Башня дураков

Мин Юнги тотально не везет. И речь вовсе не про мужа, которого посадили почти на 10 лет, или про нежелательную беременность от того же мужа-зека. Проблема гораздо прозаичнее: он не может легально избавиться от плода. Ирония сложившейся ситуации еще в том, что буквально в этом году разжиревшие альфы в Конституционном суде прислушались к активистам и решили, что запрет абортов и впрямь немножко урезает права и так не особо счастливых омег в их стране. Мысль светлая и замечательная, но реформа все еще не вступила в силу и, бог знает, когда вступит. Прямо сейчас расклад карт таков: Мин Юнги беременный, и если он попытается исправить свое положение, а после об этом кто-то узнает, он воссоединится со своим мужем в тюрьме. Ночью, сидя на толчке с обоссанным тестом, Юнги видит лишь одно решение. Вернее, их множество и все они покоятся в шкафу. Впервые мысль о вешалках вызывает в омеге столько животного страха. Именно этот ужас вовремя уберегает от поспешных действий. Первым делом Юнги лезет в даркнет — в общедоступной сети информацию о «детоубийстве» найти невозможно. Вариант с вешалками сразу отклоняется: слишком рискованно. В качестве альтернативы многие омеги на форумах предлагают услуги черных фармацевтов. Медикаментозный аборт на пятой неделе беременности — вполне рабочая схема. Конечно, в идеальных условиях следует принимать подобные вещи под присмотром врачей. Но Юнги в чертовски неидеальных условиях и живет в блядской патриархальной стране! Предложений на черном рынке множество. Юнги это радует и напрягает одновременно. Откуда он знает, что контрабандисты понапихали в таблетки?! Отзывы, конечно, есть у многих поставщиков, почти все хорошие, но еще отзывам в даркнете Мин не доверял. Лишь к утру омега находит относительно приемлемый вариант. Ребята не только продают мифепристон, но также предлагают услуги гинеколога. Прямо на месте можно обследоваться и купить препарат. Едва ли на нелегальную консультацию анонимного гинеколога стоит возлагать большие надежды, но сам подход Юнги цепляет. По крайней мере они делают вид, что заботятся об омегах. Запись назначают на вечер следующего дня. Подвальное помещение на окраине Сеула под сомнительной пивнушкой не внушает доверия с самого начала. Юнги зябко ежится в своем бежевом пиджаке, хотя августовский вечер вполне теплый. Омеге некомфортно в гетто. Он не привык к таким местам, не рожден для таких мест, вся его изящная фигура в дорогом костюме, идеально начищенных лоферах, с мягкими черными кудрями, заправленными в хвост, выглядит чужеродно на фоне бедных грязных улиц. Юнги кажется, что все на него осудительно смотрят, хотя поблизости из людей только странный дохловатый подросток, сидящий прямо на асфальте. Паренек спрятал лицо в коленях — даже он не смотрит, но Мин все еще не может избавиться от ощущения липких взглядов на своем теле. В офисе — а именно так назвал свою халупу контрабандист в переписке — все проходит лучше, чем ожидалось. Юнги встречает немолодой низкий омега (по виду филиппинец), у которого морщин на лице столько же, сколько тоски в глазах, и проводит за деревянный письменный стол. Расспрашивает о сроке беременности, хронических заболеваниях, вредных привычках, общем самочувствии. Выполняет свою работу вполне прилежно, даже осмотр по ощущениям проводит не спустя рукава. К концу приема омега с сочувственной улыбкой советует: — По-хорошему, еще анализы нужно сдать. Вы кажетесь здоровым молодым человеком, но мифепристон имеет большой список противопоказаний. Если у вас есть несколько дней в запасе, могли бы провериться и потом принести мне результаты. В таком случае я смогу точно сказать, подходит вам препарат или нет. — Нет, я хочу купить сейчас. Юнги не знает, почему так говорит. У него есть время, а еще здравый смысл, который тревожно настаивает позаботиться о своем здоровье и исключить все риски. Но уродливые серые стены давят. Холодное полутемное помещение, в котором нет ничего, кроме двух стульев, стола и потрепанной кушетки, мороз на коже вызывает. Даже этот пожилой сердобольный омега, который, видно, для таких же омег старается и ежедневно нарушает закон, селит страх на сердце. Юнги не хочет сюда возвращаться. Он мечтает поскорее убраться из этого места и вернуться в свою элитную четырехкомнатную квартиру, где одиноко, но безопасно. Таблетки выносит грозный широкоплечий альфа со змеевидной татуировкой на шее. Очень банально, усмехается про себя Юнги. Врач низко кланяется своему, по-видимому, боссу и не поднимает глаза, даже когда пациент покидает «офис». Мин к черту посылает всю мнимую докторскую сердобольность. Учитывая иностранное происхождение омеги, высока вероятность, что того попросту прячут от миграционной службы, а за помощь заставляют лечить клиентов. На улице воздух непривычно затхлый. Вероятно, проблема вовсе не в воздухе, а в самом ощущении от этого места, но в сухом остатке остается одно — дышать тяжело, нос так и тянет закрыть рукой. Юнги собирается вызвать такси, чтобы как можно скорее пропасть с этих улиц. Однако взгляд цепляется за уже знакомое худощавое тело на асфальте. Парнишка даже спустя полчаса не ушел, прямо сейчас пустым взглядом проходится по тоскливым пятиэтажкам. Приглядевшись внимательнее, Юнги понимает, что омега — явно не подросток, а примерно одного с ним возраста. Первое впечатление спутали драные джинсы, ярко красная футболка и высокие цветастые кроссовки. На голове тот же кавардак: нечесаные серебряные и розовые пряди, которые сплелись в один неясный ком. Возможно, когда-то прическа выглядела вполне стильно и прилично, но в данный момент немытые неопрятно лежащие волосы вызывают лишь жалость. Юнги, все еще в своем дорогом бежевом костюме от Fendi, никогда к подобным личностям не подходил и уж тем более с ними не заговаривал. И это не брезгливость, а воспитание. Его научили брезговать такими людьми. Сейчас все иначе. Он омега, залетевший от мошенника и вора. Плевать, что от мужа. Плевать, сколько у самого денег на карте. Он, черт возьми, носит ребенка преступника! Мин ничем не лучше человека, который вместо стула использует голую землю. Привлекает еще одна деталь. Интуиция, чутье, зоркий глаз — неясно, но Юнги за пару секунд понимает, что омега этот тоже беременный и такой же несчастный. Иначе зачем бы он как минимум полчаса просиживал на холодной грязной улице около «офиса», где продают незаконные таблетки для аборта? Они сталкиваются взглядами. Никто долгие 10 секунд свой не уводит и молчаливо просчитывает незнакомца перед собой. Внезапно сидящий омега хмыкает и гостеприимно хлопает по асфальту около себя. «Давай, присаживайся. Потолкуем», — расценивает Юнги. И Юнги действительно делает шаг вперед, а после парочку следующих и садится рядом на пыльный бордюр. Оборвыш берет вступление на себя: — Вас тоже бросили? На пухлых губах ироничная усмешка, а в тепло-карих глазах чистейшее любопытство с капельками грусти. Юнги еле заметно хмурится, сочувственно осматривая симпатичное лицо напротив. Сразу ясно, что случилось: залетел от своего альфы, а тот, услышав о ребенке, оборвал все связи. Почти классика. — Нет, это, — указывает подбородком на плоский живот, — от мужа. Но я собираюсь подавать на развод, так что можно сказать, я его брошу. — Бил вас? — мгновенный вопрос. — О, или изменял, да? У незнакомца столько понимания в голосе, что Юнги только дивиться остаётся. У омег в их стране реально настолько низкие стандарты? Развестись можно только из-за того, что избивают или изменяют? — Воровал, — качает головой. — Не у меня, у других людей, но… Юнги глубоко задумывается: а стоит ли рассказывать? Он все еще даже имени этого омеги не знает, мало ли, каким человеком он окажется. С другой стороны, выговориться хочется очень сильно. Мин твердо решил, что никто из близких о беременности не узнает. Родственники по гроб жизни будут припоминать аборт, они никогда не поймут его решения. А друзья… нет у Юнги таких друзей, которым можно всю душу излить. Даже перед ними должен держать лицо и сохранять свою репутацию кристально белой. Так почему бы не пожаловаться полному незнакомцу? Тем более, что он в том же положении брошенности, тоски и разочарования во всем альфьем роде. Он банально тоже в положении. — Может, вы слышали о долгострое на Каннаме, из-за которого весь год суды шли? — неуверенно начинает Юнги. — Мой муж был исполнительным директором в той компании. Его посадили на 9 лет. Лицо оборванца-стиляги комично вытягивается, выражая самый подлинный ненаигранный шок. — Так вы Мин Юнги? А, может, и не стоило ничего рассказывать. Юнги успел забыть, что его личность тоже раскрыли и предали общественной анафеме. — Значит, и про меня знаете? Омега неловко поджимает губы и ведет плечами, будто прося прощения за свою осведомленность. — Вас весь интернет полоскал, — сочувственно тянет. — Все считали, да и до сих пор наверняка считают, что вы тоже как-то замешаны в строительстве. Как минимум, прикрываете мужа. Удар ниже пояса. — Я ничего не знал! — на эмоциях вскрикивает Юнги. — Даже не подозревал, что такое может происходить! Правда, у меня и мысли не было… Я ведь не работаю в этой компании. Откуда я вообще мог знать?! — Я верю-верю, — поспешно успокаивает омега. — Еще когда началась травля в сети, подумал, что вряд ли вы как-то связаны. Если вы муж преступника, совершенно не значит, что вы такой же. Юнги выдыхает, беря себя в руки, и благодарно кивает. Скорее всего, он больше никогда не встретится с этим чудаком в крикливых кроссовках, но прямо сейчас хочет сказать ему огромное спасибо за его незамысловатую поддержку. До недавнего времени Юнги казалось, что нет ни одного человека в этом мире, который его не презирает. — По-честному, я был уверен, что Минхек тоже ни при чем, — внезапно для самого себя продолжает. — Он был хорошим мужем. И человеком казался хорошим. Просто, — Юнги кривится, болезненно прокручивая все совместные воспоминания, — замечательный добрый альфа, который даже спустя два года брака целовал меня по утрам и поддерживал из-за любой мелкой проблемы. Но даже тот, кто целует тебя по утрам, может оказаться моральным уродом. И это… — голос скатывается в подозрительный хрип, — тяжело осознать, что все это время ты любил преступника. Что ты вообще на самом деле не знал этого человека. Воздух на несколько секунд утяжеляется от напряженного гнетущего молчания. Юнги успевает пожалеть, что высказался (к чему вообще загонять незнакомого человека своими проблемами), но: — Пиздец. Юнги прыскает. А после косится на омегу рядом и видит полную вовлеченность. Мин будто в зеркало смотрится: в глазах напротив столько же недоумения, шока и злости от всей сложившейся ситуации. Как же мало нужно, чтобы сломать весь формальный барьер и к черту послать уважительное «вы». Всего лишь одно слово — емкое «пиздец». Матерщинник тоже чувствует слом всего культурного между ними, потому расслабляет плечи, позволяя им слегка ссутулиться, и добродушно протягивает тонкую ладонь. — Чон Хосок, — демонстрирует идеальные белые зубы в широченной улыбке. — Будет справедливо, чтобы ты тоже знал мое имя, верно? Абсолютно. Юнги пожимает ладонь, а сам думает, как же удивительно точно этот странный человек просчитывает его. С неба свалившийся Чон Хосок точно не из его круга. Он тот самый типаж людей, которые пытаются пробраться на закрытую вечеринку золотой элиты, и ведь, сука, пробираются, а после весь вечер ловят на себе презрительные взгляды. И все же, вопреки иному воспитанию, иным принципам и этикету, этот Чон Хосок сумел заполучить первичное доверие крайне закрытого и настороженного Мин Юнги. — Сколько тебе? — 25. Юнги кивает, с иронией подмечая, что еще 10 минут такого же комфортного разговора и он с радостью позволит обращаться к себе «хени». — Мне правда жаль, хени, — что ж, Хосоку не нужны разрешения. — Это полный пиздец. У меня слов других нет. Не хочу поливать дерьмом твоего альфача, но он жестко перед тобой проебался. Главное, прими тот факт, что ты ни в чем не виноват. Ни в чем, слышишь? Мы не несём ответственность за дерьмо других людей, насколько бы их ни любили. Тоже справедливо. Это Юнги пытается осознать одновременно с потоком внезапного мата, который на него посыпался. — Так а что у тебя? — трусливо переводит тему. — Как я понимаю, тебя бросили после того, как узнали о беременности. Юнги лишь на последнем слове понимает, что, возможно, слишком грубо суммировал всю доступную информацию. Как бы Хосок ни бранился и в каком бы хаосе ни находились его волосы, он все еще беременный омега, который явно этого не планировал. Стоит контролировать свою речь. Однако Хосок, ни капли не оскорбившись, лишь гримасничает и расслабленно опирается на руки позади себя. — Ну, типа… — лениво растягивает. — Не знаю, у нас просто такая роскошная беседа, что мне не хочется портить ее своей историей. Мне кажется, как только я ее расскажу, твоя дворянская задница посчитает меня чрезмерно тупым для своей компании и съебется в долларовый закат подальше от меня. Юнги сердито хмурится. Ему не нравится ни собственное описание, ни полная убеждённость Хосока в том, что он тупой. — Это не правда! — протестует так рьяно, что даже позволяет себе накрыть небольшую теплую ладонь своей. — Я не посчитаю тебя тупым, что бы ни произошло. Как вообще можно обвинять молодого беременного омегу, которого бросили?! Хосок по ощущениям остается при своем мнении, однако чужие слова его все же цепляют, что отражается на пухлых губах робкой растерянной улыбкой. — Ну, ладно, — с легким промедлением соглашается. — Но пообещай, что не будешь меня осуждать! — Обещаю, — без запинки вторит Юнги, пока рукой лезет в свою маленькую черную сумку за пачкой. Он честно собирается не осуждать, но, что-то подсказывает, история будет дикой. При виде сигареты и зажигалки Хосок звонко ахает. — Бро, ты же беременный! Мин затягивается, насмешливо жмуря глаза. — Я временно беременный, — выпуская дым. — Да и кто знает, может, с сигами мне не понадобятся никакие таблетки. Хосок с интересом оглядывает курящего Мина, будто только что перед собой увидел, и одобрительно хмыкает. — А ты не такой уж приличный послушный мальчик, каким кажешься, — откровенно дразнит. — Дашь затяжку? Почему-то Юнги не может отвести взгляд, когда Хосок втягивает щеки и в приятной неге прикрывает глаза. Чон выглядит и ведет себя как оборвыш (именно так называл подобных личностей папа Юнги), но в младшем омеге есть природное изящество и обаяние, а еще непрошибаемая уверенность: как его ни называй, все равно будет задирать свой тонкий нос к небу. Это вызывает уважение. Хосок возвращает сигарету и снова облокачивается на руки позади себя. Юнги затягивается, целиком обращаясь в слух. — Ну, короче. В начале года мне сделали расклад. Юнги давится дымом. — Я, если что, во все это не верю! — мигом оправдывается Чон. — Правда-правда! Мне и натальную карту всего один раз делали, и то по приколу. В гороскопы я тоже не верю, но, айщ, — Хосок куксится, не выдерживая прямого пронзительного взгляда в свою сторону, — просто последние два года у меня сплошная черная полоса была. Каждый месяц жизнь мне все больше палок в жопу совала. Я так устал от этого и совсем не понимал, что делать. Тогда мой друг посоветовал одного таролога. Мы оба не особо верили, но это вроде как: «не сбудется, и ладно, а если начнет сбываться, так я хотя бы готов буду». Юнги всей душой осуждает всех этих магов, гадалок, тарологов, экзорцистов и других кудесников, потому что очевиднейшие шарлатаны. Но после объяснений Хосока в некотором роде может его понять. Когда в жизни сплошной мрак, цепляешься за любой самый мнимый шанс себе помочь. Если бы прямо сейчас подошел подозрительный омега позолотить ручку, высока вероятность, что Юнги бы протянул ладонь. Может, хоть магия подскажет, что за дерьмо происходит. — Предсказание было не таким уж плохим, — задумчиво продолжает Хосок. — Карты сказали, что меня ждет поездка по работе, после которой карьера пойдет вверх. Еще мне пообещали встретить красивого мужчину, с которым проживу всю жизнь. И от него я рожу. — Тебе предсказали беременность? — удивляется Юнги. — Ага. Правда не уверен, не спутал ли я причину со следствием, — с нескрываемым сарказмом. — В общем, по порядку. Я послушал весь этот расклад, все запомнил, но не придал большого значения. Однако через три месяца меня действительно отправили в командировку на Тайвань. Я, если что, графический дизайнер. Там пообщался с представителями других компаний, вроде как неплохо защитил свой проект, попил халявного шампанского, пожил бесплатно в отеле — все было супер. И там же я познакомился с Сухо. Мы на третий день переспали, он мне заливал про мои красивые глаза, улыбку, жопу — типичный пикаперский высер. Естественно, я все его слова мимо ушей пропускал, был уверен, что у нас все временно, просто хороший секс. Затем вернулся в Сеул, мне после командировки повысили зарплату и начали выдавать более серьезные проекты. При этом Сухо, как оказалось, тоже живет в Сеуле и стал регулярно мне написывать. Ну, и после парочки свиданий я понял, что он вроде как мне нравится. Хосок глубокомысленно вскидывает брови, блистательно намекая одним лишь взглядом: «чуешь, бро? магия реальна». Юнги жадно затягивается, жмуря глаза от степени абсурда, который слышит. — Пожалуйста, не говори, что ты бросился на этого Сухо и выкинул все презервативы в доме, — молит Юнги из последней надежды. Хосок оскорбленно распахивает рот. — Конечно, нет! Ты за кого меня принимаешь? За человека, который верит гадалкам. — Конечно, мне нравилось, как все движется, но беременность я не планировал и не хотел! Меня очень напугала эта часть предсказания. Поэтому как только Сухо появился в поле зрения и у нас все начало идти к отношениям, я сильно напрягся. Сразу подумал, что, возможно, он тот самый. Так что я снова пошел к тарологу. Юнги натурально хнычет, громкими всхлипами выталкивая из себя дым. — Хени, ты обещал, что не будешь осуждать, — ноет Хосок, жалостливо хватаясь за руку омеги. Юнги искренне хочет не показывать реакцию, но ему физически больно от того, что он слышит. — Я же пошёл, чтобы перестраховаться! И ты сам видишь, что предсказание сбылось. Юнги берет тайм-аут в несколько секунд, чтобы потушить сигарету и слегка перевести дух. Прямо сейчас ему хочется так же смачно и емко, как Хосок недавно, сказать простое «пиздец», а ведь история даже не закончилась. — Перестраховаться? — Ага, — поспешно кивает Чон. — Мне нужно было убедиться, что Сухо — не тот, от кого я залечу. Поэтому пошел к тарологу и попросил максимально описать отца моего будущего ребенка. И знаешь, вообще нигде не совпало! Ни по росту, ни по чертам лица. По картам батя выходил душным интеллигентом, так еще и полуросликом. Не мой тип и — самое главное — совсем не Сухо. Чтобы ты имел представление, Сухо — глыба 190 ростом, который харкается на улице. И близко не эстет. Юнги брезгливо кривится. — И ты с ним спал? — Я его переучил! — мигом оправдывается Хосок. — Он теперь знает, что так нельзя делать. «Будто собаку описывает», думает Юнги и уже открывает рот, но Чон торопливо продолжает: — Ну, и вот. Мы начали встречаться, на работе все гладко шло, никакие карлики-буржуи, которые должны меня обрюхатить, на горизонте не появлялись, все идеально, короче. Полгода я был самым счастливым человеком, — несмотря на смешливый тон, улыбка у Хосока грустная, ностальгическая. — Но где-то месяц назад Сухо позвал меня выпить с друзьями. Уже в квартире я узнал, что из развлечений у нас не только выпивка. Многозначительная пауза явно означает, что Юнги сам должен догадаться, о каких иных видах веселья идет речь. — Наркотики? — ошарашенным шепотом. Хосок усмехается. — Просто трава, — уточняет и при этом плечами ведет с беспечным посылом «это другое», хотя для Юнги это одна и та же параша, которая рано или поздно сведет в могилу. — Выпили, покурили, ничего серьезного. Через часик мы с Сухо заперлись в комнате его друга, потому что… Не знаю, в курсе ли ты, но секс под травой — это лучший экспириенс, который можно испытать. Золотая жизнь научила Юнги одному важнейшему навыку — контролировать эмоции. Только благодаря этой способности Мину удается прямо сейчас сохранить лицо постным и не показать… что? Он не уверен. Внутри самые противоречивые эмоции затягиваются в жгут. До этого момента он всей душой презирал людей, которые на регулярной основе принимают что-либо незаконное. Отчасти отношение шло из первобытного страха перед наркотиками — чудовищная же вещь, которая человека в живого скелета превращает. Хосок не вписывается в портрет типичного наркомана. Он смешной и милый, на него приятно смотреть, слушать вообще часами хочется. Юнги не может его презирать. Тем более, жизнь у Чона, кажется, не самая благополучная. Ему только посочувствовать тянет. — У нас там все уже на низком старте, — не прекращает эмоционально расписывать Хосок. — Я голый, он почти голый, только вставить и осталось. И тут мы понимаем, что презервативов у друга Сухо нет. То ли закончились, то ли жизнь несладкая, хрен знает. Желания разбираться у нас не было. Факт остается фактом: презиков нет. Сухо, конечно, давай мне заливать, что он бесплодный, и член у него на самом деле оловянный, а сперма стерильная, как альпийские воды. В любой другой ситуации я бы плюнул и пошёл, но, — Хосок выразительно нацеливает палец вверх, — я был дико накуренный, чувак. Единственное, что мне хотелось сказать Сухо: «Чел, ты кто такой вообще? Ты можешь быть плодовитым, как сорняк, но мне на судьбе написано, что залечу я не от тебя», — пауза. — Ну, вот, и залетел. Драматичность концовки взрывает Юнги. Он и до этого хихикал на особо острых фразах, сейчас же заваливается наземь, звонким хохотом распугивая птиц. Хосок на гогочущего омегу смотрит со смирением, хотя и из него самого невольно вырываются смешки. Не привык он к своим проблемам относиться серьезно. Сколько у Юнги денег, столько у Чона самоиронии. — Знаешь, что самое тупое? Я когда тест увидел, сразу подумал: «Видимо, судьба». Это ж надо было так всему сложиться. Если бы я не пошел второй раз к тарологу и не узнал, что залечу точно не от Сухо, я бы ведь ему не дал. Железные трусы бы натягивал перед каждым альфой, кто предлагает потрахаться без презерватива. Но у меня было на руках однозначное доказательство, что этого не произойдет, — Хосок с горькой усмешкой зачесывает волосы. — Кажется, и правда судьба. Юнги, все ещё трясясь от смеха, худо-бедно берёт себя в руки. Пора высказать хоть что-то, кроме осуждения, хотя у омеги в голове не укладывается, как настолько абсурдная ситуация могла произойти в реальной жизни. — Ты всегда такой? — искренне хочет понять. — Какой? — насмешливо вздернутая бровь. — Тупой? Почти. — Беспечный. Хосок по виду действительно задумывается. Юнги ожидает глубокомысленные размышления или хотя бы попытку объяснить своё не самое умное поведение, но через недолгое время слышит простое: — Да, — Хосок признается совершенно честно. — Уж таким родился. Порой мне кажется, что большинство моих проблем из-за меня же и происходит. Но я предпочитаю думать, что у меня просто такая философия: live fast, die young. Шаришь? По-честному, не очень. Юнги в душе не понимает, как можно быть настолько безрассудным. При этом конкретно в данном моменте он даже не осуждает — каждый живёт, как хочет. Наверное, в некотором роде миру нужны такие безумцы. Без них было бы совсем скучно. — Как ты только дожил до своих лет? — вопрос почти в воздух. На него не требуется ответ. Тем не менее Хосок его находит: — Хёни, сам не знаю! — кажется, он правда об этом размышлял. — Не представляешь, сколько раз меня могли изнасиловать и убить, а потом снова изнасиловать. У меня есть глубокое подозрение, что мой ангел-хранитель тоже на лапу дает. Юнги всеми силами игнорирует очевидную шпильку в сторону своего мужа. — Интересно, кому? Хосок фыркает так, будто здесь и обсуждать нечего, но все же указывает взглядом на небо, с нарочитой вежливостью намекая на Господа Всевышнего. Юнги повторно скрючивается от смеха. У него не выходит из головы картинка буквально Бога, который берёт взятку от не самого удачливого ангела, просящего в очередной раз спасти задницу своего бестолкового человека. Хосок тоже в голос хохочет. — По факту это самое логичное объяснение! Иначе я не знаю, как моя жопа еще бродит по свету, а мой папочка не лишился своего единственного о-сыночки. Вечереет. Юнги не большой романтик, но будь он писателем или музыкантом, наверняка посвятил бы пару десяток строк этому теплому вечеру, проведенному на асфальте, и не менее теплому чувству в груди. Впервые за последний год он чувствует себя спокойно и не обремененно. Никаких судов, никакого буллинга в социальных сетях, никакого мужа, любимого и дорогого, который врал, воровал и по итогу разочаровал так глубоко, что даже от его имени слёзы на глаза просятся. Просто Чон Хосок. Такой взбалмошный и странный, с которым познакомился 40 минут назад. Такой необходимый именно сейчас. Юнги готов поверить в любую эзотерику, магию, судьбу, лишь бы объяснить себе настолько идеальное стечение обстоятельств — когда в случайное время, в случайном месте сталкиваешься с самым правильным и подходящим человеком. — Там страшно? Внезапность вопроса заставляет Юнги проморгаться и недоуменно нахмуриться. — Ну, в пыточной этой, — Хосок боязливо кивает в сторону подвала. — Разве ты уже не ходил к ним? Чон сконфуженно вжимает голову в плечи, пряча напряженный взгляд в асфальте. — Нет, я пришёл на час раньше, чтобы… не знаю, подумать, наверное. Еще раз все взвесить. Юнги понимающе кивает. Он своё обдумал дома и то вряд ли примет таблетки уже сегодня. Они оба оказались в самой стандартной ситуации для практически любого омеги, однако эта стандартность требует принятия важнейшего решения в своей жизни. — Там дискофмортно, но нестрашно, — решает быть максимально честным. — Гинеколог не давит, просто осматривает и по факту расписывает все возможные побочки и риски. Босс у него мерзкий. У меня есть подозрения, что он нелегально держит этого омегу-гинеколога, но есть что есть. Таблетки без проблем продают. Хосок нервно поджимает губы, прожигая взглядом темную уличную лестницу, уходящую вниз. Сложно сказать, о чем он думает. Страх определенно все еще есть, но и уверенности будто бы прибавилось. — Хени, ты можешь пойти со мной? — молит, пока руками цепко хватается за худой бицепс в ткани дорогого пиджака. — Ты можешь, конечно, отказаться, я не настаиваю. Мы только познакомились, я понимаю, но если тебе несложно… — Пойдём. Юнги решительно поднимается и протягивает руку. Хосок без раздумий вкладывает ладонь в чужую, следом поднимаясь на ноги. Юнги с удивлением обнаруживает, что Чон довольно высокий. Также вскользь проскакивает мысль, что омеге это по непонятной причине идет: изящная стройность при таком росте сильнее подчеркивается. Хосок пускается в размышления про черный рынок продажи людей, совершенно не заботясь, что контрабандисты за дверью могут его услышать. А Юнги только и может мысленно хвалить себя за то, что не бросил младшего омегу. Что поступил правильно. Возможно, именно поэтому он на протяжении всего приёма не выпускает теплую дрожащую ладонь из своей.