Aurora Borealis

Прошло три месяца. За это время Мэит вернулся в строй. Торговый порт, некогда опустевший, вновь ожил, наполняясь гулом голосов и скрипом телег. Лес, будто вдыхая новую жизнь, покрылся сочной зеленью, и вериды вернулись к своим обычным делам, принося клану привычное изобилие. Казалось бы, жизнь возвращалась в привычное русло, но тень нерешённых вопросов витала в воздухе. Чимин не оставлял надежды. Данке отправлялись на поиски Нилэ снова и снова, прочёсывая окрестные земли, но омега словно растворился в воздухе. Ни следа, ни зацепки. Каждая возвращающаяся группа приносила лишь разочарование, и беспокойство росло с каждым днём, превращаясь в тяжёлый, ноющий ком под сердцем. Йоран и Лоя, несмотря на свои прегрешения, были преданы земле по всем обычаям, их могилы теперь покоились рядом с предками клана. Рагнар, словно смирившись, иногда видел Андира у могилы сына, стоящего молча, с опущенной головой. Для Хосока эти месяцы был смесью нежности и горького ожидания. Свадьба, которая должна была состояться под старым дубом, была лишь первым шагом, клятвой, связывающей его с Юнги. Но настоящие, полные церемонии, благословлённые обоими кланами, ещё предстояли. Юнги, согласно древним традициям Захара, вернулся домой, чтобы подготовиться. Разлука давалась Хосоку тяжело, каждый день без его присутствия казался бесконечным. Кесеф же уехали внезапно. Они даже не дали Хосоку толком попрощаться, оставив после себя лишь лёгкий ветерок разочарования. Джин по-прежнему был холоден. Его гнев на своевольный поступок Хосока и Юнги, на то, что они не дождались полной свадьбы, не утихал. Он разговаривал с Хосоком лишь по делу, его слова были скупы, а взгляд — отстранённым. Хосок чувствовал эту стену между ними, но надеялся, что предстоящее путешествие и окончательное объединение смогут растопить лёд. Кааси тоже ругал сына пуще некуда, бросая упрёки вроде «поиграл с честью омеги», и все будто забыли, что Юнги — его будущий муж. И вот, наступил день, когда всё было готово к путешествию. Делегация клана, во главе с Чимином и Рагнаром, Кахиром и Кирамом, а также Чонгуком и Тэхеном, вместе с Хосоком и его родителями, отправились в Захар. Колонна повозок и всадников пришла в движение с первыми, еще несмелыми лучами солнца, которые лишь начинали пробиваться сквозь туманную дымку над горизонтом. Они оставляли позади родные земли, где каждый вдох был наполнен знакомыми, утешающими ароматами – терпкой свежестью соснового леса, влажным запахом мха, прохладным, соленым бризом морского порта, приносящим вести с далеких морей. Этот мир, такой привычный и любимый, постепенно таял за спинами путников, уступая место совершенно иной, более суровой красоте. Чем дальше караван углублялся в северные земли, тем заметнее, почти драматически, менялся пейзаж. Изумрудная зелень плодородных долин и лиственных рощ постепенно редела, сменяясь густыми, непроходимыми массивами хвойных лесов. Здесь деревья – исполинские ели и сосны – стояли, будто древние, молчаливые стражи; их стволы были покрыты густым, бархатистым мхом, а ветви переплетались в непроницаемый полог, почти полностью скрывающий небо. Воздух становился тоньше, прохладнее, обретая резкую, хрустальную свежесть, которая обжигала легкие при каждом вдохе. Вскоре, на самом краю обзора, на горизонте появились первые, едва различимые снежные шапки гор – острые, белые зубцы, предвещающие близость Захара, города, рожденного из вечного холода. Сердце Хосока билось в груди двойным ритмом – в нем смешивались жгучее предвкушение встречи и глубокая, подспудная тревога. Каждый день пути был испытанием, наполненным невыносимым, почти физическим желанием вновь увидеть Юнги. Он представлял себе каждую деталь его лица – легкую улыбку, которая зажигала искорки в темных глазах, мягкость его кожи под пальцами, тепло его прикосновений, способных растопить любой лед. Разлука давалась ему мучительно тяжело, и в мыслях он снова и снова возвращался к их прощанию, к обещаниям, данным под покровом ночи. Он то и дело исподтишка поглядывал на своих родителей, ехавших впереди. Кааси, ехавший рядом, время от времени бросал на сына тяжелые, словно отягощенные камнями взгляды. В них читалось невысказанное осуждение, словно он все еще переваривал «своеволие» Хосока, его дерзость, посягнувшую на честь клана. Молчание между ними было густым, почти осязаемым, и Хосок чувствовал себя загнанным зверем, пойманным в ловушку чужих ожиданий и собственной вины, не имеющим права на оправдание. За ними, медленно и тяжело, следовали несколько массивных карета, их колеса скрипели под непосильной ношей, а бока были расписаны символами клана Хосока. Каждую карету охраняла группа данке – рослых, крепких воинов, чьи лица были серьезны и сосредоточены. В этих повозках были уложены не просто дары, а целое состояние: тончайшие шелка, переливающиеся всеми оттенками заката и рассвета; вышитые золотом и серебром одеяния, искусно украшенные драгоценными камнями, обработанными местными мастерами – рубинами, сапфирами, изумрудами, что сверкали, словно звезды. Там же были редкие травы, собранные в глубинах их лесов, издающие терпкие, целительные ароматы, и изящные изделия из дерева и кости – все, что могло не только символизировать богатство и процветание клана Хосока, но и выражать глубочайшее уважение к будущим родственникам, демонстрируя искренность и серьезность их намерений. Караван двигался с размеренной, но неумолимой скоростью. Ежедневно требовалось преодолевать установленный отрезок пути, чтобы успеть прибыть в Захар до начала первых сильных снегопадов, способных запереть перевалы на месяцы. К вечеру второго дня, когда пейзаж окончательно сменился суровым холодом, они остановились на ночлег у подножия невысокого, покрытого инеем холма. Сухой, колючий ветер выл между стволами елей, заставляя путников кутаться в меха. Разжигание костров было деликатным делом: сухих дров было в избытке, но сырой мох и хвоя давали густой, едкий дым, который, казалось, не рассеивался, а клубился вокруг лагеря, словно дурной знак. Данки стояли повсюду, оберегая их. Хосок, не в силах оставаться в палатке и слушать тяжелое, ровное дыхание своих родителей, выбрался наружу. Он подошел к краю лагеря, где стояли Афоры. Эллат, темный, как ночь, тревожно переступал с ноги на ногу, чувствуя нервозность хозяина. — Тихо, друг, — прошептал Хосок, опуская руку на теплую, напряженную шею зверя. Он поднял глаза к небу. Здесь, вдали от родных огней, звезды казались невероятно яркими и холодными, будто рассыпанные по черному бархату осколки льда. Он искал глазами знакомое созвездие, но северное небо было иным, чужим. Внезапно его окликнули. Это был Чонгук. Пока все спали, они вдвоем устроились на карете, глядя на мириады звезд. — Столько всего поменялось, — прошептал Хосок. — Йоран и Лоя погибли. Мы чуть не расстались с жизнью, ты женился и влюбился, хотя всю свою сознательную жизнь отрицал свою свадьбу с Тэхеном. — В конце концов, я смирился. И знаешь, возможно у нас с Тэхеном не любовь, но то, через что мы прошли... После Йорана я разочаровался в любви. Его нездоровая любовь в конце довела до беды. Хорошо, что Тэхену удалось выбраться с Калимдора; ты видел этот холод своими глазами, больше повторения истории не хочется. Хосок кивнул, его взгляд скользнул по палаткам, где спала вся семья. — Тэхен другой, — тихо сказал Хосок. — Ты выглядишь спокойным рядом с ним, Чонгук. Альфа вздохнул, и этот звук был заглушен завыванием ветра. — Спокойствие — это иллюзия, Хосок. Я больше не хочу бороться с тем, что есть. Тэхен не требует, чтобы я был героем или спасителем. Мы начали с чистого листа, каждый понял свою ошибку. — Твой сын так же должен жениться на сыне следующего правителя Захара, ты уверен, что готов? — От судьбы не убежишь... — Ответил Чонгук. — Мой отец не смог, я не смог, мой сын тоже не убежит. — Зато благодаря вам, я встретил Юнги. Если честно, я влюбился в него с первой секунды, когда увидел. Эти белоснежные волосы, черные глаза, он милый, его хочется защищать от всего на свете. Чонгук усмехнулся. — Если бы мне кто-то сказал год назад, что ты заговоришь такими словами, я бы не поверил... — Я говорю это только перед тобой, не смей никому рассказывать, а то прибью! — Я и сам не ожидал, что в итоге приму наш брак с Тэхёном. К тому же, Кахиру теперь есть о ком заботиться. — Наш суровый воин рядом с ним просто становится посмешищем. Ты видел этого влюблённого дурака? — А вот это было лишним, — раздался за спиной голос Кахира. Хосок вздрогнул и обернулся, но тут же принял вызывающую позу, скрестив руки на груди. Он как раз вернулся с обхода. — О, наше суровое воинство почтило нас своим присутствием! Кахир, казалось, только что вышел из тени, усмехнулся, и в его глазах блеснул огонёк, который Хосок знал слишком хорошо. Не успел Кахир ответить, как Хосок сделал резкий выпад, имитируя удар по плечу, но вовремя остановился, лишь слегка хлопнув Кахира по рукаву. — Вот! Это тебе за то, что ты такой зануда! Кахир, ничуть не смутившись, ловко увернулся от замаха и тут же попытался схватить Хосока за локоть, но альфа был быстрее. Он отскочил на шаг, выставив руки вперёд в пародийной боевой стойке. — Попробуй, попробуй меня поймать, мой великий защитник! Я весь твой — если сможешь перегнать ветер! Кахир рассмеялся — это был низкий, хрипловатый смех. Он сделал обманное движение влево, а затем резко шагнул вправо, пытаясь загнать Хосока в угол. — Ветер? Ты больше похож на надутую рыбу, которая вот-вот лопнет от собственной важности! — Лучше надутая рыба, чем сухая ветка, которую нужно поливать, чтобы она не высохла! — Хосок увернулся и, подпрыгнув, попытался легонько ткнуть его пальцем в грудь. Но промахнулся. Его палец едва не задел нагрудник Кахира. Альфа, в свою очередь, сделал вид, что его задело, и театрально схватился за то место, покачиваясь. — О, смертельный удар! Моё сердце разбито! Как я теперь буду защищать наш клан, будучи таким сломленным? — простонал Кахир, падая на одно колено, словно раненый воин. Хосок фыркнул, но тут же поддался общему настроению и с поклоном опустился перед ним на другое колено. — О, великий воин, позволь мне, твоему верному оруженосцу, вытереть слёзы с твоих героических щёк! — Хосок театрально поднял воображаемый платок и принялся вытирать несуществующие слёзы с лица Кахира, который старался не выдать своего веселья. — Ты так стараешься, Хосок, что я почти готов поверить в твою преданность, — Кахир резко потянул запястье, и Хосок, потеряв равновесие, кубарем перекатился, оказавшись на спине в холодном снегу. — Попался, наконец-то! — прорычал Кахир, но в его голосе не было угрозы, только дружеская насмешка. Хосок, широко улыбнувшись, встал. Он резко дёрнул ногой, пытаясь зацепить Кахира за щиколотку, но тот успел отшатнуться. — Слишком медленно, мой старый друг! Ты, кажется, совсем растерял свою былую ловкость! — усмехнулся Кахир. — Я не растерял ловкость. Я просто даю тебе время насладиться иллюзией победы. Кахир остановился, его губы изогнулись в той самой, знакомой Хосоку, ухмылке. — Ах, ты задел мою честь! Готовься к немедленной расплате! Кахир сделал рывок, который был настолько быстрым, что Хосок едва успел отскочить в сторону. Они начали свою драку, а скорее игру в догонялки и ловушки, полную смеха, неловких падений и быстрых уклонений. Кахир, несмотря на свою кажущуюся неповоротливость в серьёзных ситуациях, был невероятно быстр, когда хотел поймать кого-то. В итоге, после очередной погони вокруг ближайшего дерева, Хосок споткнулся о корень и, вместо того чтобы упасть, врезался в ствол. — Попался! — рассмеялся Кахир, услышав хохот Чонгука, наблюдавшего за ними. Хосок, задыхаясь от смеха, сдался. — Ладно, ладно! Ты выиграл! Чонгук усмехнулся, когда Кахир и Хосок подошли, втягивая его в свою затеянную перепалку. Издалека за ними наблюдали Тэхен и Кирам, кутаясь в меха из-за пронизывающего холода. — Как думаешь, стоит подойти? — спросил Кирам. — Нет нужды. Пусть порадуются. Последние месяцы они только и делали, что восстанавливали клан. — Как твои отношения с Кахиром? — поинтересовался Тэхен. — По-разному. Иногда он впадает в меланхолию, становится молчаливым. А иногда, как сегодня, он весел и ласков. — Йоран оставил неизгладимый след на всех нас, и в первую очередь на Чонгуке и Кахире. — Кахир до сих пор злится на тебя из-за ситуации с Йораном. — С сожалением признался омега. — Чонгук тоже злился, несколько дней не разговаривал, пока Чимин не запер нас вместе в одной комнате. Омега поежился, вспоминая. *** Флешбэк Тэхен рассказал всё братьям практически сразу, как только представилась возможность. После этого Чонгук был зол и отказывался даже разговаривать. В один из дней Чимин обманом заманил их в комнату, строго наказав помириться. Они оба сидели в помещении. Чонгук не желал смотреть в сторону Тэхена, но, прекрасно зная, как Тэхену может стать плохо, старался держаться рядом, хоть и был зол. — Так и будешь меня игнорировать? — спросил Тэхен. Чонгук тяжело выдохнул. — Ты опустился до того, что шантажом заставил Йорана согласиться выйти за Кахира. — Я пытался удержать его подальше от наших отношений. Тем более Кахир мечтал жениться на Йоране. Кто же знал, что Йоран сойдёт с ума и начнёт планировать моё похищение. Тэхен отвел взгляд, его плечи поникли. Он знал, что Чонгук был прав. Его действия были продиктованы страхом и эгоизмом, желанием сохранить свой брак и покой, но цена оказалась слишком высокой. — Я знаю, Чонгук, — прошептал Тэхен. — Знаю, что это было подло. Я не ищу оправданий. Чонгук сжал кулаки. Обида жгла его изнутри. Это было не только предательство, но и удар по их собственному доверию. Тэхен, его муж, пошел на сделку с совестью ради сохранения отношений, хотя на тот момент они друг друга ненавидели. — Ты подтолкнул его к этому шагу, чтобы отомстить, — продолжил Чонгук, его глаза потемнели. — Твой поступок подорвал Кахира. Ты знал, как Кахир к нему относился. Ты знал, что это причинит боль всем. Наступила долгая, тяжелая тишина. В этой запертой комнате воздух был густым от невысказанных обвинений. Однако сквозь гнев пробивалось хрупкое понимание. Он видел, как Тэхен страдал, как боялся. В конце концов, Йоран тоже не был невинной овечкой. Его внезапное безумие, его план похищения... это было не просто реакцией на брак; это было проявлением глубокой нестабильности, которую они все игнорировали. Чонгук медленно выдохнул, стараясь унять дрожь в голосе. — Я злился, Тэхен. Я злился так сильно, что хотел разорвать тебя на части, — признался он. — Но... — Он посмотрел на мужа, впервые за долгое время изучая его лицо без завесы ярости. Тэхен выглядел изможденным, но держался. Слова были горькими, но это была правда. Чонгук не мог полностью простить предательство, но и он был неправ. Всё произошло из-за его сближения с Йораном. Тэхен поднял на него глаза, в них мелькнуло облегчение. — Чонгук... Мне так жаль. Я знаю, что это не искупит вины. Моя месть была глупой, и я вёл себя не лучшим образом, когда решил отомстить, но на тот момент единственное, чего я желал, — это чтобы он получил по заслугам, а сейчас я чувствую лишь вину. Чонгук подошел ближе. Его тело всё ещё было напряжено, но руки потянулись к Тэхену. Он обнял его крепко, уткнувшись носом в его шею. — Я ведь мог просто промолчать, и вы бы никогда не узнали об этом. Я не хотел быть нечестным до конца, особенно перед тобой, — не сдержал слёз Тэхен, чувствуя внезапную слабость. Чонгук вдохнул запах Тэхена — знакомый, успокаивающий, даже сейчас, когда воздух между ними был пропитан горечью. Он крепко обнимал мужа, чувствуя, как под его ладонями напрягаются плечи Тэхена. — Я знаю, — прошептал Чонгук. Его гнев не угас полностью, он осел где-то глубоко в груди, но теперь он был управляем, смешан с усталостью и странным, болезненным чувством близости. — Ты мог. Но ты не сделал этого. И это имеет огромное значение. Они стояли так, пока первые, самые острые углы их ссоры не сгладились. В этом молчаливом объятии было больше признания, чем во всех их предыдущих яростных диалогах. Это было признание того, что, несмотря на всю грязь, в которую они себя втолкнули, основа их связи — та, которую они так отчаянно пытались сохранить, — всё ещё была там, под обломками. Тэхен отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть Чонгуку в глаза. Его взгляд был влажным, но теперь в нем не было того испуга, который Чонгук видел раньше. — Я молчал тогда, потому что не хотел, чтобы ты возненавидел меня ещё больше, — тихо произнес Тэхен. Чонгук провёл тыльной стороной ладони по его щеке. Кожа Тэхена была прохладной. — Я не могу сказать, что всё забыто. Но нам придётся это пережить, всем нам, — честно признался Чонгук. Он отпустил его, но не отошёл. Они стояли на расстоянии вытянутой руки, и это расстояние казалось теперь не пропастью, а просто необходимой паузой. — Йоран... — начал Тэхен, но запнулся. — Йоран получил то, что заслужил, — отрезал Чонгук. — И его безумие не оправдывает твою месть, но объясняет, почему ты пошёл на это. Чонгук сделал глубокий вдох. Он чувствовал, что это перемирие — не конец пути, а лишь начало очень долгого, трудного пути к восстановлению. — Нам нужно начать с нуля, — сказал он, и его голос звучал твёрдо. — Нам обоим. Без лжи. Тэхен кивнул, словно заново принимая решение. — Я готов говорить обо всем, Чонгук. Альфа слегка улыбнулся — это была не улыбка радости, а скорее признак того, что лёд тронулся. — Сначала, — сказал он, — мы выйдем из этой комнаты. И поедим. Я уже сутки питаюсь одной лишь злостью. Он протянул руку. На этот раз Тэхен взял её без колебаний, и Чонгук почувствовал, как его собственное тело немного расслабляется. Они вышли из комнаты, держась за руки, как два существа, которые только что пережили кораблекрушение и поняли, что единственный плот, который у них остался, — это они сами. Чимин и Рагнар беседовали в гостиной. Заметив, как молодежь направляется в малую столовую, они переглянулись и многозначительно подмигнули друг другу. Шерея, сидевшая в углу и задумчиво покручивающая свою старинную, инкрустированную лунным камнем трубку, произнесла: — А в мое время я запирала вас, чтобы вы не портили мне обед своими кислыми минами. — Бабушка! — возмутился Чимин, отмахиваясь от воображаемой пыли на своем идеально отглаженном камзоле. — Как вспомню, как вы ругались, так голова начинает болеть, — проворчала Шерея, выпуская тонкую струйку дыма, которая, казалось, приняла форму маленького, недовольного дракончика, прежде чем рассеяться. Рагнар обнял своего мужа, его глаза лукаво сияли. — И все же, у вас, Авроров, дурная кровь. Вечно ищете приключений там, где их можно избежать. Чимин закатил глаза, но в них тут же вспыхнула искорка веселья. — Не начинай. Тебе столько лет это нравилось, а теперь ты жалуешься. Шерея прищурилась, глядя на них. — Нравилось? О, милый мой Чимин. Мне нравилось, когда вы оба были заняты — это означало, что у вас не оставалось времени ссориться из-за всякой ерунды. — Не трогай моего мужа, его могу обижать только я, — рассмеялся Рагнар, чмокнув Чимина в щеку. — Семейка чокнутых, — отвернулась от них Шерея. — Ты тоже из этой семьи! — еще громче рассмеялся Рагнар. — Вот и схожу с ума. Шерея улыбнулась. Все-таки, было отрадно находиться в кругу семьи, пусть и такой своеобразной. А Чимин и Рагнар продолжали спорить, доказывая друг другу, чья же кровь дурнее. *** *** На холоде, вдали от шума, Кирам покачал головой, наблюдая за удаляющимися фигурами Чонгука — Вы помирились, значит, — сказал Кирам, поправляя меховую накидку. Тэхен кивнул, его взгляд был задумчив. — Да. Это заняло время, но да. Мы все должны двигаться дальше. Кирам положил руку на плечо Тэхена. — Ты выглядишь уставшим. Пойдем, выпьем чего-нибудь горячего. Кахир с Хосоком и Чонгуком скоро вернутся, и тогда нам придется разбираться с их внезапным весельем. *** *** Lilium Album — возвращение в Захар Ссылка на песню! Она у меня на канале! (https://t.me/c/1248880575/1255 ) Утро прибытия в Захар запомнилось всем надолго. Метель бушевала. Ледяной вихрь охватил замок. Снежная пелена, казалось, никогда не рассеется. Ветер выл, пронизывая до костей и заставляя дрожать даже самые толстые стены цитадели. Это была не просто снежная буря; это был настоящий танец стихии. Снежинки, огромные и пушистые, не падали, а неслись горизонтально, словно тысячи белых стрел, выпущенных из невидимого лука. Они образовывали плотные, клубящиеся валы, которые с грохотом врезались в каменные башни. Каждая постройка Захара, даже его внушительные бастионы, казались хрупкими перед этим натиском. Свет, если его можно было так назвать, проникал сквозь эту молочную завесу тусклыми, призрачными лучами. Всё вокруг — деревья, крыши, даже воздух — было покрыто толстым, искрящимся налетом. Каждая ветка, каждая выступающая деталь замка превратилась в причудливое ледяное изваяние. Метель раскрашивала мир в оттенки белого и синего, создавая иллюзию, будто они попали внутрь гигантского кристалла. Вихрь не успокаивался. Он поднимал снег с земли, закручивая его в головокружительные спирали, которые взмывали вверх, сливаясь с падающим снегом. Иногда, когда ветер делал короткую передышку, можно было увидеть, как снег оседает, образуя идеально гладкие, волнистые дюны вокруг ворот. Их, невзирая на погоду, встретили, как и подобает в Захаре, с музыкой. Намджун с Джином стояли у ворот, и как только Рагнар и Чимин первыми спустились с кареты, они почтительно положили руки на грудь. Вслед за ними руку положили Авроры: с белыми волосами и глазами, чёрными словно ночь, они почтительно приняли у себя гостей. После официального приёма Джин обнял сына, отметив, что тот похорошел. Чонгук тоже удостоился внимания и благодарности. Намджун с Рагнаром стояли на пороге. Чимин, после того как поприветствовал всех, искал глазами женщину, которая обещала его встретить. Увидев в толпе столь же красивую и утончённую мать, омега бросился к ней. Чимин, не в силах сдержать порыв, крепко обнял свою мать. Он не видел её так долго, что этот момент казался ему нереальным, сном. Запах её духов, такой знакомый и успокаивающий, ударил в нос, вызвав внезапный прилив невыразимых эмоций. — Мама! — выдохнул он, уткнувшись лицом в её плечо. Голос его дрогнул, и он почувствовал, как его собственная шея промокла от слёз. Его мать, всегда элегантная и сдержанная, но с глазами, полными безграничной нежности, отвечала на объятие с той же силой, хотя и старалась сохранить внешнее спокойствие. — Мой дорогой Чимин, — прошептала она, ласково поглаживая его по голове. — Ты так изменился. Они отстранились друг от друга ровно настолько, чтобы рассмотреть черты друг друга. Снежная буря снаружи, холод и величие Захара — всё это внезапно отступило на второй план, став лишь фоном для этой встречи. Чимин ощупал её лицо, словно пытаясь убедиться в её реальности. — Я так скучал, — признался он, отводя мокрые пряди волос от её виска. — Каждый день... каждый день я думал о тебе. Когда я был вдали, мне казалось, что я забываю даже твой голос, и это пугало меня больше всего на свете. Его мать улыбнулась сквозь собственные сдерживаемые слёзы. — Я тоже, мой свет. Каждый день я смотрела на север, надеясь, что ты вернёшься хотя бы ненадолго. Она взяла его лицо в свои ладони, и в её взгляде читалась вся та невысказанная тоска, которую они оба носили в себе. — Ты здесь, и это всё, что имеет значение. Забудь о метели, мой мальчик. Сегодня ты дома. После смерти твоего отца, мы с Далией остались одни, она тоже здесь и тоже очень скучает по тебе. Чимин почувствовал, как его сердце сжалось от упоминания отца и осознания того, что его младшая сестра, Далия, тоже ждала его. — Где Далия? — спросил он, его голос всё ещё был хриплым от слёз. Он инстинктивно огляделся, словно ожидая увидеть её стоящей в дверном проёме, такой же невысокой и с такими же тёмными, как у него, глазами. Мать кивнула в сторону девушки, откуда доносился тихий, мелодичный звук, похожий на перезвон колокольчиков. Далия уже бежала к нему; её большие глаза сверкали от слёз. — Далия, — прошептал Чимин и, под падающим снегом, обнял сестру, которая не отходила от него ни на шаг. Чимин крепко прижал сестру к себе, вдыхая знакомый, чуть сладковатый запах, который всегда ассоциировался у него с домом и безопасностью. Снег кружился вокруг них, мягко оседая на их волосах и плечах, словно невидимое одеяло, укрывающее их в этот момент воссоединения. Он почувствовал, как её маленькое тело дрожит в его объятиях. — Я так боялась, Чимин, — прошептала Далия, её голос был тонким, как та самая мелодия, которую слышал Чимин, но теперь в нём звучала чистая, неразбавленная боль. — Ты так редко приезжаешь, я думала, что больше не вернешься. Чимин отстранился ровно настолько, чтобы увидеть её лицо. Его собственные слёзы смешивались с мокрыми от снега прядями волос Далии. Он осторожно убрал прядь с её лба, его пальцы дрожали. — Вся наша семья здесь, идёмте. Далия подняла на него свои тёмные, сияющие глаза. В них отражалось не только облегчение, но и глубокая, детская вера в его слова. Затем последовала встреча с Чонгуком и Тэхеном. Со вторым Далия была отдалённо знакома, а вот Чонгук и Кахир стали настоящими пленниками маленькой тёти. Она задавала им много вопросов, щипала за щёки, трогала волосы. Стоило отдать им должное, они терпели с героическим видом. Чонгук, всегда немного скованный в ситуациях, требующих близкого контакта, на мгновение замер, когда Далия подбежала к нему. Однако он быстро взял себя в руки и стал терпеливым объектом её исследования. Он улыбался, хотя его щёки слегка порозовели от её любопытных прикосновений. — Ты такой высокий, прямо как дерево! — воскликнула Далия Кахиру. Тэхён, напротив, выглядел более непринуждённым. Они с Кирамом с нескрываемым интересом наблюдали за альфами. — А ты очень быстрая, словно крошечный воробей, — ответил Кахир, позволяя ей небрежно погладить свою безупречно уложенную, хотя и слегка взлохмаченную снегом, причёску. Кааси и Джин вели беседу отдельно. Омега спрятал сына в самой высокой башне, заявив, что Хосок увидит Юнги лишь в день их свадьбы. Альфа пришёл в ярость от этого заявления, но сумел сдержаться, поскольку Намджун поддержал позицию мужа. Вскоре все вошли в хрустальный замок, где каждому из гостей была предоставлена комната с видом на Захар. *** *** Снег продолжал падать, густой и пушистый, окутывая мир вокруг в безмолвное, серебристое одеяние. Хрустальный замок, казалось, был высечен из самого этого льда и света. Его стены переливались мириадами граней, отражая тусклый зимний свет и создавая иллюзию, будто здание пульсирует мягким, холодным сиянием. Каждая башня, каждый шпиль, увенчанный инеем, выглядел как произведение искусства, созданное для защиты и демонстрации мощи. Внутри замка царил контраст между ледяной внешней красотой и теплом, которое принесли гости. Гостиные залы были огромны, украшены тяжелыми серебряными гобеленами, изображающими сцены охоты на северных чудовищ и древние руны. Пол, выложенный отполированным до зеркального блеска мрамором, отражал высокие сводчатые потолки. Чонгук подошел к одному из узких, высоких окон. Снег падал, не прекращаясь, и пейзаж за стеклом был почти монохромным: белые поля, заснеженные вершины гор, окружавшие владения клана Севера, и далекий, замерзший вид на Захар — огромное, покрытое льдом озеро, давшее название этому краю. Тэхён, заметив его задумчивость, подошел ближе. — Красиво, не правда ли? — прошептал он, его голос был тихим, чтобы не нарушать торжественную тишину. Альфа приобнял его, глядя на снегопад. Чонгук ощутил тепло Тэхена, проникающее сквозь тонкую ткань его одежды, и это тепло было острее и желаннее всего великолепия замка. Тэхён, будучи представителем Севера, казалось, впитал в себя его суровую красоту, но в его глазах, когда он смотрел на Чонгука, всегда светилось нечто иное — глубокое, обжигающее чувство, которое не мог заморозить даже ледяной ветер Захара. — Да, — ответил Чонгук, слегка наклонив голову, чтобы уткнуться в плечо Тэхена. — Но я предпочитаю тепло, — добавил он, его тон был игривым, но в нем сквозила искренность. Тэхён усмехнулся, его дыхание оставило легкое облачко пара на стекле. — Ты принес его с собой, Чонгук. Это тепло — самое ценное, что есть в этих стенах. Они повернулись лицом друг к другу. Ладонь Тэхена легла на щеку Чонгука, большим пальцем нежно поглаживая кожу. Взгляд омеги был серьезен. В этом молчаливом обмене было больше признаний, чем во всех громких клятвах мира. Их любовь была контрастом: ледяная, неприступная красота Севера и та нежность, которую Тэхён позволял себе только рядом с Чонгуком. Чонгук ответил на этот жест, положив свою руку поверх руки Тэхена, прижимая ее крепче к себе. Он видел в глазах омеги не только желание, но и глубокое уважение, и покой. Для Тэхена Чонгук с некоторых пор был личным оазисом, единственным местом, где его уязвимость была не слабостью, а доверием. Не сдержавшись, Чонгук поцеловал его, в первый раз спустя три месяца. Поцелуй начался осторожно, словно они оба боялись нарушить хрупкое равновесие этого момента, опасаясь, что любое резкое движение развеет чары, окутавшие их. Губы Тэхена были прохладны от морозного воздуха, но под ними Чонгук ощутил знакомое, обжигающее тепло. Это был не поцелуй страсти, а скорее глубокое, неспешное погружение в забытое чувство. Чонгук почувствовал, как напряжение, которое он носил с собой с момента их последнего разговора, начало отступать, сменяясь знакомым, тягучим покоем. Тэхён ответил с нарастающей нежностью. Его рука, покоившаяся на щеке Чонгука, скользнула вверх, чтобы обхватить затылок, притягивая ближе, словно пытаясь впитать в себя каждую частицу его присутствия. В этом жесте была мольба и обещание. Когда они наконец оторвались друг от друга, оба тяжело дышали, и облачка пара снова вились между ними, быстро тая в теплом воздухе гостиной. Глаза Тэхена были темны и влажны, в них отражался свет люстр. — Я скучал, — беззвучно прошептал его взгляд. Чонгук улыбнулся, и эта улыбка была такой же чистой и искренней, как первый снег. Он провел большим пальцем по линии скулы Тэхена, стирая невидимую пылинку. — Я тоже, — ответил Чонгук, его голос чуть дрогнул. — Слишком долго, но нам обоим нужно было время. Чонгук медленно опустил руку, но не отстранился. Он обхватил талию Тэхена, притягивая его к себе. Альфа наклонился, его губы вновь нашли шею Тэхена, на этот раз без спешки, исследуя знакомую кожу. Он задержался там, вдыхая тонкий, едва уловимый аромат, который был только Тэхена, аромат, который он запомнил как идеальный эталон. Легкий, дразнящий поцелуй сменился долгим, нежным прикосновением, от которого по телу Тэхена пробежала волна тепла, растворяя остатки холода и сомнений. Тэхён тихонько выдохнул, его пальцы впились в ткань рубашки Чонгука на спине. Он откинул голову, давая больше доступа, его дыхание стало прерывистым. В ответ на этот невысказанный призыв Чонгук поднял голову, его взгляд был полон решимости, но в нем по-прежнему читалась та же бережность. Он осторожно, но настойчиво, повел Тэхена за собой, не отпуская его руки. Шаги были медленными, словно они оба шли по тонкому льду, который, впрочем, теперь казался прочным, выдержавшим их возвращение друг к другу. Мягкое сияние с улицы проникало сквозь шторы, рисуя длинные тени на стенах. Их поцелуй стал глубже, не теряя нежности, но приобретая оттенок неизбежности. Руки Чонгука скользнули вверх, к плечам Тэхена, осторожно расстегивая пуговицы на его тонкой рубашке; каждое движение было осмысленным, словно он хотел запомнить каждое мгновение. Тэхён ответил ему, движения стали более уверенными. Расстояние между ними исчезло полностью. Прохлада воздуха сменилась нарастающим жаром, который исходил от их соприкосновения. Они стояли так еще несколько долгих мгновений, обмениваясь обещаниями взглядами, прежде чем Чонгук, не разрывая контакта, медленно отступил на шаг, чтобы дать Тэхену возможность освободиться от одежды, которая теперь казалась ненужным барьером между ними. Тишина в комнате была наполнена учащенным дыханием и едва слышными шорохами ткани. *** *** Хосок стоял внизу, его взор, словно прикованный, устремлялся к окну, где, как он верил, маячила тень Юнги. Он так стоял три дня. Сердце его билось в груди глухим, настойчивым барабаном, отсчитывающим мучительные мгновения разлуки. Тоска по омеге была не просто чувством — это был алый пожар, охвативший каждую клетку его существа. Три месяца, проведенные вдали от Юнги по прихоти Джина, оставили на душе Хосока рубцы, а эти три дня, когда омега был скрыт, казались вечностью, сотканной из колючего терновника. Каждый вдох обжигал легкие, ибо в нем отсутствовал аромат Юнги — запах, ставший для альфы небесной амброй. Снег, что мягкими, безмолвными хлопьями окутывал землю, лишь усиливал ледяное оцепенение внутри. Эти белые, чистые узоры казались насмешкой над его пылающим, истерзанным желанием. Хосок чувствовал себя деревом, чьи корни вырвали из плодородной почвы; он был обескровлен, его жизненная сила утекала в пустоту. Его душа, обычно полная солнечного света и танца, теперь представляла собой темный, свернувшийся клубок, ожидающий прикосновения, способного распутать этот узел боли. Он жаждал прижаться к Юнги, вдохнуть его тепло, почувствовать, как багряная печать омеги вновь отметит его кожу. Эта тоска была тяжелым, свинцовым плащом, который он не мог сбросить, и под ним его собственное сердце готово было разорваться от невысказанной, пламенной нежности. Он смотрел вверх, и каждый луч света, отраженный от снега, казался ему осколком разбитого обещания скорой встречи. — Сын, — послышался со стороны голос Ивара. Альфа подошел к нему. — Вся семья собралась за столом, не хочешь тоже к нам присоединиться. — Скоро, — покачал головой Хосок. — Ты в эти дни нормально не спишь, не ешь. Завтра утром уже бракосочетание, а ты тут стоишь в изможденном состоянии. — Я буду в норме, когда Юнги будет рядом. Снег продолжал падать, и мир за окном казался акварелью. Его чувства — это была не просто тоска; это была агония цветения, обращенная вспять. Представьте розу, чьи лепестки насильно сжимаются обратно в бутон, лишаясь света и воздуха. Так и альфа задыхался без своего омеги. Каждый удар сердца отзывался в висках гулким, медным звоном, предвещающим либо великое воссоединение, либо полный распад. Он ощущал себя струной, натянутой до предела, готовой лопнуть от малейшего колебания. Его взгляд, застывший на окне, видел не стекло и не снег, а огненные письмена на стенах своего сознания. Его душа была озером застывшего янтаря, в котором навсегда запечатлен образ Юнги — его смех, тонкая линия шеи, нежность, которую он умел дарить. Хосок желал окунуться в это озеро, раствориться в нем, чтобы это янтарное озеро стало его убежищем, а не клеткой. Он закрыл глаза, и в темноте вспыхнули образы: нежные касания, обещания, данные под покровом ночи, и — самое мучительное — незавершенный поцелуй, застрявший на губах, как невысказанная клятва. — Завтра, — прошептал он в ледяной воздух, и этот шепот был похож на треск сухого дерева в пламени, — Завтра ты будешь рядом. Он ждал не просто свадьбы. Он ждал возвращения своего в свою личную, замерзшую вселенную. И это ожидание было самым прекрасным и самым невыносимым из всех, что он когда-либо испытывал. *** *** По ту сторону, Юнги наносил свадебные узоры белой краской. Омега также испытывал обиду на Джина из-за невозможности увидеться с Хосоком. Пока омеги собрались в комнате Юнги, служанки внесли огромное количество цветов — белых сильванэ с нежным ароматом, присланных Хосоком. Их было так много, что они заполнили всё пространство. Пока служанки усердно трудились, наполняя комнату Юнги благоуханием, воздух казался густым от предвкушения и нежности. Белые сильванэ, словно застывшие капли лунного света, источали аромат, который обволакивал и умиротворял. Это был не просто букет — это было заявление, сотканное из лепестков и невысказанных чувств. Кааси, стоявший в стороне, наблюдал за этим цветочным потопом с удовлетворением, сравнимым с тихим, но глубоким течением реки. Он видел в этом жесте не только пылкость молодого сердца, но и результат своего воспитания. В его глазах отражалось гордое признание: сын его помнит о традициях, умеет выражать силу своего чувства. Юнги, чьи руки были испачканы тончайшей белой краской свадебного орнамента, поднял голову. Шок сменился мягкой задумчивостью. Эти цветы были одой его нежности, посланием, пробившимся сквозь стены и расстояние. Тэхён и Кирам переглянулись, их удивление было окрашено восхищением. Они видели, как много значит этот жест для их Юнги, и какую мощь таит в себе такая, казалось бы, хрупкая красота. Чимин тоже улыбнулся, приобнимая Кааси, который растрогался. Комната Юнги превратилась в святилище. Цветы не просто украшали её; они дышали, они пели беззвучную песню о верности, о преодолении преград, о том, как две души, разделённые расстоянием, сливаются в едином, чистом порыве. Это было молчаливое обещание, данное под покровом белых, благоухающих тайн. Шерея сидела в углу недовольная: ей не разрешили покурить. Она молчала слишком громко, пока Джин не повернулся в её сторону. — Что? — Нет справедливости в этом мире, — проворчала Шерея. — Из-за того, что покурить не удалось? — хихикнул Чимин. — Мне нужно много курить, чтобы вынести этот холод, никакого единения с землёй. — Шерея, — начал Джин, обводя взглядом комнату, залитую ароматом цветов, — ты предлагаешь, чтобы мы проветрили эту комнату, дабы ты могла насладиться дымом? Шерея, скрестив руки на груди, выглядела как персонаж из мрачной трагедии, случайно заброшенный на медовый месяц. — Я предлагаю, чтобы кто-то из вас проявил хоть каплю сострадания и дал мне мою трубку. Или вы хотите, чтобы я начала грызть эти ваши лунные капли? — она угрожающе потянулась к ближайшему букету. Юнги, которому как раз пытались аккуратно нанести тонкий узор в виде переплетенных лоз на запястье, вздрогнул. — Не смей трогать цветы, бабушка! — воскликнул омега, забыв о своем раздражении на Джина. — Они пахнут слишком нежно, чтобы на них был дым. — Не трогать сильванэ! — прошипел Кааси, и в его голосе прозвучала такая же угроза, как если бы кто-то покусился на фамильный меч. — Это традиция. Тэхен, пытаясь разрядить обстановку, подошел к Шерее с максимально невинным выражением лица. — Бабушка, а ты не пробовала... ну, вдыхать аромат цветов? Говорят, сильванэ обладают успокаивающим эффектом. Может, тебе поможет? Меньше нервов — меньше желания дымить. Шерея посмотрела на Тэхена так, словно он предложил ей поменять легкие. — Я ведьма, Тэхен, а не пчела-сборщик нектара, — отрезала она. — Бабушка, угомонись, — не выдержал Чимин. — Лучше бы я с альфами собралась, всяко лучше, хоть выпить мне принесите, — зыркнула на одну из служанок Шерея. Служанка, бледная как мел, поспешно кивнула, но ее остановил Джин, попросив принести белую шкатулку из его комнаты. — Шерея, — мягко, но твёрдо начал Чимин, — мы понимаем, что тебе некомфортно. Но это не просто наш праздник. Это... ритуал. И дым от твоей трубки испортит всю ауру. Мы обещаем, что как только основная часть закончится, мы найдём тебе тихое место, где ты сможешь насладиться своим зельем в покое. — Тихое место? — Шерея фыркнула. — Я хочу здесь и сейчас. Мои лёгкие уже покрылись паутиной от этого цветочного удушья. Вскоре вернулась служанка, принёсшая то, что просил омега. — Шерея, — голос Джина был низким и ровным, — я знаю, что ты ценишь свою независимость. Но если ты сейчас устроишь сцену, это будет неуважением к Хосоку и Юнги. Ты пришла не для того, чтобы устраивать попойки. — Он открыл маленькую, инкрустированную серебром шкатулку. — Я могу предложить тебе компромисс, — продолжил Джин. — В этой шкатулке лежит Сухой Туман. Это не совсем трубка, но это концентрированный экстракт листьев горной мяты и лунного вереска. Он даст тебе необходимый эффект, но дым будет почти невидимым и быстро рассеется, не затронув ни цветы, ни гостей. Глаза Шереи сузились. Она медленно оторвала взгляд от букета и уставилась на Джина. — Ты пытаешься меня подкупить? — Я пытаюсь тебя успокоить, — поправил Джин. Напряжение в комнате достигло пика. Омеги затаили дыхание, ожидая вердикта. — Сухой Туман, значит? — протянула Шерея. Она подошла к Джину и резко выхватила шкатулку из его рук. Она открыла её, и лёгкий, почти неуловимый мятный аромат заполнил пространство вокруг неё. — Хорошо, — прорычала она, закрывая шкатулку. — Но если я почувствую хоть малейший намек на то, что вы меня обманываете, я превращу твой шелк в крапиву. Она развернулась и, не сказав больше ни слова, направилась к двери, оставив за собой шлейф раздражения, который, впрочем, уже не был таким удушающим, как ее предыдущее настроение. Тэхен облегченно выдохнул, прислонившись к стене. — Фух. Кажется, мы избежали погрома. Джин улыбнулся, но его улыбка была напряженной. — Это ненадолго. Но пока она занята Сухим Туманом, мы можем продолжить подготовку. Юнги, как твои запястья? Омега, который все это время старался выглядеть максимально незаинтересованным, наконец позволил мастеру закончить узор. — А ты, милочка, принеси нам еще чаю, — обратилась к служанке Джин. — А что это за сухой туман? —поинтересовался Чимин. — Сильное успокоительное, — усмехнулся Джин. Кирам, сидевший рядом с Тэхеном, прошептал: — А твой папа страшный омега. — Да, я и сам его иногда побаиваюсь. *** *** У Альф всё складывалось совершенно иначе. Хосок, вернувшись, сел рядом с Чонгуком. Рагнар и Кахир продолжали спорить. — Ты не можешь и дальше жить с ним в одном доме без брака, — покачал головой Рагнар. — Я его и пальцем не тронул! — оскорблённо прошептал Кахир. — Так в чём проблема? Женись и трогай! Если ты в ближайший месяц не потрудишься повести его к дереву нор, я поселю его в другом доме и поставлю охрану, пока ты не одумаешься. Кирам — омега. У нас омеги не живут с альфами просто так, — Рагнар ударил по столу. Ивар пытался его успокоить. Сидящий Чонгук перевёл взгляд на спорщиков. Хосок, казалось, был поглощён собственными мыслями, не обращая внимания на накаляющуюся обстановку. Кахир, которого только что отчитал Рагнар, сжал кулаки. Его лицо было напряжено, а в глазах мелькнула тень чего-то болезненного. — Ты не понимаешь, дядя, — голос Кахира дрогнул, хотя он старался говорить твёрдо. — Это не так просто. — Что именно не просто? — настаивал Рагнар, его тон был категоричен. — Вы живёте вместе, вы, очевидно, привязаны друг к другу, но ты боишься завершить то, что начали? Кирам — омега. Ему нужна защита, а мне не нравится, что он остаётся в твоём доме без законного статуса. Кахир отвернулся, его плечи поникли. Страх, который Рагнар так легкомысленно отметает, был для него реальной, осязаемой стеной. — Я понимаю, и думал об этом, но не уверен, что готов. Все поняли, о чём он говорил: о его первой, катастрофической связи, которая закончилась разрушением и потерей доверия. — Кахир, — тихо начал Чонгук, обращаясь к нему. — Ты имеешь право попробовать ещё раз. Кахир медленно кивнул, не поднимая глаз. — В прошлый раз я думал, что это любовь. Я отдал всё. Я доверился ему, поверил в обещания. А потом... потом он использовал меня. И как только он получил желаемое, то просто бросил. Йоран сделал так, что я почувствовал себя ничтожеством. Я не хочу, чтобы это повторилось с Кирамом. Я не хочу, чтобы он страдал из-за меня, если я не смогу дать ему то, чего он заслуживает. Женитьба для Кахира была не просто формальностью. Это было полное, абсолютное обязательство. После того унизительного разрыва, после того, как Йоран оставил его с разбитым сердцем и ощущением собственной ненужности, мысль о том, чтобы снова связать свою жизнь с кем-то — даже с таким, как Кирам, — вызывала приступы отторжения. — Я выдам его замуж за другого, если ты не образумишься. Думаешь, желающих нет? Кахир прекрасно знал, что Кирам хорош собой, и многим нравится, по этой причине он всегда был рядом, когда омега выходил в позднее время. — Дядя, ты не можешь этого сделать. — Даю тебе месяц, и чтобы больше ни слова против, — не терпящим возражения тоном ответил Рагнар. Он, конечно, не собирался этого делать, но припугнуть решил. Он знал, что давит на племянника, но иногда давление было необходимо, чтобы кто-то решился на шаг. — Кирам — не Йоран, — отрезал Хосок, и Кахир вздрогнул от этой прямоты. — Ты не вправе судить о своем будущем, основываясь на самом худшем моменте своего прошлого, — вмешался Намджун, его тон был на удивление мягким, но твёрдым. — Ты говоришь, что женитьба — это абсолютное обязательство. Это правда. Но ты живешь с Кирамом уже три месяца. Ты его защищаешь. Ты о нем заботишься. И, как мы видим, тебе с ним неплохо, ты даже бываешь счастлив. Рагнар, немного смягчившись, одобрительно кивнул в такт словам альфы. — Он прав, Кахир. Ты ведешь себя как муж, но не даешь ему законного статуса. Ты боишься обязательств, потому что боишься боли. Но боль — это цена, которую мы платим за близость. Кираму нужно знать, что он в безопасности, что он твой, — Рагнар говорил медленно, давая словам осесть в сознании племянника. Чонгук, до этого момента сохранявший молчание, наконец подал голос. — Кахир, — произнес Чонгук, его голос был удивительно спокойным, лишенным осуждения, но полным понимания. — Хосок прав. Кирам не Йоран. И ты уже не тот, кто был влюблен в него. Ты повзрослел, научился защищать. Ты научился любить, даже если боишься это признать. Женитьба — это не гарантия того, что ничего не случится. Это просто заявление миру: «Это мой омега. Его защита — моя ответственность». И ты уже несешь эту ответственность, Кахир. Тебе нужно лишь это подтвердить. Кахир поднял голову. В его глазах мелькнула решимость, смешанная с остаточным страхом. Он посмотрел на Чонгука, затем на Хосока, который теперь смотрел на него с ожиданием. — Что, если он тоже захочет уйти? — спросил Кахир, его голос всё ещё дрожал. — Тогда ты отпустишь его, — твёрдо ответил Рагнар. — Но ты будешь знать, что поступил правильно. Ты дал ему выбор и защиту. Если он уйдет, это будет его глупостью, и, думаю, Кирам это прекрасно понимает. Кахир медленно выдохнул. Он посмотрел на свои сжатые кулаки, затем расслабил их. — Хорошо, — сказал он, и его голос стал чуть громче. — Мне нужно подготовиться к этому разговору. И я хочу, чтобы это было тихо. Без лишних свидетелей, пока я не буду уверен. Рагнар кивнул, удовлетворённый, но не расслабленный. — Если через месяц ты не начнешь действовать, я сам приведу вас с Кирамом к дереву Нор. Ты меня понял? — Понял, дядя. Ивар, стремясь разрядить напряжение, поднял свой кубок с элем. — Раз уж все прояснилось, предлагаю выпить, — произнес он, обращаясь ко всем присутствующим. Чонгук легко улыбнулся, принимая его предложение. Рагнар, хотя и был удовлетворен решением Кахира, сохранял настороженность. — Выпьем, — согласился Рагнар, его взгляд скользнул по Кахиру, который, хоть и выглядел озадаченным, уже обретал собранность. — Но прежде, Кахир и Хосок, позвольте мне дать вам совет, основанный на моем опыте. Альфы кивнули, привлеченные его серьезным тоном. — Наши омеги — это дар свыше, — начал Намджун, отпив из кубка. — Я женат на Джине уже более тридцати лет. В начале было непросто. Мы оба были горды, оба привыкли доминировать. Но брак... брак — это непрерывный пересмотр собственных ожиданий. Ты полагаешь, что знаешь, чего желаешь, а затем, прожив с ним, осознаешь: тебе нужно не то, что ты хотел, а то, что необходимо ему, чтобы быть счастливым рядом с тобой. — Мы все прошли через свои бури, — кивнул Намджуну Рагнар. — Омеги более эмоциональные, а мы упрямые. Но в браке ты учишься быть переводчиком. Переводчиком желаний, страхов, потребностей. И знаешь, что самое ценное? Когда ты делаешь что-то для него, не требуя немедленной отдачи, а просто потому, что это правильно для вас обоих. — Рагнар прав, Кахир, — мягко добавил Ивар. — Мой брак с Кааси — это не о безупречной гармонии. Это о рутине, которая становится твоим фундаментом. Кахир кивнул. — В браке ты начинаешь ценить этот хаос. Ты учишься создавать для него рамки, которые он не воспримет как клетку. Например, я знаю, что Кааси необходим час тишины по возвращении с работы. Я не пристаю к нему, не задаю вопросов. А он, в свою очередь, знает, что мне нужна тишина после службы. Это крошечные, негласные договоренности. Чонгук, который все это время стоял рядом с Кахиром, ободрил его, слегка сжимая плечо. — Женитьба — это не конец твоей свободы, Кахир. Это начало общей территории. Ты увидишь, что, когда ты даешь Кираму это подтверждение, он расцветает. Он перестанет держать оборону. Вы оба перестанете. Вечер протекал размеренно. Этот откровенный разговор помог Хосоку почувствовать себя лучше, а Кахир все же решился дать шанс своим отношениям, несмотря на внутренний страх. Чонгук, видя это, окончательно успокоился; он искренне желал Кахиру счастья. *** *** Наступило утро. Всю ночь в замке кипели приготовления к свадьбе. Утро озарило Хрустальный замок, и его древние, потемневшие от времени стены, казалось, впервые за долгие годы дышали светом и предвкушением. Всю ночь, под покровом таинственной тишины, велась работа, превращающая замок в обитель чистой, волшебной красоты. Пол, выложенный черным и белым мрамором, был отполирован до зеркального блеска, отражая каскады света. Центральными элементами декора стали белые лилии из Лунного Дола и цветы Зимней Розы, принесенные, по слухам, из зачарованных лесов на севере. Они были сплетены в гигантские арки, обрамляющие высокий стрельчатый вход и тронное место, где должны были обменяться клятвами жених и невеста. Воздух был густым и сладким от их аромата, смешанного с едва уловимым запахом озона. Именно магия придавала залу его неземное великолепие. Потолочные своды, уходящие в полумрак, не освещались обычными факелами. Вместо них, тысячи крошечных, мерцающих бликов — иллюзорных светлячков, созданных чародеями Света — медленно дрейфовали в воздухе. Они переливались всеми оттенками перламутра и серебра, создавая эффект, будто над головами гостей падает легкий, нетающий снег из звездной пыли. Эти блики ложились на полированные столы и хрустальные кубки, заставляя их светиться изнутри. Там, где каменные стены встречались с колоннами, были вплетены живые лозы серебряного плюща, который, казалось, светился собственным, мягким светом. Над алтарем, где Хосок ожидал Юнги, висела огромная хрустальная Сфера Предсказаний. Она не была украшением; это был фокус силы, который теперь преломлял утренний солнечный свет, проникающий сквозь витражные окна, и проецировал на стены зала медленно меняющиеся, беззвучные сцены из мифов о первой любви и вечном союзе. Всё в этом зале — от тяжелых, бархатных драпировок цвета белого и зелёного, обрамляющих проходы, до тончайшей резьбы на дубовых скамьях — говорило о слиянии древней мощи и нежной, новообретенной надежды. Это была свадьба, достойная легенд королевства. Когда первые звуки мелодии коснулись воздушного пространства зала, началось прибытие гостей. Первыми, как и подобает, появились старейшины и главы Домов, чьи родовые гербы мерцали на парчовых одеждах. Они входили не спеша, их шаги по мрамору звучали размеренно и исполнены достоинства. Впереди шел Рум со своей семьей, включая детей. У входа гостей встречали Намджун и Джин, Кааси и Ивар. Следом вошел Элларон с супругой. Авроры, впервые видя Эйзаров, с живым любопытством оглядывали их. Были приглашены также Ширх с мужем и сыном. Шинар, после потерь, стал сдержаннее; они старались поддерживать мирные отношения с Калимдором, дабы избежать будущих раздоров. Фирэ остался женихом Хирона, и они планировали пожениться после окончания учебы. Рум был против, но его сын был непреклонен в своем решении. Чимин и Ранар облачились в белое по просьбе омеги. Рядом с ним стояла Далия, не отходя от брата ни на шаг. Рагнар строил ей гримасы и она заливисто смеялась, прячась за спиной брата. Тэхен, в знак уважения к мужу, выбрал одежду того же цвета, что и Чонгук. Омега распустил волосы, и теперь он притягивал к себе всеобщее внимание. Кахир и Кирам стояли неподалеку. Кирам оделся в стиле Захара, что вызывало любопытные взгляды, но Кахир зорко следил, чтобы никто не осмелился подойти к омеге. Чонгук и Тэхен, переглядываясь на них, что-то обсуждали. Хосок же ждал. Он ждал Юнги, который вот-вот должен был войти в зал в сопровождении отца. Оракул стоял чуть поодаль, готовый благословить их союз. В этот миг музыка сменила ритм, став более торжественной и возвышенной. Тяжелые дубовые двери зала медленно отворились, пропуская первые полосы света из коридора. И в этот проем вошел Юнги. Он был воплощением чистоты и древней магии. Белоснежная туника из тончайшего шелка, струящаяся по его фигуре, казалась сотканной из лунного света. Ткань деликатно облегала плечи и грудь,но сохраняя при этом воздушную легкость. Воротник туники был украшен тонкой серебряной вышивкой, напоминающей морозные узоры. Но самым поразительным были его волосы. Длинные, почти доходящие до пояса, они были ослепительно белыми, словно нити застывшего снега. Они каскадом спадали по спине и плечам, создавая резкий контраст с его чуть смуглой кожей и глубокими, как ночное небо, глазами. Каждое движение Юнги заставляло волосы колыхаться, словно волны. Он держался с невозмутимым достоинством, присущим лишь самым древним родам. Рядом с ним шел отец, но все взоры были прикованы к омеге. Аура Юнги была настолько сильной и чистой, что даже самые искушенные гости не могли отвести глаз. Казалось, сам зал посветлел, когда он ступил на мраморный пол. Хосок, стоявший в стороне, почувствовал, как его сердце пропустило удар. В этом белом одеянии и с сияющими волосами Юнги выглядел как дух гор или посланник рассвета, и Хосок осознал, что ждал не просто гостя, а нечто исключительное. Когда Юнги, сияющий и безупречный, предстал перед алтарем, где его уже ожидал Хосок. Хосок, облаченный в темный, почти черный камзол, который подчеркивал его мощную стать и служил идеальным контрастом белоснежному образу Юнги, взирал на него с нескрываемым благоговением. Оракул, старейшина с глазами, полными вековой мудрости, воздел руки, призывая к тишине. Его голос, усиленный древними чарами, разлился по залу, не нуждаясь в крике: — Собрались мы сегодня, дабы засвидетельствовать союз двух душ, двух родов, чьи пути сплетаются в единую судьбу. Да будут их сердца открыты, а клятвы — нерушимы, как камни под горными вершинами. Церемония началась. Слова клятвы были произнесены на древнем, забытом языке, и каждый слог вибрировал силой магии, скрепляющей обещания. Когда настал черед обмена дарами, вперед выступил Намджун, отец жениха. Он держал в руках два браслета — не просто украшения, но брачные артефакты. Первый браслет, предназначенный для Хосока, был выкован из черного обсидиана, в который были инкрустированы тонкие жилы лунного серебра. Он символизировал силу, защиту и нерушимость обещания, данного омеге. Второй браслет, для Юнги, был изготовлен из чистого, отполированного до зеркального блеска белого золота, с одним крупным, мерцающим сапфиром в центре, олицетворяющим глубину его магии и чистоту духа. Намджун передал обсидиановый браслет Хосоку. — Прими, Хосок, это знамя нашей верности. Пусть оно свяжет твою силу с душой твоего мужа. Надень его на то запястье, где бьется твое сердце. Хосок, чье лицо было исполнено серьезности, надел браслет. Серебряные жилы обсидиана слабо засветились при контакте с его кожей. Затем Намджун протянул сапфировый браслет Юнги. — А ты, Юнги, прими этот свет. Он будет хранить твою магию и напоминать тебе о доме, который ты строишь. Пусть он сияет для него. Юнги принял браслет с благоговением. Когда он застегнул его, сапфир вспыхнул мягким, голубым светом, на мгновение озарившим его лицо. После этого Хосок взял руку Юнги, осторожно, словно боясь повредить хрупкое совершенство. Он надел второй браслет на запястье Юнги, прямо поверх шелкового рукава туники. В этот миг, когда оба артефакта оказались на своих местах, между ними возникла невидимая, но ощутимая связь. В воздухе раздался низкий, резонирующий гул, словно струна мощного инструмента была настроена идеально. Гости, даже те, кто видел подобные ритуалы прежде, почувствовали этот всплеск энергии. Браслеты засветились синхронно: обсидиан Хосока испустил темное, защитное сияние, а сапфир Юнги — яркий, чистый свет. Эти два потока слились в воздухе над их сцепленными руками, образовав короткую, мерцающую дугу, которая тут же исчезла. Оракул кивнул, его миссия была завершена. — Союз закреплен. Теперь вы — одно целое перед Ликами Предков и перед миром. Хосок, наконец позволивший себе улыбнуться, нежно повернулся к Юнги. В его глазах не было ни тени сомнения, лишь безграничная нежность. Он наклонился и поцеловал Юнги. Этот поцелуй был не просто формальностью. Это было обещание, подтвержденное магией брачных браслетов. Когда их губы соприкоснулись, артефакты на их запястьях вспыхнули в последний раз, и в этот момент все присутствующие увидели, как тонкие, едва заметные линии света протянулись от обсидиана Хосока к сапфиру Юнги, соединив их неразрывной нитью. Зал взорвался аплодисментами. Гости, включая старейшин, Кааси, Ивара и даже настороженного Ширха и Хорги, приветствовали новый союз. Рум, несмотря на прежнее недовольство, кивнул с уважением, наблюдая за сыном и Хироном. Элларон и его жена обменялись понимающими взглядами. Чимин, стоявший рядом с Ранаром, облегченно вздохнул и улыбнулся. Далия крепко сжала руку брата, а Лираэн вспоминала, как в свое время так отдавала замуж Чимина. Они с Рагнаром плохо ладили, и поэтому держались на почтительном расстоянии. — Как только вернемся, обязательно повенчаем их у дерева Нор, — прошептал Рагнар Чимину. — Ты неисправим. — Покачал головой Чимин. — А как же брачные татуировки? Они должны быть женаты и по нашим законам. Тэхен улыбнулся, он видел, как счастлив Юнги, и радовался за брата. Джин плакал обнимая его, не веря, что его младший сын покинет его и будет жить в Мэите. Он пару раз даже гаркнул на Хосока, обвиняя того в краже его ребёнка. Намджун же наоборот, обнял их, крепко похлопав Хосока по плечу. — Ты принес честь нашему дому, сын. Береги его, — сказал альфа тихо, его обычно суровый голос дрогнул. Хосок поклонился правителю Захара, затем повернулся к Юнги, который, казалось, все еще находился в легком оцепенении от мощи свершившегося ритуала. Его браслет теперь пульсировал ровным, мягким светом, отражая темноту обсидиана на руке Хосока. Юнги поднял взгляд на мужа. В его глазах, до этого полных торжественной серьезности, зажегся озорной, но глубоко удовлетворенный огонек. — Мой свет теперь твой, — прошептал Юнги, касаясь пальцами обсидианового браслета на запястье Хосока. Хосок усмехнулся, его улыбка была широкой и искренней, той, которую он редко позволял себе вне круга самых близких. — А моя сила теперь твоя защита, — ответил он, притягивая Юнги ближе для еще одного, уже менее формального, но не менее значимого поцелуя. Оракул, не торопясь, приступил к финальной части церемонии, объявляя об официальном вхождении Юнги в род Кайитс как законного супруга Хосока. — Отныне Юнги, сын дома Кесеф, является супругом Хосока, наследника Кайитс. Их земли, их судьбы, их кровь — едины! Ширх и Хорги, который до этого стоял со скрещенными руками, медленно развел их и сделал короткий, формальный поклон в сторону Хосока. Это был жест признания, который стоил больше, чем сотня пустых слов. Юнги заметил это и едва заметно улыбнулся — это было важно. Когда процессия начала покидать алтарную площадку, гости спешили обменяться поздравлениями. Тэхен подошел к Джину, который все еще вытирал слезы, но уже смеялся сквозь них. — Он выглядит таким счастливым, пап, — сказал Тэхен, кладя руку на плечо омеги. Джин кивнул, его сердце разрывалось между гордостью и тихой грустью. — Сначала ты вышел замуж, а теперь Юнги уходит из дома. Рагнар, однако, был настроен на празднование. Он подошел к Чимину и Далии, его глаза горели предвкушением. Хосок и Юнги вышли на танцпол, и толпа расступилась, даруя им пространство. Хосок взял омегу за руку. Он вел танец с уверенностью, присущей наследнику Кайитс, но в каждом его движении читалась нежность, адресованная лишь его супругу. Юнги следовал за ним легко, его движения были плавными и грациозными, словно они танцевали вместе с начала времен. Это был не просто танец — это было заявление, слияние двух душ, подтвержденное древними ритуалами. Когда их взгляды встречались, казалось, что весь шум пира стихает, оставляя только их двоих в центре мира. Следом за ними на площадку вышли Тэхен и Чонгук. Их танец был полной противоположностью первому — он был страстным, полным огня и нетерпения. Чонгук, всегда сдержанный, позволил себе быть ведомым чистой эмоцией; его руки крепко обхватывали талию Тэхена, а их движения были быстрыми и синхронными, полными скрытой силы и взаимного обожания. Гости невольно затаили дыхание, видя, как откровенно и беззаботно они выражали свои чувства, не обращая внимания на формальности. И только Джин прищурился, но не смог ничего поделать. Вышли на танцпол и Хирон с Фирэ. Их появление было самым неожиданным. Фирэ, всегда полный энергии, вёл танец с легкостью, напоминающей полет птицы. Хирон, сбросив часть своей обычной мрачности, отвечал ей с неожиданной радостью. Их танец был игривым, полным внезапных поворотов и смеха. Он стал символом того, что даже самые сложные пути могут привести к гармоничным отношениям. Родители заняли свои места, наблюдая за детьми. — А ведь совсем недавно они были такими юными, — прошептал Чимин, вытирая слёзы. Кааси кивнул. Они с Иваром радовались за сына: тот, кого любил их сын, стал его спутником жизни. — Забрали моего сыночка, — снова растрогался Джин. Намджун никак не мог его успокоить. Элларон от всей души поздравил их. Они с женой принесли в дар много драгоценных камней. Его жена, Флейра, тепло обняла Тэхена, который присел рядом с ними. Омега, в свою очередь, выразил желание как-нибудь приехать в Калимдор и увидеться с детьми. Ширх и Хорги участвовали в беседах, но очень сдержанно, в основном молча наблюдая за Хироном, который ни на секунду не отходил от Фирэ и, в отличие от прежнего, совершенно не смотрел по сторонам. Погружённые в торжество, никто не заметил, как двое сбежали на балкон, чтобы посмотреть на падающий снег. Кирам, при помощи Кахира, сел прямо на широкое ограждение, наслаждаясь снегом. — Ты сегодня такой красивый, — прошептал Кахир омеге на ухо. Ветер трепал тонкие темные волосы Кирама, заставляя их танцевать вокруг его лица, словно снежинки, которые он ловил кончиками пальцев. Балкон был окутан тишиной, нарушаемой лишь скрипом старого камня и мягким шорохом падающего снега. Огни большого зала пробивались сквозь стекло, окрашивая их фигуры в теплые золотистые тона, контрастирующие с холодной синевой ночи. Кахир, придвинувшись ближе, обхватил Кирама обеими руками, прижимая к себе, чтобы уберечь от внезапного порыва ветра. Его дыхание, горячее и влажное, касалось шеи омеги, вызывая знакомую дрожь. — Ты не замерз? — спросил Кахир, его голос был низким и бархатным, заглушая музыку, доносившуюся изнутри. Кирам покачал головой, прижимаясь к крепкому плечу альфы. Он чувствовал себя в полной безопасности, словно этот момент был вырезан из времени и оставлен только для них двоих. — Я чувствую только тебя, — прошептал Кирам, поворачивая голову, чтобы их взгляды встретились. Кахир медленно высвободил одну руку и осторожно убрал с лица Кирама несколько упавших снежинок. Он смотрел на него так, словно видел впервые, впитывая каждую деталь: блеск в глазах, легкий румянец на скулах, невинную улыбку. Он глубоко вздохнул, и его сердце забилось тяжело, как барабан. Это был тот самый миг, которого он ждал с того самого дня, как понял, что его привязанность к этому омеге переросла в нечто вечное. Кахир осторожно отошёл, и помог омеге спуститься. А потом Кахир взял омегу за руку и сел на колени. Снег тут же начал таять на его темной одежде. — Кирам, — его голос дрогнул от волнения, но звучал твердо. — Ты стал светом в моей жизни, мое спокойствие после бури. С того дня, как ты вошел в мою жизнь, я чувствую себя счастливее. Ты помог мне пережить боль и утрату. Подарил надежду. Альфа медленно потянулся к своему поясу. Сегодня там было нечто иное. Кахир достал из потайного кармана маленькую бархатную коробочку с браслетом-помолвкой. — Я хочу, чтобы ты был моим спутником жизни, моим мужем, — продолжил Кахир, его глаза молили о согласии. — Я хочу просыпаться рядом с тобой в каждом новом рассвете, делить с тобой все радости и невзгоды. Я хочу, чтобы весь мир знал, что ты принадлежишь мне, а я — тебе. Он протянул коробочку Кираму. — Кирам, выйдешь за меня? Станешь моим навсегда? Снег продолжал падать, укрывая их тихим, волшебным покровом. Кирам почувствовал, как слезы, горячие и неожиданные, смешались с холодными каплями снега на его щеках. Он посмотрел на сияющий камень на браслете, а затем — на Кахира, стоявшего перед ним на колене. — Да, Кахир, — голос Кирама прозвучал хрипло от переполнявших его чувств. — Да, я выйду за тебя. Навсегда.