this blessing is a curse

Мегуми плачет. Шум пробивается сквозь толстую пелену запоя, сквозь колющую головную боль. Тодзи не может ничего сделать, он даже не может встать. Мегуми холодно, Мегуми страшно, Мегуми — вполне вероятно — сегодня ничего не ел. Тодзи морщится, сворачивается клубком из игл, под себя подбирая ноги, давится подступающей к горлу горечью. Прости, Ханако, но без тебя — всё пропало. Без тебя всё возвращается к началу. К тому, что проходится по губе отцовским клинком, отмечая шрамом. Тодзи смотрит зверьем — заклейменным и обиженным. Ненужным. В своем доме он даже не человек. В своём доме он — неудача и позор. Одно проклятие ложится печатью на другое и Тодзи обращается чудовищем, каким его все клеймят. Тодзи уходит и убивает им подобных без сожаления. Ему не нужны деньги — он пропивает их после, тратит на женщин, чьи лица сменяются одно за одним, ставит на заведомо проигрышные номера в азартных играх. И так — до тех пор, пока он не оказывается в углу засранной квартиры с щелями вместо окон, до нового заказа, до нового витка. Дело не в деньгах. Дело лишь в том, чтобы убить как можно больше шаманов, как если бы каждый из них приложил руку к его трагедии. У него нет ничего в руках, кроме проклятого клинка. У него нет ничего внутри, кроме подчиненного проклятого духа. Тодзи боятся, Тодзи обходят стороной даже те, что рождены обычными и жизни иной не знают. В парикмахерской, в которую он заходит, его сторонятся, к нему боятся подойти. Он выглядит так, будто убьет их минутой позже. Он думает — да плевать, к черту. Где-то дома лежит бритва, он справится как-то сам, пока за спиной не слышится: — Простите за долгое ожидание, господин, прошу за мной, — и Тодзи не видит, как девушка с волосами угольно-черными не улыбается ему легко и без тени страха. Он видит её вновь позднее. Тем же вечером, но уже другой — уставшей и измученной от, вероятно, второй работы, в ресторане, куда его приводят, чтоб обсудить очередной заказ. Она улыбается — опять, снова, и Тодзи думает — это, должно быть, простая вежливость. Это её работа, но — мысль режущая, болезненная, режет наживо, потому что — ему никто не улыбается, никогда. Никто не смотрит ему в лицо, чтоб не увидеть, как глубоко на дне болота, разлившегося в его глазах. И только она — смотрит. Она говорит: мы снова встретились. Меня зовут Ханако, и он лишь может тупо кивнуть, отвечая: я знаю. У неё имя написано на бейджике в аккуратном куске пластика — он кивает, растягивая изувеченный край рта в улыбке, которая обычно людей пугает. Должна пугать. Бойся, Ханако, бойся, но — она заливается румянцем, кивая ему в ответ. Верно-верно, она и забыла. Тодзи оставляет ей чаевые в несколько сотен, отмахиваясь, чтоб вычли из его гонорара. С мертвого взятки гладки, если что-то пойдёт не так, а здесь он хотя бы поможет. Тодзи не понимает, впрочем, откуда в нем это желание берется. Помочь. Что это? Тодзи не понимает, почему они встречаются вновь и вновь — в метро, в магазине, на залитой солнцем площадке в парке. Не понимает, почему Ханако его целует и почему — не он первый. Тодзи не понимает, почем забеременеть от него — счастье, и почему она выглядит так, будто её  жизнь наконец-то полна красок. Он называет сына Мегуми, ибо он — благословение, которого Тодзи был лишен. Однако, как водится, в мире должен быть баланс. Не может быть счастья больше, чем боли и сожалений на чаше другой. И Мегуми — благословенный десятью тенями, — плачет, испуганный, голодный и одинокий. У него умирает мать, но, в самом деле, со смертью Ханако он теряет обоих. Тодзи женится вновь только ради него — его последняя ответственность, как отца. У него должен быть кто-то. Кто-то, кто сможет его воспитать, дать тепло, поддержать теплящуюся жизнь. В ночь, когда Тодзи уходит, он задерживается в его комнате, чтобы сложить грубые, изувеченные шрамами ладони в очертание пса. — Когда будет страшно, — говорит Тодзи, — Сделай так. Они защитят тебя. Тодзи уходит, и — всё возвращается к началу. К клинку в руке и проклятью внутри. К брызжущей крови, что впитывается в священную — но только не для него — землю. К жадности, к злости, к беспечности и желанию доказать, что проклятая энергия, хоть сколько бы её было, ничего не определяет, но. В конечном итоге, в смерти Тодзи находит благословение, ибо — у смерти лицо Мегуми. (у Мегуми — лицо Ханако)