Притворись моим мужем

      За мертвой тишиной последовала шумная волна шепота и осуждающего цыканья. Хайтам будто попал под град пуль, пронзающих его с каждым брошенным в его сторону словом. Люди будто озвучивали его мысли, из общего потока шума выделялись «Мерзавец» «обманщик» «сволочь» «дурак».       Дурак — вот, кем он был.       Так глубоко засела внутри уверенность в собственном умственном превосходстве, что это и сделало его самым слепым и глупым человеком в этом помещении. Умные люди всегда должны сомневаться.       Аль-Хайтам не знал, бежать ли ему за Кавехом, оправдываться перед толпой или развернуться и выйти с балкона.       Но люди просто перекрыли собой весь путь, до этого учтиво расступаясь перед Кавехом, чтобы позволить ему уйти. Для Хайтама же дорога была закрыта.       Зачем он сам прокалывал последнее колесо?       Стоило узнать, что большинство присутствующих — также приглашенные гости, никак не связанные с официальными членами клуба, то Аль-Хайтаму больше не требовалось притворяться, что они являются истинно счастливой и влюбленной парой. Но почему-то заинтересованные взгляды в сторону предположительно свободного Кавеха заставили подавиться желчью. И мозг уже не думал, слова формировались сами, но по инерции он сообщил о том, что Кавех является его мужем. Не поддельным.       Почему-то ложь звучала столь сладко и естественно, что Хайтам не уличил себя в странности этой информации. Обычно ложь подступала к горлу вязким комком и отголосками совести, а томик поговорок напоминал, что все тайное становится явным. Но в данном случае совесть учтиво молчала. Только сейчас здравые мысли дошли, что ее предательство ничто иное, как собственное желание поверить в свои слова. И было несложно. Они живут вместе, давно делят бюджет Хайтама, переживают вместе ночи работы и знают друг о друге столько, сколько не расскажет родная матушка. Если у Кавеха нет кольца, то лишь из-за его собственной претензии, что оно бы не сочеталось с его стилем. Вроде свободный художник должен быть свободен от всего… в том числе и уз брака?       Хайтам оперативно протискивается между людьми, не слишком бережно расталкивая часть со своего маршрута. Он знает, что в скором темпе нагонит Кавеха, если поспешит, маршрута у того два — до дома и бара — и все в одной стороне, что играет на руку. Аль-Хайтам уже на улице понимает, что Кавех бы понял, что Хайтам это понял — и пошел бы специально в другую сторону. Но тот действительно виднелся на знакомой дороге. Значит решил, что за ним не пойдут. Подавленный, рассерженный, обреченный и глубоко разочарованный в Хайтаме, что даже не стал пытаться спрятаться. Хайтаму горько от идиотских догонялок.       Он пугает Кавеха случайно, хватая за руку. Погруженный в свои мысли и от неожиданности Кавех чуть не занес руку для удара, но вовремя остановился. Хотя с минуту пожалел, что не врезал.       — Что ты от меня хочешь? Пойти сказать этим, что я перепил, наговорил глупостей, и вообще «хороший был перфоманс»?! — оскалился Кавех, выхватывая собственную руку.       — Нет. Забудь о них, — Хайтам только успевал делать вдох, чтобы собраться с мыслями. Кавех не давал и секунды форы.       — О чем еще мне забыть?! У тебя все так просто. Забудь, не обращай внимания, прими, терпи, — Кавех активно жестикулировал, надеясь, что один из жестов «случайно» прилетит Хайтаму по лицу. — Это всё вранье, которое мне нужно было узнать? Или есть еще, что за этот вечер не вскрылось?       Аль-Хайтам сглотнул. Вроде было, но стоило ли оно внимания, если не касалось конкретно Кавеха? Следуя логике учиться на ошибках, Хайтам предпочел не скрывать ничего, а лучше выдать правду с самого начала.       — Мне нужен был кто-то, кто сможет пойти со мной на этот вечер. Первому я предложил Тигнари.       Глаза Кавеха по две бусины округлились, будто пребывали в шоке. На пару секунд его губы лишь в немом непонимании шевелились, а слова не связывались. И больше не от возмущения, а от сухого факта, что Хайтаму даже замужний сгодился бы. А как он остался без пары вмятин в голове от Сайно вовсе осталось за чертой осознания. Правда не закончилась.       — Но Тигнари по понятным причинам отказался. И предложил… тебя.       — То есть… я даже не был вариантом? — Кавех нервно усмехнулся. Подступающая истерика выдавила из него больной выдох. — Я не должен был здесь быть.       — Не должен, — Хайтам стиснул кулаки до боли от впивающихся ногтей. — Ты не должен был соглашаться, не должен был так стараться, надевать этот роскошный наряд.       — Какая тебе вообще разница, что я ношу?!       — Мне?! — Хайтам пугающе сократил расстояние, что Кавех невольно содрогнулся на шаг назад. — Потому что никто не может оторвать от тебя взгляд, как хищные стервятники. Потому что нельзя делать вид, будто это не для меня. Потому что ты знаешь, что красив, но хочешь услышать это. Еще нужны факты моего причастия?       — Твое самомнение… — цыкнул Кавех, и даже ощутил себя в своем наряде слишком раскрытым, будто его вывернули. Захотелось во что-то укутаться от чужих глаз. — Ты сам сказал, что это светское мероприятие. Я оделся так, чтобы соответствовать.       И почему слова начали звучать, как оправдание, а Кавех больше начинал нервничать, нежели злиться.       — Хочешь сказать, что я ошибся и ты не преследовал цели понравиться мне?       — Да. Мне… все равно на тебя и твое мнение, — голос стал незаметно чуть тише.       Эмоции растворялись в глубине ночного неба над Сумеру, жар от них уже не грел и не колотился в сердце. Кавех ощутил, что на улице на самом деле достаточно зябко, когда ветер мазнул по открытой спине. Он увел взгляд, ожидая ответный аргумент, который продолжит их дебаты, разожжет заново это пламя в душе и будет нездорово и болезненно греть сердце. Но с каждой секундой ожидания становилось только неуютно и тошно.       Заставив себя взглянуть на Хайтама, Кавеху стало лишь хуже, ведь тот выглядел, будто забыл все живые и мертвые языки, чтобы подобрать слова, что он всегда искусно умел делать. Сейчас будто Аль-Хайтам сдался. И поверил Кавеху.       Нельзя! Так было нельзя делать, ведь Кавех ужасно солгал и даже не мог понять, зачем это сказал. На его языке осталась лишь горечь и едкое желание сделать больно, или хотя бы защититься, чтобы не дать себя снова ранить. Тупой Аль-Хайтам. Тупой-тупой-тупой.       Он признаёт поражение тем, что не собирается вставлять «последнее слово», разворачивается, собирается уходить в их дом. Ставший им их общий дом, где они делили быт, ссоры, тихие вечера и скрытую постоянную заботу друг о друге.       Кавех не готов смириться, что ему не предъявят все доказательства, которые он даже не скрывал. Все моменты, когда только такой как Аль-Хайтам не поймет, что к нему питают симпатию. Кавех даже не знает, что ненавидит больше — свои чувства или то, что их игнорируют.       Поэтому не дает уйти, когда его неправильно поняли. Или вообще не поняли.       — Стой!       Кавех разворачивает Хайтама к себе без сопротивления — резко и уверенно. Ну как ему сказать? Как не ошибиться в словах и подобрать те, которые объяснят без недосказанности и дальнейшего спора. Словами у них никогда не получалось.       Значит следовало переходить к действиям. У Кавеха дрожат кончики пальцев, но он не сомневается ни секунды. Пускай даже Хайтаму будет противно, пускай он снова скажет что-то, что расщепит те осколки, которые остались. Поэтому Кавех целует, чтобы оба заткнулись. С долей эгоизма, закрывая глаза и притягивая Хайтама за шею к себе. Это не так приятно, когда цель — заглушить что-то в себе. Поставить точку в происходящем. И когда Кавех чувствует, что чужие губы ответно тянутся к его, а кончик языка заставляет их приоткрыть, то вздрагивает от испуга.       Худшим исходом было быть сброшенным с этого моста, но на деле оказалось, что страшнее только почувствовать на своей талии горячие ладони, сжимающие с прикладываемым усилием, будто Кавех мог попытаться сбежать. Ему бы не дали.       Языки горячо сплелись, неожиданно поцелуй перестал быть равнодушно невинным, у Кавеха потянуло под грудной клеткой, одновременно приятно и трусливо. Сжавшись, он позволил вести, но не мог скрыть, что тянулся сам и смущенно отвечал, пока сердце предательски сильно учащенно билось.       Хотелось накричать и оттолкнуть, но также сильно хотелось прижиматься ближе, попросить не отпускать и снова жить в самообмане и сладком сне. Кавех устал от недовражды-недоотношений.       — Прекрати, — он прикусывает чужой язык, чтобы отрезвить обоих.       — Ты это начал, — с упреком Аль-Хайтам останавливается.       — Зачем ты?! Аргх, это невыносимо. С меня хватит, отпусти меня, — несмотря на слова, вырываться из хватки Кавех не спешил и решительно ждал. Или, может, надеялся, что ему не позволят уйти.       — Куда ты пойдешь?       — Не твоего шибко большого ума дело. Дорогу к твоему дому уже запомнил, можешь не беспокоиться, рано или поздно вернусь.       — Кавех.       — Что?       — Кавех.       — Что?!       Это ужасно, когда он зовет. Когда его губы складываются в слоги имени, а голос выдыхает его звучание, кажется, будто он может звать само сердце. А оно откликается и не сопротивляется, доставляя боль отрицающей всё голове. Кавех разворачивается на месте, потому что всё еще удерживался со всех сторон, включая Хайтама, его руки и со спины перилами моста. Надоело его видеть, поэтому взгляд рассматривает отражающуюся ночную гладь неба в мерно стоящей воде.       На эмоции пробило с опозданием.       Кавех сжался, как спасающийся от холода детеныш, пытаясь укрыть себя всего только двумя руками.       — Тебе так легче? — Аль-Хайтам звучал над самым ухом, по интонации его эмоции угадать сложнее, чем по лицу.       — Не хочу смотреть на тебя, не могу собрать мысли воедино и говорю первое, что приходит в голову, — Кавех глубоко вдохнул, пытаясь сосредоточиться на отражении редких окон с включенным светом. — А потом жалею об этом.       — Почему ты так разозлился? — Аль-Хайтам учтиво отпустил руки с талии, расставляя их по бокам перил. — Разве из-за того, что быть моим супругом настолько ужасно?       — Нет. Конечно нет… — Кавех неловко повел плечами. Он будто говорил с внутренним голосом, в выдуманном диалоге. — Это было больно, потому что… Потому что…       Кавех запнулся, не зная даже ответ. Он тщательно подбирал разумное объяснение, но каждое казалось абсурдом, а озвучить подобное он не мог даже в собственных мыслях. Единственный способ уйти от ответа — это напасть с вопросом.       — А зачем ты об этом соврал?       — Мне нужно было получить вход на этот вечер.       — А после входа?       — После… мне понравилось думать, что это правда.       Кавех вздрогнул, боясь пошевелиться. Он ведь верно все расслышал, а этот диалог не происходил в его голове.       — В это было легко поверить, убедить себя и остальных. В тот момент я хотел, чтобы так и было, но знал, что это закончится вместе с этим вечером. Я позволил себе жить фантазией, пока она не вскрылась.       — Твоя фантазия это чья-то мечта, ты использовал меня, чтобы получить желаемое. Для тебя это всё было игрой.       — Я понял это поздно.       — Нельзя так обращаться с чужими чувствами.       — Теперь я противен тебе?       Кавех смущенно склоняет голову, как же хочется убедить себя, что да. Что все это помогло охладеть к Аль-Хайтаму и признать себя безнадежным дураком, влюбленного в неисправимого идиота. Который не видит очевидного, не слышит других, но порой ведет себя так, будто между ними что-то есть.       — Стал бы я… целовать того, кто мне противен? — Кавех чуть отодвигает ладонь вдоль перил, чтобы их пальцы невинно коснулись тепла друг друга, контрастируя с прохладой камня.       — Хочется надеяться, что нет.       — Тогда знай, что нет. Я просто не знал как сказать… Как еще тебе дать понять…       — Что?       — Как бы до тебя дошло…       Кавех замолкает, язык упрямо не складывает буквы в слова, а слова в связный текст. Даже не смотря друг на друга, он все равно не мог это произнести.       Макушку тронуло теплое дыхание, а затем мягкое давление приложенных губ, которые нежно поцеловали, дав мелким мурашкам пробежаться по всему позвоночнику.       — Я понял.       Аль-Хайтам накрыл чужие ладони, переплетая пальцы. Его присутствие теперь ощущалось значительнее, чем голос над ухом.       Если до него дошло, то почему он все еще рядом, почему не описывает Кавеху всю глупость его химической реакции в мозгу, навязанной плачевным опытом, старыми ранами и обществом. Или еще не просит съехать и не появляться на глазах, пока не полечит голову. Наоборот, Хайтам удерживал его рядом и сам чего-то ждал.       — Кавех, а ты?       — М?       — Ты понял? Вряд ли мы бы оказались здесь, если проблема бы заключалась лишь в том, что только я долго соображаю.       — А кто еще? Если это был прямой намек на меня, то ты очень постарался, чтобы я точно почувствовал себя глупым, потому что я не понимаю, о чем ты.       — Хорошо, попробуем собрать все факты воедино, — на секунду Кавеху показалось, что макушкой он мог ощутить чужую улыбку, а сам он боялся услышать все то, что ему собирались сказать. — Мне понравилось считать тебя своим мужем. Я ответил тебе на поцелуй. Я не отталкиваю тебя. Я все еще здесь, с тобой, и домой мы вернемся только вдвоем. Мне искренне жаль, что моя выходка задела тебя, но я не преследовал цели играться с твоими чувствами, и никогда не хотел вводить в заблуждение. Мне казалось всё очевидным, лежащим на поверхности, поэтому я не пытался понять. Но для тебя слова это важно, поэтому мне стоит проговаривать всё немного чаще.       — Так много умных слов, которые так и не говорят ни о чем…       Кончиков светлых волос снова коснулось дыхание, но уже от тихого смешка. Кавеху стало больше смешно, что он посмел представить Аль-Хайтама, который искренне забавляется их диалогом, а не раздраженно хмурится.       Спасение в водах канала Сумеру так и не пришло, ведь Кавеха заставили повернуться обратно, лицом к лицу, нужно было перестать бояться говорить друг с другом и считать, что до другого всё дойдет самостоятельно.       — Я тоже влюблен в тебя, — Аль-Хайтам всмотрелся в чужое лицо, чтобы убедиться, что на него смотрят также: с волнением, нежностью и бурей невыраженных чувств, которые всегда перетекали в эмоциональные всплески. — Извини, что так долго не говорил этого.       Кавех нервно щелкал ногтями, внутри будто отпустили натянутую до предела нить, которая сняла всё копившееся напряжение и вгоняла в противоположные концы эмоций от праведного гнева до отчаяния. И разлившееся умиротворение дало трезво взглянуть на каждый обращенный к нему шаг. Кавех потянулся взаимно, положив голову на чужое плечо, пока не заметил укрывший спину снятый до этого пиджак. Если бы не каждая минута, проведенная в противоречивых догадках, то все бы не вылилось в постоянный стресс, а Хайтаму не пришлось бы убеждать в подлинности своих слов и чувств. Да и затолкнуть их подальше и забыть сыграло против него.       — Пойдем домой, тебе холодно, — Хайтам звучал странно, ведь обозначал не только намерение, но и причину, будто серьезно собирался объяснять Кавеху каждое свое действие.       — Подожди, а банкет? Ты действительно оставишь все так, как произошло? Я представляю, сколько ты приложил усилий, чтобы попасть к ним. Всё прошло бы хорошо, не будь я… не узнав бы… — Кавех резко ощутил всю степень вины, появившейся из-за собственной вспыльчивости и неумения сдерживаться. — Я придумаю, как все исправить.       — Не переживай об этом. Лучше вообще не думай. Я бы не стал надеяться на один план, если бы не имел запасные варианты. Только одно действительно меня беспокоит…       — Что?       Кавех шел рядом, по-щенячьи искренне переживая, что теперь Аль-Хайтам лишился важного источника информации, а с ним и обрел сомнительную репутацию.       — Ты правда бы никогда не вышел за меня?       Кавех изогнул одну бровь с большим желанием придушить Хайтама, чтобы, может быть, тот перестал воспринимать все так буквально. И умел понимать намеки, а не только прямую речь, сказанную в порыве.       — Если еще раз спросишь о таком, то это станет правдой.       — Ты сказал «чья-то мечта». Твоя?       — Заткнись, прошу.       — Не могу. Иначе все снова станет непонятным и двусмысленным, а мне нужно, чтобы впредь ты не истязал себя мыслями о непонимании моих действий.       — Где отменить подписку? Я не готов к этому.       — Вы выбрали пакет «безграничный», полученный материал останется у вас навсегда.       — Почему я не спрыгнул с того балкона…       Улыбка мягко поползла вверх, когда виска коснулись губы, а рука на плече только крепче притянула к себе, будто впредь Кавех будет идти лишь рядом, не будучи оставлен позади.

***

      Второй поцелуй произошел, стоило шагнуть за пределы дома, потянулись оба и одновременно, сливаясь в передаче нежности и извинений. Если бы моментальная страсть от появившейся дозволенности не заполнила все мысли, то они бы попили травяного чая и легли спать. Но отрезвляющий уличный воздух всю дорогу лишь продувал сомнения и давал полную волю, чтобы осознать… Когда маски сняты, а озвученное осело в разуме и сердце, то терпение исчезает вместе и с последними частицами неуверенности.       — Ты использовал меня для своих планов, можно теперь воспользоваться тобой? — Кавех приложился лопатками к стене, весь выпитый с подносов алкоголь пошел по венам, расслабляя в чужих руках.       — Каким образом? — Аль-Хайтам позволил себе дотронуться до выреза на спине, очерчивая выпирающий позвоночник.       — Притворись моим любовником.       — Не говори глупости, — Хайтам склонился над шеей, утыкаясь носом за ушком, кончик языка мягко прошелся по его форме, прикусывая хрящ. — Мне не нужно притворяться.       Руки спустились до бедер, обхватывающими движениями взяв под ними, чтобы Каве моментально оказался на весу, держась за плечи. В этом моменте больше всего хотелось раствориться и дальше принимать каждый поцелуй в шею, пока под телом не оказалось мягкое покрывало, а горизонт сменился потолком перед глазами.       — Как это снять? — Хайтам очертил ткань в паху, где она естественно натянулась.       Кавех неохотно перевернулся на живот, разборчиво прошептав «Молния». По открытой спине тут же мазнули губами, всем телом придавливая сверху, от чего пах только сильнее оказывался прижат к кровати, нежелательно терся и вызывал нескромные вздохи, от которых Кавех только сильнее ощущал жар у лица.       Завязки у шеи быстро поддались, Хайтам приподнял, держа под ней, что верх слитного костюма сошел до самых бедер, а Кавех неудобно выгнулся, пуская ладони лечь ему на грудную клетку. Шею уверенно целовали, позволяли себе покусывать, пока пальцы мяли кожу, терли соски, дразнили, будто Кавеху недостаточно, что он возбужден лишь от того, что они льнут к друг другу телами. Никто бы не поверил, если бы Кавех заявил, что в постели Хайтам жаден до прелюдий и заинтересован в том, чтобы партнер умолял его быть решительнее.       — Мы ведь… попробуем все? — Кавех нерешительно обернулся.       — Нет, — Аль-Хайтам убрал мешающую светлую прядь за ухо, ободряюще касаясь щеки. — Не сегодня.       — Спасибо.       Кавех не знал, насколько морально он готов к дополнительным потрясениям за целый день. И пусть его желание Хайтама было безгранично и искренне, но даже так без смазки под рукой он вряд ли готов пойти на риск.       Молния легко поддалась, дав спустить костюм полностью и перевернуть на спину. По неизвестной причине под ним ничего не было, что вызвало резонный вопрос, но озвучен вслух он не был.       — Непрактично.       — Сам знаю.       — Но удобно.       — Прекрати.       — А если бы кто-то…       — Я спешил! Уже было не до мелочей.       Хайтам склонился над членом, вызвав по всему телу будоражащий импульс, когда коснулся языком.       — Ты про эту мелочь?       — Чт-!!! — Кавех запрокинул голову, едва сдержав стон от активных настойчивых ласк внизу.       Рот вбирал сразу глубоко до основания, ладони удерживали бедра, а до слуха доносилось сбитое дыхание и робкие стоны. Кавех отзывался на каждое действие, его тело выдавало все чувства, практически подставляясь любой манипуляции. Пальцы архитектора беспорядочно путались в волосах Хайтама, нежно натягивая пряди. В душе все перевернулось вверх дном, сгущая краски перед глазами, что от сознания оставались лишь крупицы, еще способные воспринимать происходящее.       Кавех неожиданно резко сжал волосы на макушке, все нервные окончания напряглись до предела, содрогнувшись в оргазме. Аль-Хайтам ободряюще погладил по внутренней стороне бедра, сглатывая все, чем смутил Кавеха до глубины души. Тот стыдливо отвернулся.       — Давай поменяемся, — тихо предложил Каве, приподнявшись на локте.       — Уже не нужно.       Хайтам уставше мазнул губами по виску, пока Кавех удивленно не понимал, что тот имеет в виду. И точно обращенный взгляд дал осознать, что процессом наслаждался не он один. Более того, Аль-Хайтаму не понадобилось даже касаться себя.       — Ты даже не разделся… — не зная быть в восторге или в шоке, Кавех аккуратно расстегивал пуговицы на чужой блузке, которая измялась до неузнаваемого вида.       Аль-Хайтам сполз с кровати, снимая помятые и испачканные вещи на спинку кресла. Едва он попытался шагнуть в сторону выхода из комнаты, то резко остановил себя, оборачиваясь. Кавех выглядел потрясенным, открытым во всех смыслах, покорно лежащим и таким красивым, будто по его образу писали все великие картины. Снова оставлять его было огромной глупостью, даже пускай на десять минут, уделенные душу, Кавех выглядел нуждающимся в его присутствии. Забравшись рядом, он провел рукой по блондинистым волосам.       — И всё же… почему ты скрыл от меня свой план?       — Боялся, что ты скажешь «нет».       Кавех издал тихий смешок:       — Хах, да… Я бы так и сказал. Дурацкая идея.       — И даже сейчас, если я спрошу серьезно? Тоже скажешь «нет»?       — А ты спроси.       Они смотрят друг на друга несколько долгих секунд, Кавех с вызовом, Хайтам с понимающей все усмешкой. И в этот раз не нужно пытаться угадать. Аль-Хайтам спросит, не сейчас и не завтра, найдет нужный момент, когда всё угодит натуре, требующей эстетики. Ответ, в любом случае, он уже получил.