Кровавые документы

      Юру часто называли наивным из-за его отношения к отцу, безразличия и халатности на заданиях, что ставили под сомнение его рабочую «компетентность» — как будто та вовсе существовала — и много других придирок к его образу прилетало только из-за того, что его отец был Алексеем Грабовским. С некоторыми вещами, высказываемыми ему в личных беседах недовольными подчиненными отца он даже был согласен, — только влезть в драку ему это не помешало — но даже со своей наивностью Юра понимал, что оказался в дерьмовой ситуации, настолько, что возможно даже не выберется из него. Таких ситуаций в его недолгой, хотя для Юриного положения в обществе, достаточно большой жизни было всего несколько. Его кое-как спасали, чаще всего это был Полянский или сам отец, но в принципе младший Грабовский понимал, что выберется. Возможно из-за юношеского максимализма, плохого настроения или уверенности в собственном бессмертии, но в прошлом, находясь в Нью-Йорке и едя в багажнике в ближайшие леса, он не чувствовал никакого страха. Только в нынешней ситуации, как бы парадоксально это не звучало, но его привычные «спасители» оказались ещё и «похитителями» и предотвратили побег ещё на начальной стадии. Юра хорошо знал насколько жестоким мог быть Алексей в гневе и плохом настроении, ведь за всю свою жизнь, он очень часто оказывался рядом с эпицентром «бури», что звалась его отцом. Нередко Алексей перегибал палку, утопал в гневе и вел себя неконтролируемо. Конечно, с матерью он такого себе не позволял, но увидев однажды как отец разбивает чей-то череп, относиться к нему по-прежнему было плохой идеей. И если судить по отбитым ребрам, кровоточащим ссадинам и металлическому привкусу во рту, его отец был как минимум в бешенстве.       Вместо планируемой кровати в отеле, его встретил сырой бетон и не самый привлекательный вид из окна, что был соткан искусным мастером пейзажей, открывая вид на леса и просторы, чуть дальше виднелась речка, уже покрывшаяся маленькой коркой льда. Видимо за время, когда Грабовский был в отключке температура на улице опустилась ниже нуля. Бабушка предупреждала, что зима будет страшно холодной, впрочем, она каждый раз так говорила и у него не было выбора ей не верить.       Холод забирался под кожу. Если бы можно было увидеть что находится под кожей, то миру открылись бы выгравированные на его костях морозные узоры, что обычно находились на окнах. Вспоминая о них, он всегда возвращался к своему первому дому — бабушкиному. Подоконник, который Кристина старательно заклеивала скотчем, чтобы «не дуло» и он, который предпочитал с него прыгать. В доме были достаточно высокие потолки и для него прыжок с полутораметровой высоты на диван был целым подвигом, который не всегда заканчивался для него удачно. Тогда жизнь была приятнее.       Когда Грабовский сбегал, он был готов к любым последствия побега, особенно, если они коснутся только его и помогут Кристине сбежать в безопасное место. Он ожидал, что отец будет по меньшей степени в дичайшей ярости, граничащей с безумством, а мать картинно будет смотреть на него исподлобья фирменным взглядом, что может выражать только недоверие или разочарование. Вернуться в круг после победы было хуже смерти, а как он может встретиться взглядом с Полянским, от которого убежал добровольно? Юра надеялся никогда не получать ответы на эти вопросы, но его угораздило попасться в первый же день своего побега. Он мог посоревноваться с беженцами из Северной Кореи в скорости их поимки и тяжести наказания. Конечно, сына самого-то Алексея Николаевича убить не смогут, зато пару тяжких ударов все равно придутся по его ребрам.       Захотелось взвыть от боли.       Вчерашняя ночь, проведенная в "дружелюбной" Киевской подземке, не прошла для него не прошла бесследно: гематомы, кровавые потеки и возможно выбитый зуб. Нехило его приложили об прочнейший, сделанный на совесть, бетон. Тогда Юра почувствовал, что в борьбе со строительными материалами, он проигрывает со счётом 1:0, как минимум, а что было дальше и какие удары приходились куда, он уже не помнил, но судя по синякам и ссадинам — били без разбору и желания пощадить его. После подобных драк как никогда ощущается, что никакого «Саши Белого» из него не выйдет и все надежды и погони были зря.       Юра точно не знал сколько времени прошло с момента его похода в киевскую подземку, он несколько раз просыпался в кромешной темноте, режущей по глазам, от звука проезжающего поезда, гудков машин и отдаленной ругани. Возможно было что-то ещё в процессе его перевозки, что могло хотя бы примерно намекнуть, где он сейчас. Судя по виду за окном, они находились на достаточно большой высоте — тут были сплошные окна, как он понял позже, место это было многоэтажным новостроем, которое могло строиться по меньшей мере пару десятков лет — находились они, где-то около природы, недалеко был лес, который Юра ознаменовал как «проклятый», а рядом грязные осенние поляны захватывающие большое пространство. Наверное, когда будет зима от этого места сложно будет отвести глаза. Осень мало шла этому месту. Его несомненно радовало, что все-таки была осень, ведь наступи зима и возможно холод ударил по нему в разы сильнее.       Он все еще в Украине, а то что подле него ещё не было отца значило, что его на ближайшие сто километров в округе нет, а амбалы мило дожидались приезда босса. После его побега вряд ли Юру могли посадить в самолет и отправить домой в сопровождении нескольких охранников. В некоторой степени он сам не знал, чего от себя ожидать в стрессовой ситуации и с какой вероятностью сможет прыгнуть с парашютом в честь своего протеста. Теперь его свобода сжималась до размеров отсыревшего спичечного коробка, которого спихнут в места, где младший Грабовский будет максимально полезен своему отцу. В общем-то немудрено, что скорее всего познакомится он со своей невестой сразу по прибытию. Смотря на свой провал, он мог только надеяться, что с Кристиной всё в порядке, а девушку, которую поймали вместе с ним благополучно отпустили. Поразительно, но число женщин, которые попадают из-за него в смертельную опасность растет в геометрической прогрессии с каждым днем. Стоило поговорить с отцом об этом, он его как нельзя лучше понимал в таких вопросах.       Разглядывая обстановку, он понял, что очень маловероятно, что ему попались вдумчивые головорезы, которые как в мультфильме про Рапунцель, стоит Юре заговорить про свою мечту, начнут петь про свои тайные желания, играть на рояле и покорять мир шоу-бизнеса. И если уж Грабовский попал сюда, то он очень даже не против помочь этим парням достичь заветной цели и отпустить его как «хорошего малого», который не так уж и плох в переговорах, когда они касаются его жизни и теперь уже «очередного» побега. Юра задумался сможет ли он провести целую жизнь в бегах, ради достижения своей свободы, в ином случае, он бы ответил «да», но лежа на грязном бетоне, с возможно сломанными ребрами и в самом отчаянном настроении, ему на момент показалось, что цель не оправдывает средства. Возможно, ему стоит подчиниться сейчас и прожить жизнь занимаясь нелюбимым делом, теряя любимых людей, начать прикладываться к алкоголю, конечно, положение позволит ему пить его из изысканных бокалов наполненных янтарной жидкостью, а не бутылку, на которую едва хватает денег, только разница мизерного и основного положения не меняет. Если он сдастся, то жизнь будет как минимум проще. В такие моменты Юра жалел, что всеми любимая «судьба» строилась исключительно нами, а перед очередным хуевым выбором перед лицом не всплывала табличка «это действие будет иметь последствия», после которого хочется полностью переиграть сюжет. Оказалось, что принимать решения тяжелое бремя, к которому придется привыкнуть и свыкнуться, как говорила Бабушка: «все равно окажемся в точке жизни, где всё покажется пустяком». Его Бабушка была достаточно умной женщиной, чтобы всю жизнь не рассуждать о правильности решений в отличии от него.       Сейчас Грабовский принял решение застонать от боли. — Идиот, а вдруг, после этого он откинется? — Сильный голос ударил по ушам заставив окончательно проснуться. — Что делать будем? Скажем, что убежал или сбросился с этажа?       Видимо Юра оказался в типичной связке напарников, что пару дней работают вместе, постоянно косячат и вместе с тем ссорятся и попадают в неприятности. Почти что комедийный ситком вырисовывался, где вместо закадрового смеха треск его костей. Ему захотелось на зло выпрыгнуть в окно, чтобы этих двоих с позором уволили за то, что: «не доследили за возможно самым главным мальчишкой в вашей жизни и нет ваши сыновья не считаются». — Поднимайся! — После некоторого недовольного пыхтения, не получая никакой обратной реакции сильно настораживая амбала №2, что был покрупнее и менее опытнее, его потянули за руку, грозясь её вырвать. Последний раз в подобной ситуации он оказывался в детстве, когда отец и мать стояли с двух сторон и поднимали его за ладошки, тогда он ещё пытался склеить их руки вместе в тщетных попытках помирить после очередного конфликта.       Грабовский отлепил лицо от бетона, наверняка оставив на нём кровавый след, он понятия не имел как выглядел, что было уж точно его последней заботой в этот момент, но судя по реакции мужика его «пидорский» изящный вид растерял свое прежнее очарование вместе с дворянским видом и в протест оставив на нём сплошной синяк. Его бабушка и дедушка с Франции явно бы не порадовались такими изменениями во внуке, хотя он знал, что они в тайне ставят ставку больше на Кристину, чем на него — олуха и в принципе понимал, чем такое обусловлено. Грабовский мог понять всех и вся, но не мог понять своего отца и себя.       Юра ответил набором звуков, что при детальном анализе расшифровывалось как протяжное «блядь». Оказалось, что деформации подверглись не только ребра, но и голова или по крайней мере, та болела в лучших традициях похмелья. — Живой? — Мужчина озадачено вгляделся в его лицо, перекошенное болью, нарушая все границы личного пространства настолько нагло, что Грабовский боролся с желанием плюнуть в мужчину сгустком крови, но уже после такого действа если по кусочкам сшить не смогут. После некоторого молчания, нарушаемого тихим кипением чайника, второй амбал вынес вердикт. — Живой он! А ты говоришь…       Он отпустил руку и Юра с характерным шлепком снова оказался на полу. — Что сказать… Грабовская кровь, — сказал первый, который производил на их фоне вид интеллигента. Они заговорчески переглянулись, видимо локальной шутке, для понимания смысла, которой Юре нужно было проработать на отца пару лет. — Его папаша гнилой, но хотя бы уважает традиции, а этот…       «Грабовская кровь» — из его уст звучала, как настоящее оскорбление, хотя многим было известно, что это факт, которым стоило скорее гордиться. Юре нравилась его относительно кровная родня, а фамилия «Грабовский» добавлял ему очков в копилку в общении с эмо и панками с колледжа, но в других ситуациях это и правда воспринималось как оскорбление. «Грабовская кровь» не значила, что его родовая линия была наполнена сильными и интересными личностями, носила она такое название, потому что его отец способен убить каждого, кто скажет обратное и скорее всего уже сделал это.       Конечно, он знал, что многим не нравится политика его отца, а отец его это знал ещё лучше, но никогда люди не осмеливались говорить об этом вслух, заранее не проверив окружение и надёжность комнаты, тем более в компании сына Алексея Николаевича. Уж такого в компании этих двух Юра не ожидал услышать, ведь хоть какой-то инстинкт самосохранения должен присутствовать даже у самых отбитых головорезов, а ведь вдруг он расскажет своему «гнилому папаше», что двое из ларца, которых он как нельзя кстати запомнил в лицо наговаривают ужасных вещей про их семью и бизнес в целом. Или любимый принцип «любые, на грани гуманности, методы подойдут», у людей, что работали с его отцом, часто грань гуманности была расплывчата или её не было вовсе, поэтому в таких случаях, он предпочитал сотрудничать с такими «индивидами». — Сколько нам его еще здесь держать? — Судя по виду, Юре было совсем плохо, раз в голосе мужичка прояснилась спешка и тревога, видимо он им уже успел надоесть, даже в таком потрепанном и молчаливом виде. — Сколько понадобится, — ядовито ответил амбал №1, который уже успел перебраться на другую сторону комнаты — она тут была одна большая. Видимо это был новострой, который признали «браком» и забросили. — Босс не говорил ничего, значит и ты никуда не лезь.       А теперь он был «босс»! Как поразительно быстро меняются люди, хотя возможно это была скорее привычка, чем собственный выбор. Грабовский уж никак не считал себя мстительным человеком все время прощая придурка-Майка за его всевозможные выходки, но уж после возвращения домой или хотя бы встречи с отцом, он добьется их увольнения. Только в их жизни это вряд ли что-то изменит. — Да пошел ты, — злобно прошипел второй еле слышно, видимо налаживание связей проходило между ними уж очень сложно. — Получается нам с ним несколько дней возиться?       Эй-эй-эй! Какие еще «несколько дней»? Его состояние не располагало ресурсами, чтобы пробыть тут хотя бы еще пару часов, не говоря уже о «днях», что предположительно сильно затягиваются. Курортным это место было назвать сложно, тем более в такой "приятной и интеллектуальной" компании. — Тебя, блядь, с улицы взяли? — Он уж точно не был спецом в криминальных делах, но на убийц в лучших университетах не обучают. Грабовский прекрасно знал этот тон, обычно после такого ему прилетало в нос и предпочтительнее было бы сьебаться подальше, чтобы не быть втянутым в такого рода заварушку, но физическое состояние, которое, кажется, усугублялось с каждым вздохом, что отдавался болью в ребрах, не позволяло даже двинуться с места. Юра предпочел бы переживать приступы «ханахаки» по-другому. — Задаешь слишком много ненужных вопросов. Что-то интересует? Хочется — уточняй у начальства — я тебе не подручная секретарша. — А, по-моему, похож, — единственная колкость, которую смог родить мозг закипающего мужика. — Раз работаешь на Митрия Юрича больше десяти лет, да? И остаешься на уровне таких как я, кто и месяца здесь не проработал. «Уличные» выходят получше будут?       Началась драка, но Юру это особо не заботило.       Митрий Юрич? Грабовский перебирал имена отцовских друзей, приятелей и сотрудников, с которыми стыкался и проклинал себя за плохую память и нежелание вникать в происходящее. Сейчас бы пригодился Марк с его феноменальной памятью и способностью запоминать бесполезные детали и разбираться в них. Образ в голове никак не мог сложиться. Неужели он настолько большой идиот, что, сбежав смог оказаться похищенным и об возможно об этом никто ещё не знал, раз босс собирался забрать его только через «пару недель».       Если выходило, что это было рук не его отца, то как минимум он находился в ужаснейшей ситуации. Радовало одно. Эти едкие комментарии Юре не придется слушать, потому что его веки медленно слипаются, а тело расслабляется и проваливаясь в сон. ***       Прекрасная погода за окном не способствовала улучшению его плохого настроения.       «И характера» — добавил голос Полянского в голове. Даже здесь он был! Уж Юра не ожидал, что вместо предполагаемой поездки на скейте и знакомства с крутыми «ганстерскими» ребятами к первой встрече с которыми он подошел крайне ответсвенно пересмотрев пару десятков подростковых фильмов, из которых складывалось впечатление, что в Нью Йорке либо все торчат (что было только косвенной ложью), либо нужно быть скейтером. Младший Грабовский не отрицал дорожки с первым вариантом, но пока скейт единственное, что вытаскивало его из комнатного заключения. Конечно, эти планы были до того, как в его жизнь вынужденно ворвался идиот, который с грозным ебалом ошивается рядом, на котором написано «шуток я не понимаю, разговариваю на языке боли». Вопреки своим ожиданиям Грабовский и Полянский даже не дрались, им хватало одного взгляда друг на друга, чтобы понять, что в такое они влазить не намерены. По крайней мере так было те три дня, что Полянский стойко выдержал около него.       Его общество начало Юру порядком бесить, за половину лета только свыкшийся с мыслью о своем вынужденном одиночестве и изоляции было в непривычку видеть около себя еще одного человека. Не таких, которые все время сновали около его отца сменивая друг друга, а одного единственного, в компании которого приходилось не наотмашь рассказывать о своих успехах в школе или тренеровочных победах, наплетая с три короба, а общаться… наравных, хотя это у них выходило в высшей степени плохо. Их стычки происходили постоянно, его порядком напрягало постоянное присутствие рядом. Он просыпался, когда Марк уже стоял под дверью, а засыпал, когда Полянский что-то обсуждал с его отцом или ещё стоял в коридоре, прислушиваясь к окружающим звукам. Видимо дел действительно ни у кого не было, раз уж отец позволял ему так прохлаждаться.       Их маленькое мертвое «расследование», которое со слов отца было уж очень важным заданием, которое они должны решить, иначе мир по меньшей мере взорвется в тот же день. Конечно, Юра едва ли поверил своему маразматичному отцу, передав все полномочия Полянскому — вот уж, кто на самом деле был заинтересован в решении этой проблемы. В общем-то, далеко им было до Шерлока Холмса, хотя бы, потому что их «задание» изначально было мертвым. В таких случаях следы заметают, документы тщательно подделываются, а полиция молчит. Тем более не заявишься же в детективное агентство с просьбой найти очень уж подозрительного криминального элемента среди множественных точно таких же преступных личностей. — Вставай, — его грубо тряханули за плечо. Что-то ему это отдаленно напоминало. Сложно было не узнать голос Полянского, как единственного человека с кем он общался за последние дни дольше двух минут и не около кассы.       Раньше Марк не позволял себе такой вольности, как заходить в его комнату, как будто собираясь с духом, чтобы окончательно зайти в его зону комфорта. Что изменилось сейчас, Грабовский особо не понимал и честно говоря не хотел разбираться в каких-то взаимоотношениях с парнем, которого скорее всего видел этим летом в последний раз. Такие как Полянский долго не задерживались, ведь опыт штука, приходящая с годами, а он был едва ли старше него самого. — Был бы рад провести с тобой время, — не отрывая взгляда от книги, что так уютно устроилась у него на коленях, сказал Юра. — Вот только сильно занят. — Сомневаюсь, что ты хотя бы половину из прочитанного понимаешь. — В какой-то степени он был прав, потому что обычным его профилем в чтении была художественная литература с примесью кровавого фэнтези и историями известных фантастов, а уж никак не научными трудами Сократа, которые он выхватил в библиотеке. — У меня есть зацепка. Идём. — Куда уж мне, — Грабовский нарочито четко произнес последнее слово выделяя его. — До великих головорезов современности?       Марк выдохнул несколько зло и отчаянно, что Юра даже забоялся, что он его сейчас ударит. Взгляд, который впился в Юру, он про себя окрестил «встанешь или умрешь», что было аналогом «кошелек или жизнь» в интерпретации Марка. Полянский наглым образом вырвал из его рук книгу немного разорвав страницу, чем вызвал в Грабовском настоящую бурю эмоций, связанных с убийством и закапыванием тела на заднем дворе около маминого сада. Почти двухметровый Марк станет прекрасным украшением их сада. — Отдай! — Юра попытался использовать на Полянском свою любимую технику «удар по коленям», только обычно после её использования стоило оперативно удаляться с места её использования. Только отцовский пес чудесным образом уклоняется, чем поджигает его желание забрать книгу только сильнее. — Отдам. — Юра вопросительно ждет, когда книжка, которую теперь уж он точно дочитает из вредности вернется обратно в руки, но такого не происходит, вместо этого Марк щурится и Юра может поклясться, что он лыбится! — Но только, после того как завершим дело. Почему-то тебе кажется, что я горю желанием работать в связке с тобой и это нужно исключительно мне, как будто работать с мальчишкой, который не умеет держать оружие очень интересное и ни разу не рисковое занятие. — Юра что-то прошипел вроде «умею!». — Ты мне нужен только номинально: рядом постоять. Собирайся.       Юра хмыкает на слове «дело», как будто Полянский верит, что это возможно расследовать и помочь отцу. Они были слишком давно знакомы, чтобы понять, что этому человеку никакая помощь не понадобиться, если он сам захочет. А ещё, если им все-таки удастся найти «предателя», то его убьют. А что будет в случае, если они обвинят невиновного? Уж за убийство и поножовщину в свои семнадцать Грабовский ещё не планировал сесть в тюрьму.       Парню не хотелось устраивать истерики (обычно это получалось произвольно), поэтому он выдержанно вздохнул, проговаривая про себя что-то успокаивающие и сказал: — Ты меня порядком заебал, — Юра не ожидает от себя такой наглости, потому что Марк несколько брутальнее него в разы и Грабовский отдает себе отчет в том, что Полянский положит его на лопатки в случае острой необходимости, но почему-то до сих пор этого не делал. От его слов Полянскому ни холодно, ни жарко, он просто продолжает смотреть на него отсутвующим взглядом мертвой рыбки из «Немо». Вместо горы оскорблений, что пляшут на языке и парочке обращений к его матери Юра говорит следующее. — Идем единичной акцией, если не получается, то мы больше не встречаемся.       Конечно, его «не встречаемся» было скорее метафорическим. Сложно не видеться с человеком, что работает с его отцом напрямую и появляется в доме чаще, чем его мать и сестра, которым по завершению их «отпуска», он все выскажет.       Грабовский не хочет слушать препирания и какие аргументы выберет Полянский, поэтому вылетает из комнаты, борясь с желанием захлопнуть перед его носом дверь, но усталый взгляд его нового «компаньона» застерегает его от новой выходки. — И что ты узнал? — Сидя на переднем сидении машины, которую ведет Полянский и которая, кажется, принадлежит его отцу, спрашивает Юра. — Что недавно в тюрьму попала половина группировки Алексея Николаевича. — Юра морщится, когда его отца называют по имени отчеству, почему его отец — эмоциональный инвалид — это Алексей Николаевич, а никакой не «Леха» с татуировкой тигра на рукаве. Младший Грабовский усмехнулся своим мыслям. Видимо только явные насмешки над окружающими моральными уродами могли поднять ему настроение. — Предвещая твой вопрос: да, мы едем в тюрьму. Нет, тебя оставить там нельзя. Я уточнял. Уяснили?       «Понятно тогда, где твои родители».       Полянский меньше всего походил на ребенка, чьих родителей могли посадить, но такое впечатление было чересчур обманчивое, когда дело касалось их семьи. Обычно дети, попадающие в «подчинение» или пожизненное рабство его отца, были… достаточно отверженными и недружелюбными личностями, а Полянский… Держался, как равный ему. Конечно, Юра отказался от деления на равных и не равных, но в Марке выдавалась «дворянская» кровь, как будто он был сыном очередного владельца наркокартеля или того, кто заведовал территориями. В любом случае, вряд ли, что с его родителями все было в порядке. — Прекрасные новости. Идем к твоим будущим друзьями? — Выдохнул Грабовский. Теперь понятно почему отец провел с ним в особняке все лето, даже жалко испорченного времени и сил. Скрываться от полиции в большом доме вместе с семьей, наверняка интересное занятие, что было уж точно не первым в жизни Алексея Грабовского.       Юре стало невыносимо от своей последней фразы. Она была безобидной, даже до планки «едкой» не добиралась. Просто работая с восемнадцати лет в месте, где платят стабильно больше, чем на другой любой обычной работе невозможно было уйти. Планка задиралась слишком сильно. Кристина сравнивала это с проституцией, те оставались в бизнесе по такому же принципу: нужны деньги и хочется оставаться при деньгах. В общем-то, скорее всего младшего Грабовского могли прижать где-то за подобное сравнение, но если он сможет открыть за эту поездку глаза хоть одному заложнику профессии, то можно считать она прошла не зря.       Ему бы не хотелось видеть трупы молодых и не очень парней, с которыми он был знаком, и кто не смог реализовать себя где-то кроме вырезания почек. Смотря на жертв второй мировой, кажется, что среди них были непревзойдённые гении и люди, которым просто нужен был шанс проявить себя. С людьми отца было точно также. Плюс ещё одно мастерское умение игнорировать его тупые шутки в копилку Полянского. В его компании хотелось вести себя как стабильный и здоровый человек, но судя по отсутствующему взгляду, выходило из ряда вон плохо. Интересных разговоров с отсутствующим не получится, но Юра все никак не мог заткнуться. — И что «нам» с того? — Марк одобрительно мотнул головой, как будто он впервые задал правильный вопрос. — Опросим их, может что-то узнаем. — Опрос привлечет внимание. — Резюмирующее заключил Грабовский. — Поэтому ты едешь со мной. — Сказал Марк, всматриваясь в дорогу. — Они знают тебя, как не представляющегося из себя ничего парнишку, который… — Я все понял! Понял, — поднимая руки вверх Юра признал капитуляцию. Слушать свою никчемность сложно на всех уровнях пофигизма. По виду Марка можно было понять, что он собирался сказать что-то едкое и грязное, но поняв, что уровень их отношений уже находился на отрицательной стороне оси координат и при желании мог пробить дно Тартара, поэтому он оперативно заткнулся. Грабовский понял, что этот разговор ещё продолжится. — Почему мы опрашиваем тех, кто сидит, а не тех, кто сейчас работают? — Это как минимум проще. — Они все в одном месте, да? — Полянский кинул ему что-то вроде «мгмг» и до самой тюрьмы, где Юре ещё не доводилось бывать, они ехали в странной тишине. Технической частью, в которой он разбирался также, как и во всем этом расследовании, Юра особенно не интересовался, оставляя это для Полянского. По его каменному лицу можно было заметить, как он тащится от всего процесса заполнения бумажек, и Грабовский не смел нарушать эту умиротворенную картину нависая над ним. Скорее всего в этом здании находилось как минимум десяток людей, с которыми он провел детство и легче от этого не становилось, скорее наоборот, гнетущая атмосфера вытеснила его первоначальное наплевательское отношение к этому процессу. Конечно, он до сих пор считал, что то, чем они занимаются не увенчается успехом и даже наоборот, но тем не менее теперь он готов поиграть в Шерлока или какого-то другого придурка в пальто. «Коня» — заботливо подсказал ехидный голос Полянского в голове. Допросы шли мягко говоря неудачно, оказалось, что не только Юру, но и Полянского в этом деле принимают за идиотов, а их лучшая отмазка в формулировании «наведать вас» провалилась также быстро как Марк её и придумал. Возможно младший Грабовский чего-то недопонимал, но по Марку нельзя было сказать, что он чем-то обеспокоен или нервничает, только бедная ручка, которую он мял в руках говорила о каких-то признаках нервоза, что заметить было крайне сложно. Очень сомнительно, что его отец похвалит за то, что некоторые из «клана» поняли, что они здесь что-то вынюхивают и пока получается плохо.       Юра был прав. Увидеть за решеткой половину дядек и несколько теток было сложнее. Он даже не знал, что они сидят. Скорее всего виделись они много лет назад на каком-то застолье и потерять мать или сестру было бы в несколько раз больнее и трагичнее, но все-таки… Это только подтверждало его нарастающее отвержение от отцовских дел и людей, которые в них учувствуют. При возможности он бы огородился и от них, только сложно все это сделать, когда они ежедневно шныряют по вашему дому или врываются в комнату и выхватывают драгоценные труды Сократа.       Стоило признать, что Марк одетый в официальный костюм щеголяющий в серьезном галстуке и каменным лицом не производил такого огромного впечатления, как ожидалось. Работая, он выглядел нормально, даже можно сказать "по-обычному". Ему было далеко до агента ФБР, но развязывать языки этим людям у него получалось. Правда идею детального интервью, они закинули почти сразу же, от наплыва пары десятков терабайт ненужной информации, которую родственнички-заключенные готовы были выдумывать лишь бы не возвращаться в камеры.       К третьему часу опроса, они не опросили и большую половину, а картина выходила уже очень размазанной. Чем больше свидетелей, тем сильнее отличается их восприятия событий и трактовка происходящего. Радовало одно: никто из них, пока что, не захотел отомстить его отцу и убить при встрече, либо они очень тщательно это скрывали (не говоря о планах его сыну). — Я уже говорил, что ничего из этого не выйдет? Если нет, то повторю: ничего из этого не выйдет. Поехали домой. — Признавать не хотелось, но Грабовский устал. Его социальная батарейка села ещё в начале, когда зашла его тетушка Розалинд — вот уж кого не стоило подозревать. Работа оказалась сложнее, чем они думали и усталость отображалась и на лице Марка, тот перестал задавать вопросы, что выходили за «рамки» их основного опросника «по интересам». Холодный кофе им бы точно не помешал. — Поехали, ребята, — Сергей с полуулыбкой стоял на входе облокотившись об дверной косяк. Вот уж кого не трогала летняя жара, казалось этот мужчина привлекательный в любое время года и час дня. Обворожительный и обаятельный, он мог составить конкуренцию Юриному отцу в уровне уважения окружающих. Таких как он называли «консильере», раньше про таких говорили «левая рука», но отец оперативно американизировался и перенял словечки из Крестного отца. Если с Алексеем Николаевичем что-то случится, то Сергей окажется на его месте, в таком случае, почему отец до сих пор жив Юре было сложно понять, но и разбираться в этом не хотелось. Сергей определенно мог позволить себе устроить переворот или что-то в этом роде, но работающим за идею и идеалы не нужны были деньги. Даже если они не совпадают с его картиной мира, он готов был его уважать.       Двойные стандарты в его глазах действовали только на Сергее. Как настоящее исключение, он был полной противоположностью отца и его основных лидеров: интеллектуальный, начитанный и не разрешает ему пить алкоголь на вечеринках. Последнее — решающий фактор, который определённо добавляет мужчине балов в копилке потенциальных отцов Юры. Таких было немало. Как он мечтал оказаться не в руках рыдающей Кристины, что оплакивала смерть любимой тети без отца, что опаздывал и в итоге пришел на несколько часов позже, а где-нибудь далеко, где его родственников не убивали, а отец… Был нормальным. Настолько, насколько это было возможно. Даже смешно смотреть на ситуацию, где все считают ненормальным его, а по сути…       Юре нужен был перерыв.       Вопреки его ожиданиям Полянский поднялся, стряхивая с колен невидимые пылинки. Усталость отображалась в скованных движениях, что сопровождались хрустом залежавшихся костей. Интересно послушать, как сильно они звенят после смерти. — Мы просидели там полдня и не узнали ничего, — у Юры, даже агрессия выходила пассивной, на обычную не хватало сил — они все ушли на то, чтобы добраться до машины своими силами. — Ни-че-го.       Они с Маркусом сидели на заднем сидении, а спереди им обворожительно улыбался Сергей, рядом с ним, в традиции семейного быта, лежала сумка с едой, которую самый старший из них поставил туда, чтобы избежать ссор между Полянским и Грабовским, хотя Юра сомневался, что такое могло произойти, учитывая их усталость. Со стороны это могло выглядеть, как будто отец собирал двоих детей с кружков по борьбе. — Почему же «ничего»? Мы узнали, что все ненавидят друг друга. — Подает голос затихший до этого Марк. — Я об этом догадывался и без трехчасового общения с самыми отпетыми отцовскими «друзьями». — Приглядитесь к Максу. — Юра уже понятия не имел, кто такой Макс и опрашивали они его или нет и был поддержан таким же недоумевающим взглядом, который увидел в зеркало заднего вида от Марка. — Он-то врать не умеет — выдаст все. Если знает, конечно. — Надо было с него и начинать. — Нам в разы упрощается задача искать всех этих людей по миру, когда они в одном помещении, но они ведь могут разговаривать между собой. — Как все сложно, — Младший Грабовский обреченно закрыл лицо руками, как будто это могло его спасти от окружающего мира.       Скорее всего ответ ему не понравится. Скорее всего Юра пожалеет, что спросил и скорее всего из-за этого завтра к ним возвращаться из-за этого не захочется. Тем не менее, он все-таки произносит. — За что их туда? — Говорит быстрее, чем вялые мысли смогут убедить его замолчать навсегда. — Мутная история. — Отвечает Сергей, изредка поглядывая на нас.       «Мутной историей» можно было назвать всю его жизнь, учитывая этот момент жизни: едет из тюрьмы, в компании молчаливого подростка и дядьки, который мог быть его отцом, но карты не сложились. Сергей и его отец кочевали из родной страны, а после пробирались по миру выгребая себе дорожку из трупов проданной совести. Просто казалось, что Сергей смог сохранить, хотя бы частичку от своей человечности, в отличии от Алексея. — Их сдали. — Отвечает за чересчур тактичного мужчину Полянский. — За причастность к некоторым убийствам, продажи наркотиков и принадлежности к приступной группировке. — Только половину? — Юра слышал об этом впервые, уж точно его отсутствие социальной жизни забирало такие мелочи, как знание, что твоего отца скоро посадят. — Нельзя одним списком сдавать людей полиции, как минимум опасно, как максимум доказательств нет. А с «половиной», вы относительно переборщили возможно человек сорок, не больше. — Спокойным голосом возразил Сергей задумчиво поглядывая на дорогу. Он был слишком безмятежным, успевая следить за дорогой, отвечать им на вопросы и курить сигарету. Техника безопасности отдыхала, но ехали они медленно, а вечерний вид за окном, переливающихся розовым и оранжевыми красками, создавал впечатления лучшей части этого дня. — На многих нашли доказательства? — Нет, ваших скорее держат от безвыходности. Тянут время, чтобы откопать что-то стоящее. Возможно пару судов в ближайшие месяцы — и выпустят. — Но не всех, — мрачно втиснулся Марк. — То есть? — То есть, на половину найдут компромат, и никакие элитарные адвокаты не помогут. Запекут на пару лет. — Взгляд Марка внезапно прояснился, как будто он проснулся, после длительного сна. Юра не был уверен, что видел его таким живым когда-нибудь. В такие моменты персонажи ситкомов выкрикивают: «Юра, ты гений!», но Полянский ограничился сдержанной улыбкой. — Половина, что сядет, может захотеть сократить срок выдавая информацию про Алексея Николаевича. Иногда полиция предлагает такие сделки. — Кто-то запустил цепную реакцию предательств, — продолжил Сергей. — Сдал большой список людей и вышел.       Юра понял одно: этот кто-то сейчас был на свободе.