Часть 9
26 января 2024 г., 15:00
С появлением Марка, он ожидал, что прибудет спасение, как будто тот был добрым посланником, предвестником нового пришествия Иисуса и это значило, что похитители их резко отпустят, раскаявшись в своих действиях, отец наконец-то признается, что его план по изменению Юриной личности с крахом провалился и пытаться он больше не будет, а Кристина примет его предложение и сбежит настолько далеко, что их отец с трудом мог представить о существовании такого места. Младшему Грабовскому в голову приходила только одна идея, где Алексей Грабовский не имел шпионов и власть, но представить любимую единственную сестру, замороженную в ледниках Антарктиды, было скорее болезненным, чем мечтательным развитиям событий. Хотя, казалось, его вездесущий отец может достать Кристину из любого ледника, чтобы досадить его «мелкой и противной личности» — как любил выражаться Алексей Николаевич в спорах.
Весь его мир медленно рушился под гнетом этого подвала. Весь мир превращался в прах, а его протест в глупую сказочку, про добрый и наивный мир, где Джордж Оруэлл и коммунисты танцуют польку, а нацисты и евреи лучшие друзья, где Юра на самом деле не озлобленный недолюбленный отцом ребенок, а самостоятельная единица. Захотелось горько расплакаться, распластаться на сыром холодном кафеле, заболеть чем-то потяжелее и умереть в мучениях, чтобы все поняли, как были неправы, как ужасно поступили с ним…
Ему показалось, что он умрет этой ночью. Марк выглядел беспокойным, он ворочался во сне, что-то говорил, но эгоизм Грабовского, который передавался от отца к сыну, был слишком занят внутреннем самосожжением, чтобы придать этому должное внимания. Теперь-то в дали от него, проводя пыточные «разговоры» с амбалами, он понял какую глупость сделал.
«Мог бы хотя бы отдать ему свое одеяло» — слишком запоздало шепчет мерзкий внутренний голос, что скребется с другой стороны грудной клетки, раздирая её на множество мелких частей.
И чем же он лучше идиота-Майка, что делает все ради собственной шкуры? Тот хотя бы не скрывает своего убожества. Юра мог пойти на все ради Марка, но как оказалась… смелости и смекалки ему хватало только на словах, а на деле он и был тем самым «пидором в рваных джинсах», о котором так настойчиво ему талдычили окружающие, которые так настырно рассказывали ему про недостатки, которых он даже в себе не видел. Они оказались правыми, а он-то не мог поверить в правдивость этой истины, говорил себе, что лучше не станет, думал это все выдумки назойливых теток и их фантазий с его участием. Только слепым и назойливым оказался он сам, но этими словами женщины, мужчины и родители только медленно разрушали его потенциал, убеждая, что его путь правильный. И не нашлось больше не одного Марка Полянского, чтобы сказать каким он был идиотом.
Приступы паники не посещали его так давно, что он, наивный, смел полагать что раз прошло два года с последнего раза, то это значило иметь всю жизнь здоровую психику, хорошие отношения с окружающими и отсутствующую банку успокоительных в прикроватной тумбочке. Он мог как нормальный (как будто сам эпитет нормальный мог быть к нему применим) парень использовать её для хранения смазок разного типа… в том числе и на водной основе, как того ожидали люди, знающие его ориентацию, но вместо этого те были забиты таблетками разного типа, которые он предпочел оставить в старой квартире при переезде. Ведь «новый дом — новая жизнь». Размышляя такими категориями, Грабовский прекрасно начал понимать, как оказался в подвале, как будто их сырая клетка была настоящей метафорой на всю его жизнь. Говоря словами пьяного филолога: «Метафора была хуевой».
Панические атаки были частым гостем в их доме, ещё бы попробуй выжить в таком режиме работы и, к тому же, подчиняясь его отцу. Он заставал громко дышащих бандитах по углах своего дома, как будто они надеялись, что спасутся от самих себя. Можно было сказать, что он профессионально оказывал услуги психолога, поя несчастных водичкой, показывая приемы как успокоиться, что ему так и не довелось опробовать на себе. А сейчас он сам, испуганный до смерти, надеялся, что его ноготь не вырвут с корнем. Внутренний диалог приводил к тому, что Юра последний мудак на земле и с этим ничего не поделать. Он рушил жизни сестры, матери, Полянского и отца…
«Не наврали про невроз этикетки с сигаретой».
Грабовский с радостью скидывает свое нынешнее состояние на единственную выкуренную сигарету до его отъезда, времена, когда они с Кристиной курили на её свадьбе кажутся нереальными, далекими и фальсифицируемыми собственным сознанием. Это кажется настолько же глупым, насколько и успокаивающим. Есть вещи, которые он понимал сознанием (что он не виноват не в чьей смерти, что его принадлежность к этой семье не причисляет его к ряду убийц и мошенников, что возможно во всех грехах виноваты дьявольские происки или прочая нечисть), но они никак не могли дойти до его сознания. Как будто пробиться через стену домыслов, дурацких мыслей и странного иррационального желание винить во всех бедах себя (словно он рыжая женщина из Салема) было выше его сил. Выше сил всего человечества.
Его жизнь сводилась до размера одного двухметрового юноши с яркими небесными глазами в которых можно было разглядеть облака, до скрежета в зубах твердолобом характере и трещине в ребрах, который спал сегодняшней ночью по правую руку от него. И Юра не сделал ничего, чтобы помочь.
Ни поговорил, ни успокоил.
Ни-че-го.
Безмолвно и тупо.
Ничего, чтобы помочь и облегчить боль, как делал множество раз Марк. Даже, если эти разы были указанием отца, он все равно относился к ним серьезно и без насмешек, упреков, как это делал злоебучий Майк в своей компании. Самоутвердиться за счет Грабовского — слабака, который достаточно смелый, чтобы сбежать в соседнюю страну и настолько трус, что не может напрямую поговорить с отцом и Марком? Легко!
Юре захотелось побить самого себя. Не так как это бывало обычно в драках: «удар» «удар» «бегу до безопасного места». Захотелось побить так, как бывает у дворовых ребят, до крови, до дрожи в коленках и сбитого дыхания не от бега, а постоянных ударов. Симптоматично драка и её последствия даже походили на влюбленность. Возможно, ненависть и желание раскроить череп оппоненту, граничила с всевозможной любовью, а то что пытался сделать с ним Майк было все лишь проявлением любви — той, которой он не мог донести словами.
Младший Грабовский представлял, как наносит удары своему клону и тот страдает, пытается сбежать и отшутиться, только Юра сильнее. Сильнее тактики побега, хотя до сих пор считает её оптимальной. Боль казалась тягучей, сладкое наслаждение растекалось по телу, словно пыточная была его комфортной зоной, словно кости трещали, а зубы ломались не у него, а только у двойника в зеркале. Теперь, он чувствовал себя здесь среди двух мужчин, что могут запросто его убить за кривую ухмылку, всемогущим, как будто сила была не в его слабых ударах, а едких наполненных сарказмом ответах и уверенности в собственном бессмертии.
Если божья помощь и чудо существуют, то они выглядит как его побитый двойник: израненный, почти мертвый, зато несломленный.
«Злость лучше, чем апатия» — когда-то сказал его отец, имея ввиду ситуации с предателем в группировке, которым оказался его лучший друг. На памяти Юры, тогда был единственный день, когда отец был до конца честен с ним, как будто он должен был заслужить откровенный диалог с собственным отцом. Алексей Николаевич смотрел в даль, а не на него и казалось, что он отсутствовал, как будто был намного дальше отсюда, а предательство друга его вовсе не оскорбило и никаких чувств не задело. Но Юра знал, что это напутствие отец дает не ему, а самому себе и не по поводу какого-то пустякового раскрытия дела, а смерти своего старшего сына. Выбрать: жить дальше или жить прошлым — таков выбор стоял перед Грабовским, который потерял все, но имел еще двоих детей. Юра не знал какой выбор сделал отец, но тот точно был не в его пользу.
«Злость лучше, чем апатия» — говорит он себе, чтобы не разрыдаться у Марка на плече по приходу в их камеру. Опрометчиво оставлять их одних, но видимо сломанные ребра Полянского и слабые навыки в бою Юры не дают сомнения, что вместе они могут представлять только цирковой дуэт неумело ходящих по канату акробатов.
«Злость лучше, чем апатия» — говорит он себе стряхивая с себя остатки того полуторачасового состояния, с которым он проснулся. Теперь кажется, что и спать не стоило, но голос здравого смысла, который мог достучаться до него крайне редко, вещал, что они могут начать побег в любой момент, что его бессонница только загонит его в гроб, только не самосознания, а деревянный, семьдесят пять на сто девяносто сантиметров, с бархатной обшивкой внутри.
«Злость лучше, чем апатия» — говорит он себе, когда его поднимают со стула и тянут по грязному кафелю. Только под конец их «диалога» Юра понял, что избитый злобный мальчик, плюющийся ядом и кровью, был вовсе не его клоном, а отражением в зеркале.
***
Юра вернулся с желанием разбить костяшки в кровь и агрессивным настроем. Он не помнил, как себя ощущают люди после тревожных приступов и избиений, но это точно не было похоже на то, что бурлило внутри него. Если они выберутся… теперь Юра мысленно заменял «если», на уверенное и надеющееся на лучшее «когда». Когда они выберутся он обязан стать ярым пацифистом и помогать Майку в его избиении. Он вернулся и сразу нагрубил Марку. Вернулся и снова повел себя как капризная дева. Если бы он начал рассказывать, что произошло в той комнате, то скорее всего разрыдался бы на месте и не склеили его до прихода матери… или Кристины. Но лучше бы им остаться в безопасности, иначе он точно сойдет с ума. Марк упорно старался делать вид, что не хочет спать, отряхиваясь и хлопая себя по щекам. Безрассудство, о котором он думал ранее, перенял Полянский, он от него и не ожидал меньшего. Хотя все было не так плохо, как могло показаться, у них была перекись, еда и полотенца. Конечно этот набор не обеспечит Полянскому долгую и счастливую жизнь с внуками и не излечит его сломанные ребра (а если так случится, то Юра объявится народу как что-то божественное), но это было лучше, чем ничего. — Не хочешь спать? Ладно, — говорит Грабовский беспристрастным голосом, которым родители отчитывают детей. Грозный вид он позаимствовал у отца, что с таким же видом общался когда-то с ним. События прошлых дней кажутся такими далёкими и чужими, что Грабовский не сразу вспоминает как обижался на отца за этот холод в общении, но тон не меняет. — Тогда раздевайся. Чего смотришь? Я не шучу. — Так сразу? — Произнес томно Марк, как будто они находились на дешевой порно-студии, а не пытались оценить ущерб и составить дальнейший план расходов. — Можем начать с прелюдии и посмотреть сколько у тебя зубов выбили, — выдохнул Грабовский. Их баталии и столкновение упорных взглядом могли бы продлиться вечно, если бы не смешок со стороны. Они с Полянским одновременно дернулись, поворачиваясь в сторону и вспоминая, что они вообще-то здесь не одни. Юра вглядывается в темноту устрашающей камеры слева и натыкается на два изумрудных глаза, словно кошачьих глаз в темноте. За время его пребывания здесь эта женщина не проронила ни слова (а младший Грабовский уже считался постоянным постояльцем этого места) словно была немой. У Грабовского тоже было слишком много дел, чтобы донимать девушку с ведьмовской внешностью вопросами про причины ее местонахождения здесь и почему она всегда молчит. Женщина перед ними была прекрасна: тёмное, порванное по крою платье придающее ей сказочности, волосы цвета вороньего крыла, струились вредными запутанными змеями по плечам образуя колтуны. Возможно их даже придется срезать, при выходе отсюда. Юра не считал себя утонченным эстетом, но определённо хотел прямо сейчас обменять все свое имущество на расчёску и пару гребней для этой женщины. Он ожидал увидеть её в кругу людей своего отца, на приеме важных спонсирующих шишек, на артхаусной картине девятнадцатого века, что висит в особняке его французских «grandparents». Такие девушки как она визуализировались в голове, при прочтении греческих мифов про очередную красавицу, жизнь которой испортил Зевс или Афродита, но никак не в сырых клетках. Сошедшая со страниц детских книг по принцесс, она отпрянула от прутьев, будто не ожидая от себя такого, будто умение разговаривать — тяжкая ноша, которую она несет, а они насильно заставляют её принимать участие в разговоре. — Мадам, похоже, что я шучу? — Первым нарушил тишину Юра, невольно усмехаясь. Изящное пронизанное пассивной агрессией «мадам» подарила ему Линда, что обращалась так ко всем девушкам, говоря, что запоминать имена — слишком муторное занятие. К его отцу, в случаях ссор и новых «переездов» она почтительно обращалась «месье». Обманчивое, приторное слово давало понять, что мать зла и очень недовольна сложившейся ситуацией. Девушка не ответила, а только сильнее зашла в темноту, тогда Марк пихнул его в плечо и если бы у последнего не были сломаны ребра, то с большей вероятностью Юра скрючился и несколько секунд вспоминал успокаивающие мантры (специально разработанные им в юношестве, чтобы не убить Полянского). — Извините? — Дипломатично начал Марк. Грабовский мгновенно узнал этот переговорный мягкий, но уверенный тон, который его охранник использовал, чтобы уговорить его не делать какую-то глупость. — Он не хотел вас обидеть, — вообще-то хотел, — как вас зовут? — Перемотай своему экс-другу рваную рану, — выдыхает вместо ответа женщина, подкуривая сигарету. Пачка в ее руках определенно принадлежит одному из охранников, такой же едкий сигаретный дым исходил от его обидчиков. Теперь она стала поразительно похожей в своем нелепом растрёпанном изяществе на Марлу Сингер. — У тебя есть рваная рана? — Вы доктор? — Одновременно спросили они, не хватало только одного вопроса, который младший Грабовский задал у себя в голове: «экс-другу?». Он уставился на Марка не верящими глазами, такого рода безрассудство совсем не походило на того Полянского с которым они встречались на свадьбе. Не отвечая ни на один из поставленных вопросов, тряхнув головой женщина выдохнула: — Возьми бинт и перекись, — начала она диктовать, не дожидаясь, игнорируя их разборки. Пугливая и очень рассудительная женщина все ещё сидела слишком далеко, чтобы начать равное общение, но, если воспринимать её как объект, голос или из инструкций стает легче. У Грабовского останавливается сердце, от вида раны в боку у Марка. Бок того напоминает картину из «Обители зла» или «Ходячих мертвецов», по закону жанра сейчас должен выйти врач и сказать: «Боже! Вы чудом выжили, за мою многолетнюю практику такое впервые…». Только никаких врачей не было, а у его, как выразилась женщина, «экс-друга», был пробит чем-то острым бок, как прояснилось чуть позже — след от удара арматурой. Сильного удара. — Вымой руки, прежде чем начинать. — Они чистые, — воспротивился он. На самом деле Юру потряхивало и помыть руки звучало, как потерять контроль над ситуацией полностью. — Если ты будешь делать это грязными руками, то смысла в промывании раны не будет, понимаешь? — Спокойно ответила ему женщина, от испуга остался один сигаретный дым, что клубился под потолком медленно рассеиваясь. Словно само осознание присутствия её физического тела здесь, приносило темноволосой ведьме боль и страдания. Пересилить себя и встать казалось задачей не посильнее, чем подняться на Эльбрус. Ноги не гнулись, когда она перелил на руки немного той воды, что оставили им утром. Ноги продолжали не гнуться, когда он присел на тоже место и услышал следующее указание. По четким и не медлящим отлагательства указкам женщины, он обработал рану и сделал так, чтобы Полянский не умер через несколько дней от столбняка, сепсиса и прочей неизвестной невиданной науке дряни, которая наверняка ждет их на этом полу. Он сделал почти идеальную повязку прямиком из сериалов про врачей. По правде говоря, Юра знал, как обрабатываются такие раны, сотни раз видел, как Кристина это делала для Елизаветы, видел, как делала это Линда для отцовских людей, но сам… Его охранники никогда не повреждались настолько серьезно (без его участия) в том числе и Полянский, поэтому было странно видеть Марка таким: усталым, измученным и безумно сонным. Вопреки своим желанием и обещанием не спать, Полянский погрузился в глубокий сон сразу после обрабатывания раны. В этот раз Грабовский додумался его укрыть. — Он выживет? — Неожиданно для себя спросил Юра. Он знал, что Полянскому плохо, но он не в критическом состоянии. Трезво оценивая ситуацию можно было сказать, что если так продолжится и их не вытянут, то Марку без дополнительных побоев скоро станет лучше. Только вот что-то внутри не давало покоя, требовалось стороннее подтверждение, что все будет хорошо, что они выберутся, а Дмитрий Юревич и его гнилые люди сгниют заживо. Женщина не ответила ни через две минуты, ни через пять и ему начало казаться, что ответа не стоит ждать вообще, когда прозвучало: — Должен, — сухо ответила она. — Хотя… Jedem das Seine, или как говорят здесь «На все воля Божья». — Улыбаясь добавила она. В какой-то мере эта незнакомка его пугала, но также равносильно притягивало её сумасшествие. Сейчас её спутанные волосы напоминали змей, а глаза — взгляд Медузы Горгоны, но Юра решился заглянуть в приковывающие взгляд хризолитовых глаз. — Только здесь Бога нет. — А на поверхности есть? — Я там не была там так давно, а когда была, то уже не было. — Мечтательный тон отнес её во времена, когда солнце не было непозволительной роскошью, когда затворничество было её добровольным выбором, когда… — Ты скажи мне есть ли он там, Юра. — Сумасшедшая, — выплюнул Грабовский. — Ты знаешь мое имя. — И его тоже. — Не думаешь, что пора назвать свое? — Она помахала головой. — Мне понравилось, когда ты меня назвал «мадам». — Уточнила Ведьма — он решил принципиально не называть ее «Мадам», даже в своей голове — вызывая в Юре волны страха и агрессии, она завораживала и выводила из себя. — Моя кожа посерела. — Сколько ты здесь? — Достаточно долго, чтобы забыть свое имя. — После паузы, она продолжает: — Я помогу вам. — С чем? Нам не нужна твоя помощь, — слишком резко отвечает младший Грабовский. — Он будет страдать, если не помогу, — Ведьма констатировала факт, но прозвучало все как угроза, от чего на Юрино лицо вылезло пару глубоких морщин. Кажется, несколько дней тут равнялись векам на поверхности. — Это опасно, ты выглядишь как тот, кто едва может держаться на ногах. — Если я помогу, — названная «Мадам» подошла к прутьям предельно близко протягивая ему руку, как будто это был знак безграничного доверия, — то возможно это будет самым достойным поступком, что я совершу за всю жизнь.
