Человек на маяке

— У меня, когда записываю сообщения в этот чат, есть ощущение, что у меня своя радиостанция, где есть один конкретный человек, который сидит где-то на маяке у океана, и он просто их включает, заваривает чай, смотрит на волны, — Дима смеётся своей же шутке, отправляя голосовое в чат. Смешно, если б не было так грустно. Одна сигарета сиротливо перекатывается в пачке, а время, словно издеваясь, медленно катится стрелками по кругу; половина второго ночи. Он домашний. Домашний, только дома никто не ждёт. Впервые за сутки Дима вдыхает носом уличный воздух вместе с дымом последней сигареты. Похоже, за сигаретами ехать все равно придётся. Ночной город, токсичный водитель такси, от которого хочется укрыться за пеленой музыки в наушниках. Только мысли в голове так просто не перекрыть. Он наговаривает ещё несколько голосовых в чат от нечего делать, залипает в инсту, отвечает на сообщения, делает пометки, с кем-то переписывается. Отправляет голосовые, о сути которых завтра, возможно, и не вспомнит. Дома тихо, темно и одиноко. Мишка куда-то умчался: обещался быть к утру, не уточнив при этом какого дня. До ужаса болит спина, в висках неприятно ноет, пульсирующей болью непрошенных мыслей. На часах почти три часа ночи, по потолку кружат тени от ближайших фонарей или внутренних демонов, хрен поймёшь, но закрывать глаза страшно. Шорохи, скрипы, скрежет ручки входной двери. Он что дверь не закрыл, когда вернулся Миша? Матвеев делает шаг в прихожую и в темноте замирает. — Ты?!.. — Прости, что так поздно. Я прослушал твои голосовые, мне кажется — это я. — Что ты? — Дима смотрит в глаза напротив, так близко, а после выдыхает, когда Олег протягивает руку, одним движением притягивая его в свои объятия. — Человек на маяке. Дима, тяжело дыша, упирается лбом в чужое плечо, наконец, позволяя себе расслабиться, отдаётся рукам, которые его обнимают, тёплым большим рукам, скользящим по его спине. Внутри всё дрожит, вибрирует; сердце стучит так громко, что, кажется, можно оглохнуть. Внезапное появление Шепса можно расценивать как чудо, о котором и просить не смел. — Я не могу уснуть, — шепчет тихо, едва слышно, но Олег слышит, чувствует, знает. Его ладони скользят там где больно, и Дима прижимается ближе, сжимая в кулаке воротник чужой рубашки, хватается за него, словно за спасательный круг. Ведь плавать он так и не научился. Волна непередаваемых чувств вместе с чувством благодарности окатывает с головы до ног; это не передать словами, слова здесь лишние. — Пойдём, — Олег отстраняется первым, а затем тянет его на второй этаж в спальню. В комнате темно, холодно, одиноко: по стенам и потолку скользят тени, возможно, отсветы уличных фонарей. Медиум застывает на миг, вдыхая носом воздух, а затем шагает через порог комнаты. — Иди сюда, давай ложись, — Олег распоряжается в чужих квадратных метрах словно у себя дома, но Дима подчиняется, покорно присаживается на кровать, наблюдая за тем, как Олег медленно обходит комнату, оглядывается по сторонам, а затем поджигает свою свечу, ставит её на стол, вглядывается в яркий огонь и шепчет едва слышное: — Ложись, никто тебя здесь не тронет. Подушка холодная прогибается под тёмными прядями, Дима кусает губы, ощущая, как Олег ложится следом, как пальцы скользят по его плечам, спине, а после по-хозяйски притягивают ближе поперёк живота спиной к своей груди и гулко бьющемуся сердцу. Зачем, почему, и что происходит; в принципе, это все ненужные сейчас вопросы, когда тебя так обнимают, обжигая дыханием татуированную шею. Матвеев жмурится, накрывая своей ладонью руку на его животе, переплетает пальцы, жмётся теснее. — Ты останешься со мной? — Пока ты не уснёшь, — слышится в полумраке, и Дима, выдыхая, прикрывает глаза, сжимая в своей ладони тёплые пальцы. Огонёк тонкой длинной свечи яркий, подрагивающий; Дима вглядывается в него сквозь полудрему, и, кажется, что это маяк, тот самый маяк в бушующем океане, который в последнее время освещает ему — Матвееву путь, чтобы он не разбился о скалы жизни ко всем чертям…