое неожиданное заявление, которое Тэхён мог бы сделать за прошедшие полгода.