Башня дураков

«Цени, что имеешь. Тебе очень повезло». «Когда родишь — поймешь». Две цитаты от папы, которые Юнги, вероятно, будет помнить, даже если забудет собственное имя. Родитель говорил эти фразы с частотой вдохов и выдохов. Очень было важно вбить в голову единственного ребенка две простые истины. 1. Ты из богатой приличной семьи. Все родственники пахали и спины надрывали ради твоего благополучия. Цени, что имеешь. 2. Не вороти нос от женитьбы и детей. Влюбишься, выйдешь замуж, сам за ребенком пойдешь. И вот когда родишь — поймешь меня. Тогда и поговорим. Юнги ни черта не понимает. Он жил по навязанным принципам все 27 лет своей жизни. Вполне послушно и прилежно, совсем не воротил нос, что бы ни говорили. К браку и большой семье не особо стремился, но всегда допускал вероятность крупных изменений в своих планах. Ведь и правда может найти того единственного, влюбиться в него до смерти и так прожить вместе — буквально до смерти, деля штамп в паспорте и общих детей. И он нашел. В свои не самые мудрые и взрослые 20 лет познакомился с альфой-старшекурсником. Ли Минхек — имя настолько же простое, каким оказался сам человек. Первые несколько месяцев ухаживаний Юнги голову себе сломал в поисках подвоха, какого-нибудь самого маленького красного флажка, чтобы уж не было так подозрительно хорошо. Дело не в том, что Минхек был идеальным, совсем нет: и ссорились по мелочам, и с первого раза друг друга не понимали. Минхек был банально простым и очень понятным, без заебов, короче говоря. Смеялся громко, шутил порой смешно, порой не очень, ненавидел Фанту, страдал от сезонной аллергии, слегка побаивался собак, зато души не чаял в кошках. Юнги выучил своего альфу как облупленного за жалкие полгода, и, сколько бы времени ни проходило, образ перед глазами оставался тем же. Лишь единожды Юнги пришлось слегка переосмыслить впечатление от своего парня — когда на второй год отношений вскрылось, что Минхек — сын главы одной из крупнейших строительных компаний Кореи. Не чеболь, но что-то близкое к тому. Юнги сам из богатой семьи, поэтому информация его не напугала. Мин сразу без лишних уточнений понял, что с родителями бойфренда будет тяжеловато и эти самые родители наверняка жестко контролируют своего а-сына, следя за оценками, поведением, друзьями, его омегами. Так все и оказалось. Однако чета Ли приняла Юнги с распростертыми объятьями. Отчасти из-за хорошего происхождения. Со стороны родителей омеги ситуация была идентичной. Обе семьи мгновенно вцепились друг в друга, стабильно каждый месяц арендовали стол в дорогущем ресторане для совместного ужина, что больше напоминало бизнес-встречу. Господин Ли и господин Мин языки себе стирали, обсуждая слияние компанией или создание новой. Они хотели больше денег, больше власти, хотели стать чеболями. Планы требовали выполнения одного простого условия — брака детей. У Юнги, в его все еще не самые мудрые и зрелые 22, тогда желудок от страха сжался. Все устрицы, креветки и фрукты, съеденные за ужином, поперек горла встали и просились вырваться наружу красноречивым бунтом. Удивил Минхек. Этот банально простой и понятный Минхек, который внезапно продемонстрировал внутренний стержень и сказал твердое «нет». — Мы поженимся, если вообще поженимся, только когда захотим и будем готовы. Юнги тогда подумал, что когда-нибудь точно захочет. Причем именно за Минхека: за альфу, который рэпером в 15 лет хотел стать; у которого была домашняя ящерка в детстве; у которого легкая степень дальтонизма и который встал на его, Юнги, защиту перед всеми родственниками-стервятниками. Так и вышло. Поженились через три года, на пятую годовщину отношений. Свадьба небольшая, но дорогая (естественно). Медовый месяц провели в Северной Европе — пожелание Юнги, потому что жару омега не переносит. А как вернулись… все стало, как прежде. Все так же жили вместе, завтрак по очереди готовили, на ужин заказывали доставку. Юнги работал главой маркетингового отдела в компании своего отца, Минхек — исполнительным директором у своего. В общем, стабильно и скучно. Как их обоих устраивало. Скучно быть перестало через полгода. Началось все со всплывающих новостей о долгострое неподалеку от Каннама. Многоэтажное жилое здание должны были сдать еще два года назад. Будущие жильцы, вложившие миллионы вон в строительство, негодовали все это время и по итогу обратились напрямую в органы. Подрядчиком выступала компания отца Минхека. Юнги не сразу заговорил. Все надеялся, что дело быстро замнут, а комплекс сдадут еще быстрее. Вот только налоговики и правоохранители каждую неделю выдавали СМИ новые и новые факты: о взяточничестве, мошеннических махинациях, фирмах-однодневках для отмыва денег. — Все нормально? — первое, что решился спросить Юнги однажды вечером. Минхек до сих пор не снял свой темно-синий костюм несмотря на начало 10 ночи. Альфа вышел из кабинета, нервно пряча телефон в карман брюк. — Да, — замер посреди гостиной, натягивая улыбку. — Конечно, все нормально, малыш. Не переживай. Юнги не был паникером и уж тем более он не был дураком. Довольно скоро омега осознал, что пахнет уголовщиной, банкротством и публичным распятием всех причастных для удовлетворения несчастных жильцов. Поначалу Минхек отмахивался от мужа, кормил своим «все хорошо» и «не сомневайся во мне». Спустя еще месяц позволил просочиться легкому напряжению на своем лице: «Финансовому отделу, конечно, хреново сейчас, но если кто и сядет, то они». Юнги не верил этому оптимизму, но он верил своему мужу. В первую очередь в том, что он точно ничего не знал. Мин даже был готов убедить себя, что его альфа редкостный идиот и искренне не понимал, что творится прямо у него под носом. Уж лучше любить дурака, чем преступника. Надежды разбились о звонок в дверь — полиция явилась с ордером на арест и обыск имущества. Юнги сидел на кухне, ничего перед собой не видя. Перед глазами стояла мутная картина крепких альф в форме, которые расхаживали по его дому, как по своему, а в ушах дребезжал надрывный голос: «Юнни, детка, я правда ничего не знал. Меня подставили, ты же меня знаешь! Я совсем скоро вернусь, обещаю!» — Минхек голосил как мог, пока на него надевали наручники и выводили из квартиры. «Ты же меня знаешь». Знал ли? Юнги выучил Минхека от корки до корки, но, кажется, между строк не прочитал. Разочарование не сразу накрыло. Первые пару месяцев захватили ступор и апатия. Юнги привидением ходил по пустой четырехкомнатной квартире, старательно прячась от всех новостей. Родители и друзья пытались дозвониться, но слышали либо долгие гудки на другом конце провода, либо вязкое депрессивное молчание. А потом кто-то слил в сеть данные о самом Юнги. Омега не понимал, по какой объективной причине к нему могут быть претензии, но рациональность здесь не играла никакой роли. Важна была только субъективность и факт — он муж одного из главных обвиняемых по делу. Сначала жильцы и другие неравнодушные залили соцсети Юнги ненавистными комментариями и пожеланиями «исчезнуть вслед за муженьком». Затем начали обрывать телефон, вопя в трубку проклятья, угрозы и свои душераздирающие истории. Может быть, Юнги бы проникся. Многие семьи последние деньги вложили в будущую квартиру, по итогу оставшись ни с чем. У кого-то возникли проблемы с кредиторами; кто-то банально устал несколько лет жить на головах с дальними родственниками, не в состоянии занять собственную жилплощадь; некоторые не могли никуда пристроить детей, переехавших ради обучения в столицу. В любом случае у абсолютно всех разрушились планы на жизнь. Юнги бы проникся. Если бы сам не пил каждый день и не высушивал глаза слезами. Он безэмоционально выслушивал каждую истерику, сбрасывая звонок на второй-третьей минуте. Спустя время совсем перестал принимать незнакомые звонки. Однако один надолго запомнил. «Каково тебе жить с дьяволом?». У того омеги был хрипящий надрывный голос, до каждого всхлипа пронизанный отчаянием и злостью. Он рассказал, что у него трое детей. Что он 15 лет со своим мужем копил деньги на собственную квартиру. Его альфа пахал на трех работах, сам омега даже на восьмом месяце беременности подрабатывал. Они жили вшестером в подвальной съемной квартирке вместе с больным, наполовину сошедшим с ума свекром. Омега тоже медленно сходил с ума. — Каково тебе жить с дьяволом? — ненавистно прохрипел в динамик. Дьяволом? Они же не в дораме, где все богачи — поголовно ублюдки без чести и совести. Его Минхек любит смешные цветастые носки. Он на первое свидание с Юнги принес букет полевых цветов (разузнал, что омега любит именно такие) и весь вечер прятал свой красный текущий нос из-за аллергии. У его Минхека плейлист треков из десятка его любимых мультфильмов. Так вот. Юнги не живет с дьяволом. Юнги живет с человеком, которого сам выбрал и полюбил. Этот человек любит в ответ, заботится даже спустя семь лет отношений, заставляет смеяться по утрам и целует в щеку перед сном, почему-то всегда в левую. Мин каждому хотел об этом прокричать. Его после того звонка впервые за столько месяцев апатии пронзили ярчайшие эмоции — злость и обида. Никого ему в тот момент не было жалко, кроме самого себя и своего мужа. Перед судом Минхека отпустили под залог. На протяжении двух недель супруги прятались друг от друга по разным комнатам. Смотреть в глаза было неловко, поговорить было не о чем — тот самый момент, когда изменений в жизни так много, что вы молчите. Однако за сутки перед первым слушаньем в Юнги что-то перемкнуло, он впервые осознал — Минхека могут посадить, надолго, и вне зависимости от решения суда ничего уже не будет, как прежде. Даже если они смогут остаться вместе, это будет совершенно иное «вместе», с привкусом горечи во рту и ощущением металла на запястьях. Юнги с громким хлопком двери о стену влетел в кабинет. Минхек сидел топлес, в серых растянутых спортивных штанах и пил виски за деревянным столом. Впервые за долгое время они встретились взглядами. У Юнги на глазах выступили слезы, в груди стало раскаленно горячо от боли. Омега рванул к мужу, чтобы уже через секунду упасть ему на колени и жадно мокро поцеловать. Никогда они так не трахались. Это пошлое слово в принципе было не применимо к их постельной жизни. Всегда был секс, настолько же систематичный и скучный, как и вся их супружеская повседневность. Им так нравилось, их так устраивало. Ночь перед судом разбудила все животное. Юнги впервые трахался на столе, затем на диване, еще через час — на кухне прямо на стуле. Он издавал звуки, которые слышал только в порно, непозволительные для омеги его уровня и воспитания. Кажется, это был лучший секс в его жизни. Спать легли вместе, впервые спустя восемь месяцев. Не нужно было Юнги открывать рот, стоило вытянуть свое тянущее от приятной боли тело, лечь на грудь мужу и, наконец, хорошенько выспаться, без кошмаров и тревожных мыслей. И все же рот он открыл: — Хек-а, что происходит? Самый невинный вопрос из всех, которые он посмел задать. Спрашивать в лицо, виновен или нет, у Юнги все еще не хватало духу. — Детка, все так делают, — полусонно отозвался Ли без капли раскаяния. — Это крупный бизнес. Он фактически признался во всем, в чем его обвиняли. Как если бы своровал не миллиарды, а жвачку в супермаркете. Будто не сотни семей обманул и обчистил, а приврал учителю, что точно не курил за школой. Юнги так и не смог той ночью заснуть. Утром омега уже сидел в зале суда. Он увидел в лицо каждого, кто сильнее всех негодовал из-за долгостроя, кто больше всех пострадал. Впервые проснулось сочувствие. Юнги, наконец, услышал все обвинения и доказательства вины мужа. С тяжелым сердцем признал, что любимый альфа за спиной творил дела, за которые в церкви грехи отмаливают. Защита, которой господин Ли отвалил половину состояния, работала на максимум, но против жестких непробиваемых фактов позорно сыпалась. С каждым слушанием в Юнги росло все больше разочарования и обиды. Вот так бесчеловечно и сурово закончится его идеальная примерная жизнь? Он теперь муж преступника? Минхека посадили на девять лет. Не сказать, что легко отделался, но срок некоторых его коллег перевалил за пятнашку. Юнги выслушал приговор, чувствуя вибрацию от оповещения на телефоне. Посмотрел только на выходе из здания суда — приложение с по-омежьи розовой иконкой напоминало о задержке. Мин не обратил внимания. Очнулся лишь на следующий день, когда похмелье слегка спало, а глаза физиологически больше не могли выталкивать из себя слезы. Эструс ведь и правда задержался уже на полторы недели. С легкостью можно было свалить на стресс и депрессивное состояние, но Юнги, прислушиваясь к последним рациональным клеткам, все же пошел за тестом на беременность. Две полоски смотрели так же насмешливо и ядовито саркастично, как журналисты и толпа жильцов на выходе из Сеульского суда. Из Юнги тоже вырвался смешок, один-единственный, глухой и болезненно несчастный. «Цени, что имеешь. Тебе очень повезло». «Когда родишь — поймешь». У Юнги не осталось ничего, что он мог бы ценить. Но, кажется, ему, наконец, выпал шанс хоть что-то в этой жизни понять.