Кровавые документы

      Кристина помнила годы, когда у их отца не было ничего. Тогда Николай только умер, она помнила, как видела брата в последний раз: открытый гроб и запах смерти, он обволакивал, дарил обманчивое чувство конца.       Завершенности.       Кристина никогда не видела своего брата таким… спокойным. Его веки были плотно сомкнуты, лицо бесстрастным, а волосы прилизаны назад. Сейчас спустя время она не могла вспомнить цвета его глаз, лица — семейных фотографий в доме не было — зато она помнила черный костюм, вроде фрак?       Николай никогда бы такого не одел. Спустя годы, в подростковых бунтах Юры она узнавала его. Умершего недобрата, который восставал из пепла, делался осязаемым.       У него с «бестолковым Юркой» было намного больше общего, чем было принято говорить в семье. И отец об этом знал. Их мать, предпочитала не говорить об этом, бабушка тоже. Страшно, когда твой первенец умирает, страшно, когда нельзя впасть в долгосрочную кому ведь… есть и другие дети.       Потеряв счет времени, находясь здесь — в сыром помещение без окон и естественного света Кристина молилась не стать той версией себя, что лежит безмолвно в гробу в винатжном белом платье, с кружевами, колющими тело. Надеялась, что ни одно из ее последних селфи с Лизой не станут фотом на памятнике.       Прежде чем отключиться в ее сознании мелькнула мысль, как будет несправедливо, если ее похоронят на другом кладбище.

***

      Это была маленькая панелька похожая на все остальные. Квартирка, в которой они жили была тем, о чем Юра мог только мечтать в восемнадцать: советские сервизы и древняя пыль на них, старый захламленный балкон, что медленно обваливался от своего веса, в уголке которого скапливались старые заплесневелые сигаретные бычки дореволюционного рождения. Иронично, что все странные эпизоды в жизни Юры сопровождались сигаретами. Когда в его жизни появился Майк, то сгоряча он тоже начал курить. За компанию. Он до сих пор страдал, по запаху сигаретного дыма, застрявшего в простынях, по чувству глубокой затяжки крепких сигарет, согревающих легкие. Если бы не его драгоценная мамá, что узнала, про это раньше всех, то его легкие сгорели бы куда раньше.       Потом была пачка сигарет, которую он подарил Кристине, ее свадебный подарок. Сейчас Юре захотелось дать себе же подзатыльник за такое поведение. Его сестра, единственная между прочим, выходила фиктивно замуж, а он вместо утешений принес пачку сигарет? И пусть Марк только попробует назвать его неромантичным.       За время своего путешествия по подземельям и драконам Одессы он не курил, хотя после такого стоило бы. Полупустая пачка сигарет, его Марка, лежала на прикроватной тумбочке, самого парня не наблюдалось, но Юра уже привык, что тот любил прятаться в закромах дома, выходить на улицу и бесследно исчезать утром.       Сигареты ему не требовались, скорее напоминание, что он до сих пор дышит, которое они давали.       А еще в квартире было безумно холодно. В древних доисторических деревянных окнах, с которых медленно облазила деревянная краска, что были бережно обклеены на зиму хозяйкой скотчем — от них веяло холодом. Не смотря на холод Юра готов был полюбить этот балкон, потому что жизнь в Одессе воспринималось, как что-то… далекое. Ощущалась забытым сном. Будто это с самого начало было воспоминанием. Он влез в старые синие летние тапочки, без которых плиточный пол казался льдом, на относительно новых электронных часах, что вносили разнообразие в комнату, зеленым цветом мигало время.       02:48       С его парнем что-то было не так.       Юрин режим оставлял желать лучшего, а то что происходило с Марком по ночам, как он сам сказал: «не лечилось». У Полянского бессонница, о которой он давно знал. Это читалось по заебанности в глазах, по кофе, что никогда не заканчивалось в их квартире, по странным таблеткам рассыпанных в тумбочке. Еще в Америке он видел, как вырисовываются круги под глазами у никогда не спящего Марка. Разница в том, что тогда его это мало заботило. Какое дело ему до парня, который никогда не примет его чувства?       Сейчас Грабовский знал насколько эгоистичным он умеет быть, как точно и безошибочно ему удается сбегать от своих проблем. Эта бессонница — его шанс позаботиться о Полянском. Быть девой в беде интересный опыт, если он не длится больше девятнадцати лет…       Здесь в маленькой одесской квартирке Юра столкнулся с ней один на один. Он просыпался и не находил Полянского рядом. Они засыпали вместе, и Грабовский путался в простынях, мерз от ветров, посылаемых ледяными великанами Нифльхейма… и всегда просыпался один. В ночной тишине слышалось завивание ветров, бьющих по стеклам и шум воды. Марк часто запирался в туалете ведя оживленные беседы по работе, и Юра не мешал. Он знал: бросить дело всей своей жизни, потому что твой парень против — слабый аргумент. Но Грабовский и не требовал этого. В нем все еще было достаточно наглости, чтобы критиковать действия Лиама, но делать это… с большей нежностью, чем обычно. Иногда он заставал разговоры отца с Марком и методично точно скрывался в другой комнате. Им с отцом надо было поговорить, но даже после плена, пыток и пары тон проблем, свалившихся на них у него не хватало смелости. Сначала он делал им кофе с молоком. Не лучший выбор при бессоннице, но Юре нравилось. Сейчас они выпьют и попробуют заснуть еще раз… или почитают что-то из старых книг, оставшихся от хозяйки квартиры…       — Она жива? — тихо донеслось из-за двери. — Сука, я тебе не Финляндия! Так что не лезь с советами и в моральной поддержке из разряда «что мне делать?» я не нуждаюсь, можешь не читать мне такие же благородные «проповеди» как Алексею. Егор…       Шум воды ставал громче вместе с набатом, бьющим в голове. Чашка с кофе обжигала пальцы. Грабовский знал одного Егора, что работал на отца и не хотел бы с ним сталкиваться.       — Это не какую-то там девку похитили, — злобно шипел он, — это…       У Юры была маленькая крупица надежды, что в этот раз он не услышит ничего страшного, такого, что перевернет его жизнь с ног на голову. Снова.       Грабовскому не хотелось в бега, он чувствовал, как вымотался и быстро привык к спокойной жизни в их квартирке. Даже кошмары, которые появлялись у бабушки быстро отступали. В себе Юра давно все знал просто отрицал — Марк что-то скрывал от него, отец тоже. Но с отцом так было всегда, его секреты были тайной, к которой Юра не хотел прикасаться…       — …дочь президента.       После того как чашка с кипятком разбилась, задевая его ноги, а вода в ванной затихла Юра снова падал. В безмерную глубину великой бессознательной, про которую писал Кэрол называя ее кроличьей норой. Реальность отзывалась кофейным ожогом на ноге возвращая его обратно, с той стороны сознания.       Его сестру похитили. Сначала его, а потом Кристину и отец не слова ему не сказал. И звучал как всегда — спокойно и бесстрастно. Только сейчас Юра вспомнил, что Алексей даже не попросил его взять трубку, после их прибытия к бабушке, словно достаточно одного рапорта, чтобы перестать беспокоится о ребенке. Мать не знала, но он и не спешил рассказывать. Про Кристину ей тоже не рассказали?       — Юра? — его голос ощущается так близко и нежно, что не верится. Все силы уходят на бездумное сопротивление.       — Ты не рассказал! Подыграл моему отцу — обмануть Юру дурака, — дыхание перехватывает злобой, граничащей с ненавистью, — ты все знал…       Руки трясутся, он старается спрятать их в несуществующие карманы, схватиться за поверхность лишь бы удержаться на ногах. Страх становился физическим отдавая тремором в руках и тошнотой, подступающей к горлу.       — Юра, — он трясет его за плечи. — Послушай… послушай меня, пожалуйста. Марк не просит, он приказывает, сейчас как никогда раньше четко видит в Полянском руководителя, того за кем пойдут люди. Если начать рыться в своей голове, то выйдет на несколько месяцев сессий у психолога с запредельными счетами.       — Мы не знали, как ты отреагируешь, — обхватывает его лицо в успокоительном жесте, а Юре только остается цепляться за руки пытаясь устоять на ногах.       — Прекрати, я, — он задыхается в тщетных попытках вдохнуть, — не хочу этого слышать. Блять, Кристина в опасности, а ты, — боль проносится по вискам в попытках осмыслить происходящее, — и мой сраный отец даже не подумали — вдох, смешанный с горечью сигаретного дыма, — рассказать, уведомить меня, что Кристина вернется домой только по кусочкам. Существует свобода воли! Слышали?.. Такие как вы, — он махает рукой указывая на Марка, квартиру и еще образного отца — умеете только воссоздавать ее подобие.       — Ты всегда ищешь во мне врага, — срывается Полянский, делая шаг назад, отдаляясь от него, — но подумай был ли даже в твоей гребаной семейке. Ты же их почти боготворишь, да?.. Хоть кто-то оставался с тобой до конца, кроме меня?       — Что?       — Американские друзья из смертельных трипов, из которых я вытаскивал тебя, где они? Хоть один поинтересовался, где ты, после побега? — слова Марка наступают ему на горло перекрывая путь к отступлению. Хочется сказать что-то мерзкое, про его отца, про дурацкие повадки, наработанные годами у отца — сделать, сказать что-угодно, чтобы Полянскому было также больно. Он разворошил его внутренних демонов, наступил на всех, кто был ему дорог и снова не ушел… Марк был настоящем мудаком — теперь это ставало отчетливо видно, — но он оставался рядом. — Или твоя много любимая матушка? — не услышав ответа, продолжает наступать. — Ответь себе на вопрос: знала ли она где ты? И звонила ли? Ей все равно или она снова провалилась в то тряпичное состояние.       — Пусть так! — Кричит он, наверняка, разбудив соседи. Стены тут тоньше и хрупче Юриного самообладания. — Им всем может быть плевать, но ты…       — А я, в отличии от всех последовал за тобой, — перебивает его Марк, — и оставался рядом. Ты доверяешь Майклам и ему подобным — он ощутимо кривится, одно его упоминание причиняет физическую боль — больше. Хотя я всегда был рядом. Блять, Юра, твои постоянные проблемы с доверием…       У него не было слов, чтобы выразить хотя бы частичку того, что сейчас тлело в его кипящем мозгу. Юра покрывался горстками мушарек пытаясь осмыслить произошедшее за этот час, собраться себя по кусочкам.       — А как я могу тебе доверить частичку себя, — переводит дыхание, слова даются силой, — если ты скрываешься от меня? Прячешься за дверью туалета?       — Юра… Юрочка, — Марк почти дрожит, называя его так, — я не помню момента в сознательной жизни, когда не помогал бы тебе, когда не ощущал в тебе что-то родное, знакомое, когда ты с трудом выдавливал из себя «спасибо».       — Значит так ты это для себя оправдываешь — невинная ложь во благо?.. — Юра драматично кидает вещи, собирает все самое важное в новенький рюкзак. — Просто проповедник! Можешь обратиться к моему отцу и вместе написать новое священное писание.       Хочется сделать больнее. Ударить словом посильнее, чтобы он точно не смог подняться. Внутри что-то клокочет, просится наружу, царапает длинным оборванным ногтем с той стороны грудной клети. Признаки присутствия дьявола, которые легко было спутать с чувством предательства.       — И что, — усталость от разговора переливается водой на тряпчаную скатерть, — ты собираешься делать?       Юра глупо пожимает плечами не стараясь придумать вразумительный ответ. Нужно покурить. Заказать билет и не умереть от часов ожидания. А вдруг она уже… — не думать об этом, выкинуть из головы.       — Поэтому, — Марк останавливается, подбирая слова, — тебе не сказали.       — Поэтому? — пожар внутри вспыхивает с новой силой. — Потому что я собираюсь что-то делать в отличии от вас всех? — хрипло смеется, скорее истерически, чем наиграно.       — «План» для тебя — пустое слово.       — А Вайт? — игнорирует его слова. — Она где делась?       — Елизавета? — тупо переспрашивает тот не совсем понимая причем тут телохранительница. — Скорее всего приставили к новому заданию, — он поднимает брови вверх пытаясь вспомнить хоть что-то. Про Елизавету не было слышно с самого похищения. Учитывая характер их отношений с Грабовской, скорее всего она была несколько не в себе. Какое дело ему до очередной девчонки из организации, съедающей его заживо все больше с каждым годом?.. — Думаю она теперь подле твоей матери.       Он безучастно кивает.       Елизавета была преданной его сестре больше, чем кто-либо. Если и стоило боятся чего-то в Америке так это ее — брошенную и озлобленную. Она единственная могла ему помочь в поисках.       — Похитили двух детей криминального авторитета, — продолжает он, — твоего отца. Это не прощается, понимаешь?.. Возвращаться прямо сейчас — самоубийство. — переводит дыхание и будто находит в себе силы продолжить. — Тебя убьют и не будет больше прелюдий с пленом. Выстрел в голову — и все.       Юра снова убегал.