Кровавые документы

***

— Вот скажи: ты хочешь потерять ещё одного сына? — Голос Линды звучал бескомпромиссно и грубо, совершенно отличаясь от привычных мелодичных ноток, что были так присуще её французской натуре. На деле же, она была американкой до мозга костей и вышла за Алексея Грабовского, странного славянского эмигранта, из-за любви ко всем ущемленным и странным. Возможно именно поэтому недопонятый криминальный гений не только ответил взаимностью, но и поклялся в вечной любви. Хотя она знала, что «вечность» — понятие непостоянное, но будучи таким же несостоявшимся романтиком уже двадцатый год была миссис Грабовской. — Я не собираюсь переживать своего ребенка. — А я выходит собирался? — Резко начал мужчина, случайно опрокидывая вещи со стола, это скорее походило на истерику. В ответ на это, Линда, отдернув роскошное обтягивающее вечернее платье, сжала губы в тонкую линию. — Не впутывай сюда это, — уже мягче добавил он, усталый тембр Алексея говорил, что подобный разговор был довольно частым гостем в их общении и все фразы заучены, а спор не продвинется дальше, чем зашел в прошлые разы, но тем не менее он продолжил. — Обязательно каждый раз возвращаться к этому разговору? — Когда смерть ребенка, для тебя стала «этим»? — Комната погрязла в тишине, которая не закончится ничем хорошим, статная француженка в немом протесте уперлась руками в стол возвышаясь над мужем. Атмосферой можно было нарезать новогодние салаты. В знак согласия лампа над ними нервно заморгала на миллисекунды погружая комнату в зловещую темноту. — Примерно в тот момент, когда я осознал, что прошло почти двадцать лет с того момента! — За множество лет его профессия отточила навыки Грабовского до идеала, он мог злиться, терпеть поражение и отвечать на нападки своих детей с легким пренебрежением, но научиться игнорировать Линду у него не получалось никогда. Она вызывала в нем что-то выходящее за рамки человеческого понимания, возможно именно это чувствовал Люцифер, когда его спускали в Ад: безысходность и злость на самого себя. Разве теперь, после таких слов он мог продолжать общаться и делить постель с этой женщиной? О Коле говорить не позволялось никому и уж точно использовать его имя в дурацком споре, но каким-то образом его мозг понимал, что все ещё не может серьёзно злиться на свою жену.       Ему бы было тридцать. Возможно сейчас Алексей наблюдал бы за бегающими внуками, параллельно общаясь со своей невесткой, что была бы, зная предпочтения сына, исполнительницей джаза, которую он случайно спас от бандитов. Образ молодой девушки, которой не было в реальности, охотно вырисовывался в голове, она чем-то отдаленно напоминала Линду, и он незаметно усмехнулся, стараясь не накликать на себя ещё больше гнева жены. Сергей был уверен, что он мог стать прекрасным дедом, только не стал. Где-то в далеком будущем, в свои пятьдесят с копейками лет, он сидел перед камином с книжкой в руках, читая детям спавшим рядом, а не выслушивал бы крики жены. Юре не пришлось касаться «военного» дела, а Кристине… Про неё думать не хотелось вовсе.       Будь Коля жив возможно мир спасся от ближайшего апокалипсиса, но осознавая сколько времени прошло с того момента, Алексей понимал, что медлить нельзя и, если он не начнет делать из Юры мужчину сейчас — он не сделает этого никогда. С Николаем было проще — он казался идеальным оратором, сошедшим со страниц, ведающих о великих Римских правителей и их подвигах. Отдавать себе отчет, в том, что возможно он перегибает в отношении младшего сына — сложно. Чересчур, чтобы осознать прямо в моменте, а не через пару минут истерики в соседней комнате. — Значит двадцать лет достаточный срок, чтобы искупить все грехи? — Слова жены резали по живому. Он так не думал, не проходило и дня, чтобы жизнь не казалась такой невыносимой без Николая рядом. — Только вот, понимаешь, твой сын давно мертв. Я его не знала, но если так продолжится и дальше…       Она на мгновение замолчала, отводя взгляд. Видимо его резкая, эмоциональная жена хотела выдать мысль, которая могла оскорбить его сильнее, чем их прошлые беседы настолько, что приходилось подбирать правильные слова, чтобы их брак окончательно не распался. Алексей думает, что американские браки держаться так долго только по причине всевозможной бюрократии, а не утопического мира вокруг, что позволяет сохранить экологию в отношениях. — Кристина и Юра пойдут следом, а я этого не допущу. Всеми возможными методами.       В словах Линды сомневаться не приходилось. Она редко обещала что-то, что не было «я тебя убью, Грабовский» или «готовься к публичной казни, когда я буду дома» и чаще всего рано или поздно, но обещания жены сбывались. Только такие обещания могли значить, что угодно включая их развод и полноценное похищение детей. По-хорошему стоило приказать увезти их сейчас же, но уж тогда Линда точно попытается его задушить собственноручно. — Я возьмусь за обучения Юры. — Алексей не врал, когда говорил, что собирается всерьез сделать Юру преемником, конечно, Сергей и Линда в своем крошечном дуэте, что в его огромном окружении были единственными, кто мог ему противостоять пытались настоять, что Юра не подходит для управления, что он слишком гуманитарий и никакая итальянская мафия с ним вести диалоги не будет. Алексей тоже видел в нем, что-то подходящее для этой роли, тем более мальчишке всего шестнадцать, и он успеет воспитать в нем недостающие черты. — Он не подходит для этой работы, — уставший голос Линды пробивал на дрожь, также звучала и мать Алексея, провожая его из страны в мир, где он станет вечным эмигрантом, мировым скитальцем. Как сказал, его верный компаньон Сергей, таких как они здесь называли «Vagabund». Изящное название их морального бомжевания. — Ты испортишь ему жизнь этим… этой дуростью!       Стоя под отцовской дверью Юра не мог понять, когда мать успела вернуться домой, ведь её ближайшие возвращение домой, которого он так ждал, не планировалось ещё пару недель, а по её желанию ещё и месяцев. Они с Марком только вернулись домой после некоторых расследований.       В такие моменты он радовался, что Марк предпочитал составлять целые планы и анализировать все яснее, когда он уже отправился рассказать отцу про их догадки. Услышь это Полянский и Юра будет до конца своих дней слышать насмешки по этому поводу.       Странно было слышать родителей такими… взволнованными. Они говорили о нем. Неприятные вещи летели, пытаясь ударить посильнее. Юра часто выслушивал, что он «не подходит». Только думал, что это из-за его собственного нежелания. Горькая обида, которая на самом деле не должна была его ранить из-за неверия матери и согласие с этим отца проникла под глубоко под кожу, как будто его разделали, а после зашили нитями и шов теперь гноящей и кровоточащей раной шел вдоль всей спины.       Про Николая он узнал случайно. Имя его было табу, а разговоры карались моментальной казнью. Юра знал, что этот парень умер и догадывался, что не при обычных обстоятельствах. Умершая идеальная версия лидера, который обладает всеми качествами, которые ждут от него. Юра был слишком мал, чтобы помнить его, но по осколкам тайных воспоминаниях, он догадывался, что тот из себя представлял. Иногда он думал: «а что сделал бы Николай?» и находил мужественный ответ, который вряд ли бы смог самостоятельно привести в действие.       Младший Грабовский не знал что ему делать: проклинать или восхвалять стены этого дома за то, что они так рано открыли ему глаза на все происходящее вокруг, но в данный момент его преследовало желание только проломить ближайшую из них.

***

      Проснувшись от криков на Грабовского хлынула волна ностальгии, до его переезда так начинались «родительские выходные» — дни, когда Линда и Алексей оставались наедине дольше, чем пару усталых часов перед сном.       Грубость мужских голосов напомнила, где он и в какой ситуации оказался. Двух старых надзирателей, что уже успели стать ему настоящей родней не было, вместо них его встретила полноценная коморка, что выглядела по меньшей мере как реконструированная камера для пленников в средневековье. Или возможно условия содержания пленников проходят проверку веками не изменяя традициям.       Юра покачнулся на ослабевших руках в попытке подняться. От предыдущей высотки, где он проснулся осталось ничего — ни лесов, ни замерзшего озера и даже морозящего кости ветра не было. Его окружала сырая комната, пропитанная влагой, напоминающая больше бабушкин сарай, который был его личным детским страхом. Интересно, что Юра мог вспомнить, оставшись у бабушки, если бы все получилось?       Переосмыслить детство отца, вернуться в прошлое и освоить что-то новое — все эти возможности у него забрал некий Дмитрий. Грабовский никогда не думал, что может стать жертвой политической игры. Кто-либо другой, возможно Кристина или Линда, но уж никак не он. Переоценка собственных сил шла полным ходом, теперь слова Майка о его всевозможной ничтожности не казались какой-то из ряда вон выдающейся ложью, скорее наоборот обретали смысл и форму уродливого монстра, названного в честь похитителя. Удивительно, что Грабовский с ним ни разу не встречался, но Стокгольмский синдром уже начал в нем медленно развиваться.       Уродливая мысль засела в голове не давая продохнуть. Юра ошибался. Сильно ошибался. Его побег был ошибкой, его жизнь… Не смотря, на то, что Грабовский мог запросто утонуть в пучине невыносимых идей и мыслей, он останавливался на том, что все произошедшее — некий знак — уж точно не божий, он говорил лишь о том, что его выборы не всегда приводят к хорошей развязке событий и лучше Юра научится действовать так, чтобы не причинять боль больше никому.       Трудно было даже пошевелиться, под тяжестью собственных мыслей.       Спустя пару минут крики перестали напоминать бессвязный поток речи, из которого младший Грабовский мог вытянуть только то, что не у одного его дела плохи. Двое из ларца все ещё были рядом и все также не способные поладить, переговаривались между собой. Все было почти без изменений: голова болела, раны болезненно ныли, некий Дмитрий Юревич не собирался в ближайшее время действовать, что было очень опрометчиво. Все враги его отца знали, что время — отнюдь не привилегия, когда сети Алексея Грабовского были раскиданы во всей стране… по всему миру!       Юра был даже удивлен, что его похитил не отец из-за побега, который, как он надеялся останется тайной, если он выживет, а какой-то мужик со около славянскими корнями.       Неизменным оставалось все, кроме добавившегося голоса. Он что-то напоминал.       Этого не могло быть. В хриплом голосе пропитанным отчаяньем и гневом он узнавал его… Поднимаясь на ноги он мог поклясться, что слышал, как трещат его ребра. Хотя, сравнивая боль, что была в киевской подземке и сейчас можно было сказать, что он почти оправился от этой ситуации.       Подойдя к прутьям решетки, которая предположительно служила его способом коммуникации с похитителем, что было только в радость, учитывая их постоянную тягу к насилию. Он наткнулся на до боли знакомый затравленный взгляд Полянского.       Его тело распласталось на полу придерживаемое мнимым чувством равновесия, что давала стенка подпирающая его. Разбитый и возможно сломанный нос, который, если судить по кровяным потокам, что уходили глубоко под фирменную белоснежную рубашку, был не обработан и кровоточил всю дорогу сюда. Теперь у них есть ещё одна общая тема для разговоров.       На Марке не было живого места: руки, искалеченные сотнями мелких ссадин, под привычными идеальными ногтями теперь была черная запеченная кровь, земля вперемешку с грязью и ДНК какого-то «бедняги» пострадавшего от силы Полянского. — Марк? — Его потрескавшиеся сухие губы, нуждающиеся в воде и паре оживляющих поцелуев. За время, проведенное здесь, он не мог подумать, как соскучился по родным. Постоянные лекции матери, вездесущее присутствие Полянского, Кристина которая ещё не была обречена на несчастный брак и даже чертов Майк вызывал в нем толику доброй ностальгии.       Юра попытался что-то сказать, но вышло только что-то тихое и неразборчивое, но Полянский все равно обернулся на него, как будто чувствуя, что происходит. Грабовский закашлялся от тяжести его взгляда, от настолько близкого нахождения их рядом и невозможностью обняться или прикоснуться друг к другу. — Его-то можно убить? — Юру бросило в легкую дрожь от слов рабочего. Жестокость была у таких как он в крови. Тот что был поглупее и моложе схватив Марка за волосы приподнял, заставив смотреть в его глаза. Видимо предыдущий бой отцовского помощника вышел настолько ожесточенным, что теперь было сложно сопротивляться. Укол вины кольнул Юру прежде чем он понял, что забарабанил по шатким железным прутьям, не узнавая собственный прорезавшийся голос: — Вы хоть знаете кто он, идиоты? — Последнее слово явно было лишним учитывая их нынешнее положение. Радовало только, что присутствие Марка здесь значило, что похитителем был не его отец и их ищут. Ищут и достаточно успешно, чтобы Полянский собственной персоной оказался рядом.       Молодой головорез хмыкнул и как по указке отпустил волосы Полянского и тот с ощутимой болью упал на плитку. — Я заметил одну вещь, — опасно двигаясь к его «камере», от чего захотелось кричать. Видимо это не скрылось от мужчины, раз кривая улыбка стала еще больше напоминать оскал. — Чем тише ты себя ведешь, тем больше мне нравишься. — Понимаешь ли, возможно тебе не нравится, что ты не понимаешь очевидных вещей, которые от меня исходят. — Его напарник засмеялся, не пытаясь скрыть презрения. — Так вот, если в твоих интересах сохранить свою жизнь, то послушай меня, ведь когда сюда придет мой отец, тебе лучше оказаться в газообразном состоянии. Он, — Юра пальцем указал на то, что отдалено напоминало Полянского, — главный заместитель моего отца Маркус Полянский, — его имя отдавало горечью на языке, — которому доступно по меньшей мере… все его важные данные? Убить его — значит подписать себе смертный приговор и навсегда остаться в положении… В твоем положении.       Грабовский провел с ними слишком много времени, чтобы не понимать этих людей. Старший из напарников был типичным родителем, что находился здесь по прихоти судьбы и скорее всего если у него и было желание подняться по криминальной карьерной лестнице, то скорее иррациональное. У второго же было достаточно много тестостерона, чтобы желать по меньшей мере трахнуть кого-то и получить в придаток целый мир. — Стив, оставь его, — властный голос напарника постарше предостерег Стива в его поспешном решении оставить от Юры точно такую же лужицу в которую сейчас медленно расплывался Полянский. Грабовский поправил остатки рубашки на себе, отгоняя мысли от отцовского помощника. Он ужаснулся, что раньше не говорил Полянскому о том, что считает его другом, что возможно хотел чувствовать его присутствия больше. Но почему-то только уехав из страны и оказавшись в этой ситуации Юра смог до конца осознать свои сентиментальные чувства. — Если господин Полянский знает важную информацию, это значит, что как минимум он заслуживает прожить пару часов.       Только слова «старика» не остановили его. Руки Стива пролезли через прутья его клетки вцепившись в воротник кофты притягивая Грабовского к себе в опасной близости. Юра задохнулся, столкнувшись лицом с железными прутьями. — Пару мучительных часов. — Сказал Стив горячим дыханием обжигая его ухо. Грабовскому захотелось умыться.       Юра за недолгие годы своей криминальной карьеры уяснил, что, если мужчины подобные Стиву становятся главарями, для людей это значило разруху, начало анархии и жизни в постоянном страхе. Как при плохом короле оптимальным вариантом было убить его на зачатках и как будто старший напарник это прекрасно понимал, но вмешиваться в события не собирался. Возможно Грабовский и обрек Марка на мучения, но смерть казалась намного худшим выходом из этой проблемы. Принимать решения быстро и сложено — совершенно не то, что умел Юра в отличии от отца и его заместителя, от Николая и Кристины… Младший Грабовский захотел взвыть от предстоящих событий, которые взвалятся на них. Оказалось, что противостоять Алексею Николаевичу было намного проще, чем принять настоящее решение осознавая все последствия и боль, которую нанесут Марку. Радовало одно — сейчас им было не до допросов, Полянский был в непрезентабельном состоянии, чтобы сопротивляться и тем более отвечать на сложные вопросы. Через некоторое время проведённое за разговорами, Марка затолкали к нему в камеру за неимением другой. Видимо помещение совсем не предназначалось для таких мероприятий. Вместе с побитым Полянским ему достался флакон с перекисью и грязные бинты, что были на деле чьей-то порванной футболкой. — Блядь, — Юра выругался ещё пару раз, оглядывая серьезность повреждений, нанесенных Марку. Видимо то, что произошло с Грабовским в метрополитене было меньшим на что были готовы эти люди.       Марк пробубнил под нос что-то вроде «не матерись», что могло быть комичным, вспоминай Юра эту историю через множество лет у камина с детьми, а не сейчас тщетно пытаясь избежать заражения крови и одновременно оттянуть момент выздоровления, которое даст сигнал приступать к пыткам. Мыслей было безумно много, но Юра остановился на одной. Они должны были выжить несмотря ни на что.