Башня дураков

В свой день рождения Хосок мучается от отравления. Проблема явно не в качестве еды, жареную курочку из доставки Юнги ел вместе с ним. Мин чувствует себя так же хорошо, как и все дни до этого, а вот Хосок всю ночь проводит в туалете, а утро своих 26 лет встречает тошнотой, несварением и слабостью, которая не дает ему подняться с кровати. Большой сумасшедшей тусовки они изначально не планировали, поэтому без всяких сожалений переносят празднование на пару дней. На вопрос о подарках Хосок отвечает неизменным: «Ничего не надо! Ты мой главный подарок, Юнни», но 18 февраля Юнги все равно вручает ему MacBook и Nintendo Switch, чтобы омеге больше не пришлось просить консоль у Сокджина. А уже 20 февраля, когда Хосок приходит в себя, Юнги просит его красиво одеться, расслабиться и полностью ему довериться. По планам: обед в хорошем ресторане, спа-процедуры, длиною в два часа, и вечер кино уже дома. Такой классический незамысловатый набор — лучшее, что возможно в их ситуации. Слишком яркие эмоции и прилив гормонов из-за них же Хосоку противопоказаны. Юнги летает по квартире все утро. У него потрясающее настроение. Два дня он грыз ногти, желая как можно скорее порадовать своего омегу, и наконец, это время настало. Из шкафа Мин первым делом достает цветной вязаный кардиган, который Хосок науськал его купить в их первый шоппинг. Под него Юнги надевает обычную белую футболку, а на ноги натягивает нежно-розовые брюки. Броско. Непривычно ярко. Юнги странно видеть себя таким в зеркале, вместе с тем ему, кажется, нравится свое новое отражение. Месяц назад Чимин посоветовал своих знакомых врачей: эндокринолога и диетолога. Благодаря их помощи Юнги набрал за полтора месяца вес и вернул себе здоровый индекс массы тела. Все вокруг говорят ему, как хорошо он выглядит, и это не комплименты из вежливости. Юнги замечает, как у человека слегка расширяются в удивлении глаза, как его в восхищении обводят взглядом и уже потом говорят все приятные слова. А Юнги не собирается скромничать, поэтому со всем достоинством принимает комплименты. Видит, что и впрямь похорошел. Он видит в зеркале того, кем давно мечтал стать. — Солнце, готов? Юнги выходит из спальни и замирает на месте. Хосок надел парик, к которым не притрагивался уже очень и очень давно. Волнистые каштановые волосы отлично сочетаются с изумрудным пуловером и широкими белыми брюками. Омега похож на большую плюшевую игрушку, которую обнимаешь всю ночь для хорошего сна. — Ты замечательно выглядишь, — касается кудрявых прядей, не в силах контролировать свои руки. — Да? — притворно удивляется Хосок. — Нравлюсь что ли? — Очень. — Может, нам таким красивым стоит познакомиться поближе? Как замечательно, что Хосок не меняется. Юнги уверен, он и в 70 лет будет безбожно флиртовать, подбивая на романтические игры. — Может, — а Юнги и в 70 лет будет ему подыгрывать, смущаясь, как в первый раз. — Я как раз забронировал столик в отличном ресторане неподалеку. Хотели бы присоединиться? Хосок дует губы, стервозно закатывая глаза. — Я не против, — до последнего отыгрывает недотрогу. — Но это только первое свидание, на многое не рассчитывайте. С тихим смехом Юнги помогает омеге подняться и притягивает его за руку вплотную к себе, собственнически укладывая ладонь на поясницу. — Как жаль. Я как раз рассчитывал на очень многое. Внутри Юнги что-то громко трескается, когда Хосок застенчиво опускает глаза и против воли улыбается, выходя из образа. Впервые у Юнги получилось ответить на агрессивный флирт Чона и заставить его капитулировать первым. — На многое я не очень способен, — смущенно бурчит Хосок в бледную шею. — Многое — это чтобы ты был счастлив, солнце. Это все, о чем я прошу. — Господь, Мин Юнги, кто тебя научил такому?! — покраснев до самых пят, вопит. — Ты. Внутри Хосока, по-видимому, тоже что-то трескается. Да не «что-то», а самое что ни на есть обычное человеческое сердце, которое так сильно наполняется любовью, что не выдерживает ее количества. Хосок изламывает брови и тянется за поцелуем. Прикосновение губ легкое, но до мурашек нежное. Это та самая нежность, которая вызывает агрессивную любовь, и Юнги приходится напрячь каждый мускул в своем теле, чтобы перенаправить силу куда-то в воздух и не стиснуть Хосока до степени, пока из него не выйдут дети вот прямо сейчас. Через то же усилие воли Юнги разрывает поцелуй. — Готов? Надо сейчас выходить, чтобы не опоздать. — Дай минуту, я хотел пудру нанести, — Хосок вздыхает с самым тяжелым беременным вздохом из всех возможных. Много двигаться ему давно не нравится. — Хоба, да зачем? Ты и так чудесно выглядишь. — Я выгляжу охуенно, но я не хочу ослепить тебя своим жирным блеском на лице, — безапелляционно кидает через плечо. Юнги остается только проследить за спиной омеги, который вразвалочку идет до спальни, никуда не спеша. Смотрится он что спереди, что сзади великолепно, поэтому Юнги не отказывает себе в том, чтобы оценить ноги и задницу Чона. Хоть белоснежные брюки и были куплены в секторе «для беременных», ткань отлично натягивается в зоне ягодиц. Хосок так-то именно по этой причине их и… — Хосок! Юнги окрикивает, но старается мгновенно взять себя в руки, потому, сразу же, как Хосок оборачивается, натягивает улыбку и очень осторожно подходит, не нагоняя панику заранее. — Ненадолго, — ласково зовет и, взяв за запястье, ведет омегу к ростовому зеркалу в прихожей. Хосок до последнего ничего не понимает. Даже когда Юнги разворачивает его к себе лицом, а голову мягким движением заставляет повернуть в обратную, чтобы посмотреть на себя через плечо. Хосок вскидывает бровь, но все же следует указаниям и оглядывается назад. С минуту он недоуменно рассматривает свою спину, уверенный, что что-то не так с пуловером, как, наконец, опускает взгляд ниже. Хосок хватается за свою задницу так, будто его подстрелили. — Я обоссался?! — орет шепотом Юнги в лицо. А Юнги не знает. Вернее, он кое-о-чем догадывается, но догадка эта такая пугающая, что вслух пока не произнести. — Ну… — Почему я не почувствовал? Блять, я реально обоссал штаны! В свой день рождения! — Солнце, ты, — Юнги собирает мысли в максимально корректное предложение, чтобы не напугать и так переполошившегося омегу. — Пятно было бы желтым. И ты бы почувствовал запах. Призадумавшись, Хосок снова оборачивается и опускает ладони с компрометирующего мокрого места. Он угрюмо осматривает всю неприятную ситуацию снизу несколько секунд и — наконец — понимает, что к чему. — Не-ет! — орет теперь совсем не шепотом. — Нет, хени, еще шесть недель. Юнги быстро хватает омегу за предплечья и мягко поглаживает через шерстяную ткань в попытках погасить тревогу. — Хоба, нас предупреждали, что роды могут начаться немного раньше. — Но не на шесть недель! И у меня нет схваток! У меня вообще ничего не болит. Это и пугает. Все началось слишком рано, а еще началось неправильно, наперекосяк. Если Хосок не чувствует схваток, значит, пузырь лопнул раньше времени. Да и вряд ли он лопнул. Судя по размерам пятна, скорее, повредился, и околоплодные воды выходят из микротрещины. Как ни крути, ситуация паршивая. — Сделаем тест, хорошо? В зависимости от результата будем уже думать. Дождавшись нерешительного кивка, Юнги убегает в спальню, где уже месяц лежат специальные прокладки для определения подтекания околоплодных вод. Закупили заранее, как раз на такой случай. Хосок до последнего отказывался принимать такое развитие событий и даже в аптеке хмуро ходил вдоль стеллажей, не желая и взглядом одарить «эти тесты на мучеников». Его пугало, что подобное может произойти с ним. Оказалось, не зря. В туалете Хосок проводит 10 минут. Юнги скребется по двери и просится внутрь, но Хосок слишком на взводе. Ему важно провести этот момент наедине с собой. Юнги уважает его желания и все равно нервно топчется у прохода, прислушиваясь к каждому звуку. В таком эмоциональном состоянии Чон слишком нестабилен: он может расплакаться, может не скоординировать свои движения и удариться, может захотеть все закончить здесь и сейчас. Юнги прекрасно помнит, что роды сотворили с его папой. Психика летит к черту в первую очередь. Но Хосок не издает в ванной ни единого звука. Выходит он тоже тихо, низко опустив голову. — Ну, что? Чон только кивает, подтверждая все догадки, а после сухо говорит: — Поехали в больницу.

***

Наверное, ненормальность — их удел. Юнги был уверен, что ничего критичного не происходит. Он многое читал на тему беременности, в том числе о преждевременном подтекании околоплодных вод. Везде говорилось, что паниковать не стоит. Если с малышами и родителем все в порядке, микротрещину могут подлечить и продлить беременность до приемлемого срока. В других случаях врачи могут занять выжидательную позицию: когда пузырь прокалывают и ждут полноценного начала родов. Страшно, потому что все еще преждевременно, но ничего смертельно ужасного. Юнги был так уверен в положительном исходе, что всю дорогу в такси просидел в телефоне. Отменил бронь в ресторане, перенес спа-процедуры, отписался доктору Киму, новому акушеру-гинекологу Хосока. К счастью, они попали как раз на смену врача, поэтому омега заверил, что ждет их и заранее подготовит все необходимое. Хосок ни слова не говорил, просто смотрел в окно. Юнги целиком понимал апатичность омеги, поэтому ненужными словами не беспокоил — лишь держал за руку всю дорогу. Они вышли из такси. И прежде, чем сделать шаг в сторону больницы, Хосок обернулся и сказал: — Выделения были мутными. Юнги многое читал на тему беременности, в том числе о преждевременном подтекании околоплодных вод. Он помнил, что воды, вместо здорового прозрачного цвета, могут быть мутными, зеленоватыми и даже с кровью, но он совершенно не помнил, что это значит. Только то, что это очень тревожный знак. И вот, он снова сидит на больничном диване в зоне ожидания. Доктор Ким, как услышал жалобы, мигом повел Хосока на анализы. Вернулся через час, уже без Хосока, но с пугающими новостями: у одного из детей началась гипоксия, папу готовят к кесареву сечению. Следующие 40 минут Юнги проводит в безвременном пространстве. Ему кажется, что проходят миллионы лет. Ему кажется, что проходит секунда. Юнги не улавливает ни единую мысль. Их, кажется, вовсе нет. Он ощущает себя пустой оболочкой, которая не чувствует страха, боли, сострадания. Просто бесполезная оболочка. К нему подходит медбрат, говорит что-то. Юнги послушно встает и следует за ним по длинным коридорам. Его заводят в странный предбанник, где просят надеть бахилы, халат и медицинскую маску. Юнги неукоснительно выполняет все указания, походя собой на зомби без крупицы мозгов и самосознания. Он оживает, только когда видит дверь реанимационной. — Хосок-ним очень просил вас увидеть. Это всего на пару минут, ему нужно восстановиться. Медбрат с опаской оглядывается, проверяя, не идет ли кто, и только тогда позволяет войти. Хосок все еще в парике. Юнги не знает, почему именно эта мысль первой приходит ему в голову. Но Хосок все еще с макияжем и в парике. Как будто его пририсовали к этой жуткой картине реанимационных стен. Он должен был сегодня вкусно есть, делать много красивых селфи и расслабляться под опытными руками массажиста. Но ненормальность — их удел. Вместо рук массажиста Хосок оказался под стерильными перчатками врачей. — Хени, — зовет настолько тихо, что шорох крыльев бабочки звучал бы громче. — Я здесь, малыш, — Юнги молниеносно материализуется рядом и укладывает ладонь на бледную щеку. — Я здесь. Только сейчас до Юнги по памяти долетают слова медбрата. Малыши живы, их положили в отделение для новорожденных для реанимационных процедур. Хосоку провели комбинированную анестезию. Операция прошла успешно, здоровью Чона ничего не угрожает. Одного из малышей ждет длительная реабилитация после гипоксии. — Ты молодец. Ты такой молодец. — Нет. Юнги, скорее, чувствует, чем видит слезы Хосока. От них быстро намокают пальцы. Юнги бездумно пытается стереть ими влажные дорожки, но те все текут и текут. — Как нет, солнце? — смех нервный и непрошеный. — Конечно, ты молодец! Ты прекрасно справился. — Я совсем не справился. Я ужасный, я такой ужасный, хени. Грудь Хосока трясется от рыданий. Юнги в панике мечет взглядом по телу омеги, покрытому простыней, как мертвое. Сейчас нельзя плакать. У Хосока живот разрезан поперек вместе с маткой. Он должен отдыхать и спать, а не надрывать своим плачем свежую рану. Юнги сам готов расплакаться. Он не знает, как помочь. — Ты прекрасный, — в полнейшем бреду шепчет в обескровленные губы. — Ты самый прекрасный, самый сильный из всех, кого я знаю. Малыши живы. Они в порядке. Ты сделал все, что мог, Хосок-а. Тебе нужно верить в себя, солнце, и набираться сил. Для Бу и Лу. Чтобы они, окрепнув, встретили такого же здорового окрепшего папу. Сейчас нельзя грустить. Сейчас нужно заботиться о себе. Несмотря на слезы глаза у Хосока болотисто-мутные. В них ни следа ясной мысли, только эмоциональная топь, которая тянет за собой. Юнги сам готов лечь под нож, без всякой анестезии, чтобы ему было хотя бы вполовину также больно, как Чону сейчас. — Не уходи, — обессиленно сипит. Юнги не уйдет, но уже через полминуты его выгонят. Хосоку, который уже засыпает после убойной дозы снотворного, знать об этом необязательно. — Никогда.

***

Люди не способны испытывать противоположные эмоции. Бесполезный жизненный вывод, но именно к нему Юнги приходит, когда отписывается всем друзьям и родным о последних новостях. Радость. Поголовно каждый в растрепанной радости пишет поздравления, когда узнает, что малыши, королевская двойня, появились на свет. Пытаются позвонить, спрашивают, когда можно приехать. А затем Юнги безэмоционально уточняет, что у Хосока было экстренное кесарево, детей держат в инкубаторах для недоношенных, а омежка Бу уже сейчас, будучи одним днем от роду, проходит усиленное лечение после гипоксии. Уже на этом этапе люди не понимают, как себя чувствовать. Они осторожно спрашивают, что это значит? Какие последствия? Тогда Юнги великодушно отправляет список возможных осложнений: ДЦП, отклонения в развитии, проблемы сердечно-сосудистой, нервной и дыхательной систем. Здесь наступает ступор, который не проходит следующие две недели. Люди остаются запертыми в этой эмоциональной клетке своей же переписки, где начало «Какое счастье, поздравляю!», а конец «Сочувствую, мне очень жаль». Юнги их не винит. Люди не способны испытывать противоположные эмоции, вот и все. Иронично, что сами Хосок и Юнги подобным замешательством не страдают. Оба переполнены эмоциями, исключительно негативными, без надежды на крошечный жалкий знак плюс. Так, уже на следующий день, как Хосока переводят в послеродовое отделение, он погружается в траур. Это не апатия или депрессия, это самая настоящая скорбь. Пусть никто физически не умер, Хосок хоронит самого себя под землистыми пластами вины и самобичевания. Парочку раз он заранее внутри себя хоронит Бухи, не веря в его выздоровление. Юнги не находит слов поддержки. Их едва находит психолог, который работает с Хосоком с первого же дня после кесарева. Ему никто не способен помочь в его горе, в этом Юнги убеждается, когда впервые приводит Хосока к инкубатору. Омега оседает на колени и трескается на части громогласным рыданием. Мин нелепо лепечет рядом что-то о будущем и том, что оно определенно будет хорошим, надо просто подождать, но Хосок не слышит. Он только видит, своих Бу и Лу, которые так хорошо росли у него в животе, а теперь лежат, как в клетке, обмотанные проводами. — Мне их так жаль, — разбирает Юнги между всхлипами. Вот, кому по-настоящему жаль. Человеку, из которого вытащили два живых существа, половинки его самого. И этот человек безутешен до тех самых пор, пока ему не дадут хотя бы прикоснуться к своей родной крови. До этих самых пор он продолжит рыдать, пока швы не начнут кровоточить, и продолжит ненавидеть себя больше всех на свете. Юнги тоже ненавидит. По-хорошему, должен себя, но ненавидит он двух младенцев. Каждый меньше полутора килограммов, каждый беспомощнее и безобиднее мухи. Они оба — кровь и плоть Хосока, но Юнги ненавидит их всей душой. Они все испортили. Мин был готов к трудностям. Он готовился не спать ночами, искать новую работу, чтобы прокормить семью, менять подгузники по десять раз за день, терпеть головную боль из-за недосыпа и двойного детского плача. Юнги все это знал и был настроен справиться со всеми сложностями. Но реальность оказалась жестче любых сценариев, которые он мог представить. Эти дети поломали, изнасиловали и уничтожили Хосока в первую же секунду, как появились на свет. Юнги не был к этому готов и, вопреки всему разумному, что в нем осталось, он не может их за это простить. Чудовищные мысли. Потому-то Юнги никому в них не признается. Он все так же ухаживает за Хосоком: помогает ему гулять, менять бандаж, мыться, есть, ходить в туалет. Он говорит все те же поддерживающие слова, целует худые щеки и сухие губы, мучает вопросами врачей и пристально следит за ними, когда те осматривают его омегу. Он любит Хосока и мечтает как можно скорее вернуться с ним домой. Но домой они поедут не вдвоем. Юнги вновь и вновь прокручивает эту предстоящую картину, пытается найти в ней хоть что-то хорошее, старается напомнить себе, что совсем недавно с нетерпением ждал их новой главы в жизни. У него не получается. Он ненавидит Бу и Лу. Он бы предпочел, чтобы они не выжили. С такими стыдливыми мыслями он ходит всю неделю. На следующей не выдерживает. Омега выходит на улицу, подыскивает самый утаенный уголок за больницей, поджигает сигарету и звонит папе. Ёльги берет трубку после одного гудка и сразу обеспокоенно заваливает вопросами. Пожалуй, он оказался единственным, кто принял все новости с трезвой головой. У него тоже был ступор, но он быстро его переборол и сконцентрировался на насущных проблемах. Ёльги пишет своему о-сыну каждый день и искренне переживает за Хосока. Единожды он даже напрямую позвонил омеге, хотя после совместного шоппинга между ними как кошка перебежала. Юнги дал понять своему папе, что Хосока многое напугало в тот день, в том числе их разговор в ресторане. Ёльги и сам после похищения догадался, что теперь у Чона на недобром счету, поэтому пообещал, что не будет наседать и лезть к Хосоку лишний раз. Обещание он сдержал. Больше омега не пытался навязаться. Но после таких внезапных не самых благополучных родов не мог не сказать пару слов Хосоку лично. Они неплохо поговорили. Меланхолия Чона оказала ему одну хорошую службу — безразличие. Ему стало плевать на все прошлые раздоры и проблемы. Кажется, он бы принял звонок даже от Сухо. Ёльги не только выразил свои сожаления, но и подставил плечо, как старший, как омега, который уже рожал и воспитал ребенка. Со стороны Хосок остался таким же апатично безразличным, но Юнги почувствовал, что в нем невольно что-то изменилось. Будто бы ему на самую малость стало легче дышать. — Котенок, ты слушаешь? Что случилось? Юнги вздрагивает, выбираясь из своих мыслей. — Все в порядке. В смысле, все так же, но без ухудшений. — Я же слышу по голосу, что что-то не так. Да и ты бы не звонил мне, а, как обычно, написал. Пауза для затяжки. Папа должен понять, он ведь и сам переживал те же чувства. Поэтому Юнги его и набрал, но сейчас все равно пугается своих будущих слов. Еще одна затяжка. Выдохнув, омега набирает в легкие уже чистый кислород. — Они уродливые. — Кто? Дети? — удивительно спокойно уточняет. — Конечно, они страшненькие, малыш. Только родной папа видит своих детей самыми красивыми с первой секунды. Для остальных младенцы — страшные несуразные монстрики. Тем более, если дети недоношенные. Потерпи немного. Еще месяц, и ты будешь от умиления целовать Бу и Лу их пальчики. Не будет. У Юнги только эта фраза вызывает физическую тошноту. — Я… — омега снова затягивается, не может признаться. Папа точно знает, что прямо сейчас он курит, но и не думает ругать — только спокойно дожидается. — Я их не люблю. У меня не получается их полюбить. Говорит самое приличное и социально приемлемое, что удается подобрать. — Ты не обязан. — Нет, я обяза- — Нет, Юнги, — Ёльги обрывает даже не словом, а строгой родительской интонацией. — Если ты позвонил мне потому, что считаешь наши ситуации похожими, то это не так. Мой случай был совершенно иным. Я ненавидел тебя, своего родного новорожденного о-сы́, и я страдал послеродовой депрессией. Ты же никак не причастен к этим детям, они тебе неродные. Конечно, ты не можешь сразу проникнуться к ним любовью, как Хосок. Дерьмо. А Юнги-то думал, что найдет простое решение своей проблемы. — Но что мне делать? — Ничего. Ты не любишь этих детей, но ты любишь Хосока, так? — Да. — Тогда продолжай любить его и заботиться о нем, — с улыбкой в голосе подсказывает Ёльги. — Любовь требует терпения и принятия. И я не сомневаюсь, что тебе трудно, котенок, потому что сейчас тебе нужно принять не человека с его отрицательными качествами и плохими привычками. Тебе нужно принять его с новорожденными детьми. Я не знаю, выдержит ли ваша любовь подобного. Ближайший год Хосок будет посвящать всего себя в первую очередь своим малышам. Но ты никому ничего не обязан. Как партнер, ты только должен поддерживать Хосока. Но ты также имеешь полное право уйти от него. Это будет эгоистично, но очень честно по отношению к самому себе. Бросить Хосока с детьми — звучит так же невозможно и неправильно, как заявить, что геноцид — вполне приемлемая позитивная практика. Дело не в аморальности вопроса. Юнги все еще срать на Бухи и Лухана, но он любит Хосока, уже не представляет себя без него. Он не способен его бросить: хоть с детьми, хоть с раком, хоть с оторванной ногой. И в этом нет никакого романтизма. Желания Юнги — чистейший эгоизм. Он не просто не хочет бросать Хосока, но также не может позволить ему бросить себя. Убьется, но сделает все, чтобы этого не произошло. Видимо, эгоизм — ответ на все его переживания. Он продолжит любить и заботиться о Хосоке. И если теперь забота также подразумевает заботу о его детях, Юнги это сделает.

***

Их выписывают через месяц. Лухан растет как на дрожжах. Он, как старший из двойни, родился самым крепким и здоровым. Недоношенность едва ему навредила. Альфенка уже через полторы недели стали оставлять с Хосоком, а еще через неделю перевели в послеродовое отделение к своему папе. Лу очень быстро набрал необходимый вес и сейчас ничем не отличается от других месячных деток. С Бухи ситуация сложнее. Его жизни больше ничего не угрожает, врачи также исключили у омеги ДЦП, но Бу все еще очень слабенький. Доктор Ким сразу предупредил, что малыш, скорее всего, будет развиваться медленнее своего старшего брата, а некоторые осложнения могут показать себя чуть позднее. В любом случае самое страшное миновало. Хосок стал активно восстанавливаться после того, как ему вернули Лухана. Заботы о ребенке отбирают все свободное и несвободное время, забивать свою голову ненужными паразитическими мыслями он попросту не успевает. Юнги поражается изменениям в омеге. За жалкий месяц он повзрослел лет на пять. Он стал спокойнее, терпеливее, осторожнее и разумнее. Больше никаких спонтанных действий и решений. Хосок десять раз перепроверит температуру смеси, прежде чем дать ее Лухану. Он за секунду подрывается с кровати, как слышит плач. Все рекомендации и предостережения доктора Кима слушает внимательно, без паники, и сразу применяет их в действии. От чего Хосок так и не избавился, так это от тревоги. Она у него, наоборот, многократно возросла. Он плохо спит по ночам, прислушиваясь к каждому шороху в люльке, еду он никогда не доедает — отвлекается на любой шум и движение. Говорит он мало, но почти всегда матом. Причем, не в пример прошлому себе, очень спокойным миролюбивым матом. По типу: «Я ебал всех в рот в этом обезьяннике» — сказал он с умиротворенной улыбкой на лице, когда анализы Бухи пришли на два часа позже. Юнги не стал уточнять, что это лучший перинатальный центр Сеула, а задержки бывают у всех. Главное, что они получают высококлассную медицинскую помощь и могут не сомневаться в правдивости всех врачебных заключений. Юнги в принципе говорит мало. Он молча выполняет все указания Хосока, помогает ему с каждой мельчайшей задачей, а перед сном напоминает, что любит и что Чон молодец, он прекрасно справляется. Это единственные минуты за день, когда они могут забыть обо всех заботах и поговорить наедине по душам, не отвлекаясь на медбратьев и хныканье Лухана. Этого немного, непосредственно для Юнги совсем недостаточно. Он скучает по их прошлой жизни. Вместе с тем совсем не жалуется и не позволяет себе погружаться в тоску. Теперь их жизнь такая, и ее нужно принять. — Милый, возьмешь Лу? Их окончательно выписали. Хосок от счастья стал собирать вещи еще вчера, а сегодня, как только доктор Ким официально попрощался, передал все сумки и чемоданы курьеру, сгреб в руки Бухи и воинственно уставился на дверь. — А? В смысле?.. Хосок поправляет бежевый конверт около лица Бу и в том же недоумении поднимает голову. — Ну, мне будет неудобно взять их обоих. Да, логично. На кой черт здесь Юнги, если он не может понести второго ребенка? Но Мин еще никогда так долго не носил на руках Лухана. Конечно, он меняет ему подгузники, кормит смесью, всегда стоит на подхвате, если Хосоку понадобится помощь, но он никогда не держал Лу дольше минуты. Во-первых, боится. Во-вторых, Хосок все еще слишком тревожен и не позволяет никому прикасаться к детям, если только это не врачи. А в-третьих, Юнги боится. Самым серьезным образом боится брать на себя такую ответственность. Лухан, хоть и хорошо растет, все еще крошечный. Это человеческое существо двух килограммов весом. У Юнги рабочий компьютер тяжелее. Как назло, Лухан сейчас не спит. Спокойненько лежит в переноске и рассматривает подвесные игрушки. — Хени, ну ты чего? Он же тебя не съест. Он — нет. А, вот, Юнги может его уронить, или сломать что-то случайно, или просто оказаться не самым приятным носильщиком и ненароком довести малыша до слез. Все что угодно может приключиться по случайности. Озвучивать свои опасения Юнги, конечно, не решается. Хосока может довести любое неосторожное слово до нервного срыва. Юнги кивает себе, мысленно молясь, и наклоняется над младенцем. Лухан переключает свое внимание на омегу и слегка приподнимает ручки, позволяя себя взять. Маленький альфа его уже знает. Он прекрасно ориентируется по запаху, поэтому спокойнее всего ведет себя рядом с Хосоком, доктором Ким и Юнги. Намджун и Чонгук, которые приезжали пару дней назад, такой чести не удостоились. Лу разревелся только от их прикосновения. — Привет, малыш. Улыбка натянутая. Да и слова выходят кряхтящими, не от всего сердца. Ненависть внутри Юнги подостыла, но омега до сих пор не проникся к детям любовью. Он вообще ничем к ним не проникся. Куски мяса, как бы ужасно это ни звучало. Хотя Лухан — очаровательный малыш. Гораздо симпатичнее своего младшего брата-омеги, который даже после тяжелого лечения выглядит не очень здоровым. У Лу пышные розовые щечки, красивые губки-бантиком и черные-черные глаза, как маленькие пуговки у плюшевого мишки. Он прелестный, но… Лухан неожиданно дергается. Юнги вслед за ним вздрагивает и готовится в любую секунду положить ребенка обратно. Пару секунд Лу, почти удивленно, рассматривает взрослого, а затем растягивает беззубый рот в небольшой счастливой улыбке. — Хэй, ты чего лыбу даешь? — потешается сзади Хосок. — Так сильно любишь папу Юнги? Юнги потрясенно оборачивается. Хосок тихо посмеивается, видя выражение лица омеги. — Что, папа Юнги, — обращается теперь к нему, — повержен одной маленькой детячьей улыбкой? Юнги от шока ни одного слова сказать не может. Растерянный, он поворачивает лицо обратно к малышу. Лухан, видя двух омег сразу, теперь растягивает губы до треска за ушами. Кажется, еще секунда, и малыш рассмеется от счастья, хотя в силу возраста он пока на такое не способен. Юнги не ощущал себя папой. Весь месяц у него ни один мускул на лице не дергался при виде малышей. Он не обязан. Он делает это все ради Хосока. Но сейчас, когда Лу улыбнулся, только ему улыбнулся, потому что рад лежать в руках второго папы, Юнги физически больно от смеси стыда, проснувшейся совести и щемящего умиления. Плечи дрожат от еле сдерживаемых рыданий. Юнги наклоняется над ребенком и жмется лбом к его щеке, вдыхая приторный запах молочной смеси для кормления. — Прости, малыш, — шепчет так тихо, чтобы только Лу услышал. Лу не понимает. Продолжая улыбаться, хватается за волосы омеги, как за самую интересную игрушку. Хосок тоже не до конца понимает, но решает не портить момент бесполезными расспросами. Держа на руках спящего Бухи, он ставит подбородок на трясущееся плечо и дотягивается губами до острой скулы для одного заботливого поцелуя. В этот момент, когда на куски раскрошен от презрения к себе, Юнги задыхается от осознания и поразительного чувства — чувства, что он обрел свою собственную семью.

***

— Черт, но я все еще не могу поверить, что Хосок родил 20 февраля. Ровно на границе Водолея с Рыбой! У Хосок-и по наталке подтверждаются определенные способности к развитой интуиции и даже магии, но блять, настолько попасть! Юнги жалеет, что не может нажраться. За время приема антидепрессантов его не раз посещали такие мысли, но еще никогда жажда алкоголя не мучила его так сильно: когда Тэхен уже полчаса восторгается умением Хосока рожать в нужные астрологические даты. — Это просто совпадение. — О, да? Посмотрим, что ты, хени, скажешь, когда через пару лет Бу и Лу целиком сопрут ваши с Хосоком характеры и манеры поведения. Зуб даю, они будут вашими смешанными копиями. Сухо со своей бесполезной генетикой здесь и рядом не валялся. — И какой зуб из своих 32 виниров ты собираешься мне отдать? Астрологический энтузиазм Тэхена быстро сменяется актерским оскорблением. Омега смеряет Юнги красноречивым предупреждающим взглядом и уже собирается ответить, как в игру вступает Чимин, сидящий по другую сторону от Мина. — Не надо обижать мистера мага, Юнги-щи. Тэхен-и по-своему прав. — О, да? — театрально вскидывает брови Ким. — Неужели мистер психолог со мной согласен? Чимин, разморенный после четырех фужеров шампанского, нежно улыбается. — Согласен. Бу и Лу действительно с большой вероятностью будут походить поведением на своих пап, но совсем не из-за даты их рождения, а вследствие воспитания. Тэхен вошел с Чимином в контры в ту же секунду, как услышал его профессию. Неясно в чем дело: то ли он не верит в психологию, то ли у него был плохой опыт — но его выводит из себя каждое слово Пака, хоть и знакомы они всего три часа. — Воспитание играет свою роль, но оно слишком переоценено. Что насчет психопатов и маньяков, рожденных в приличных семьях? — Исключение из правил. Чаще всего речь идет об определенном состоянии головного мозга и неспособности человека испытывать эмпатию. — Что насчет гениев, рожденных в бедных малообразованных семьях, которые совершают открытия и оставляют после своей смерти шедевры искусства? — У тебя ответ в твоем же вопросе. Они гении. — Что насчет детей, которые выросли в быдлятской семье, но которые смогли из нее вырваться и стали приличными людьми? — Крепкая психика и сила характера. Тэхен нехорошо улыбается и разводит в сторону руки. — Вот видите, Чимин-щи, я привел вам всего несколько примеров, а у вас на все оправдания и исключения из правил. Воспитание все же не играет такой большой роли. Чимин на откровенный сарказм и насмешку реагирует ровно никак. Вздернутые кончики его пухлых губ ясно отражают то, насколько его забавляют размышления Тэхена. Хотя его забавляет весь Тэхен. Маленькая гордая гадалка, младше его на 10 лет, едва ли сможет задеть его хоть одним словом. — Я и не говорил, что воспитание — это всеобъемлющий вклад в развитие человека. Но роль воспитания и атмосферы, в которой растет ребенок, очень велика, это доказали многие исследования. И это также подтверждают все примеры, которые ты привел. Психопат за всю жизнь может не совершить ни одного преступления, но его расстройство возьмет над ним власть при некоторых обстоятельствах. Например, если в детском возрасте он переживет большой стресс или крупную психологическую травму, которую ему в том числе может нанести его с виду приличная семья. Или пример с быдлятскими родителями. Несомненно, у них может вырасти умный амбициозный ребенок, который отлично покажет себя в обществе, но это не значит, что он счастлив. Такие впечатляющие люди, выбравшиеся из грязи, очень часто до скончания жизни борются со своим прошлым. Юнги поражает две вещи. Первая — как четко и грамотно говорит Чимин, будучи хорошо поддатым. Юнги никогда так не умел. И вторая — Тэхен затыкается. С каждым словом Чимина глаза его все сильнее стекленеют и поблескивают, а улыбка стекает в нечитаемую гримасу. Ему нечего ответить. Юнги уверен, что Чимин задел его за живое своим монологом про семью-быдло. Наверное, психолог не должен так себя вести и бередить раны малознакомому человеку, с другой стороны, он сказал факты. Немного грубые и деморализующие, но факты. Кто знает, может этот раздражающий диалог заставит Тэхена задуматься и между магическим мышлением и психотерапией выбрать второе. Юнги не хочет разбираться и кого-то спасать. Он вообще не хочет сидеть между двумя омегами и терпеть это напряжение в воздухе. Он бы с радостью пошел к Хосоку и помог ему укладывать малышей, но все сборище пришло по его, Юнги, честь. Побег ему не простят. Хотя Юнги изначально говорил Хосоку, что не хочет праздновать свой день рождения. Он прошел еще в больнице, день тот был таким же серым и тревожным, как и остальные. Хосок вспомнил, что Юнги исполнилось 28 спустя два дня и расплакался до такой степени, что у него снова стали кровоточить швы. Юнги нисколько не обиделся, потому что, по-честному, и сам забыл. Большой любви к своему празднику омега никогда не питал, в этот раз у них вообще совершенно иные заботы. Ничего страшного, если в этом году он не спразднует. Хосок посчитал иначе. А затем и Сокджин посчитал иначе, чуть позже к мольбам о большой пати подключился Чонгук. Под прессом оголтелых друзей Юнги сдался, но предусмотрительно объединил празднование своего дня рождения со смотринами малышей. Один раз отстреляется и запрет квартиру на весь следующий год. Хосок неожиданно его в этом порыве поддержал. Для Ёльги оба праздника провели заранее и отдельно. Старший Мин понянчил детей, сам их покормил и уложил спать, очень корректно, соблюдая личные границы, поздравил Хосока, сказал ему несколько напутственных слов, заверил, что он всегда может обратиться за помощью, и ушел. Уже у выхода — как бы случайно «чуть не забыл» — вручил Юнги ключи в качестве подарка на день рожденья. Ключи открывают небольшой домик на берегу моря на острове Чеджу. — Это подарок всем вам. Морской воздух для детей и недавно родившего омеги очень полезен. Хосок до сих пор не знает, как относиться к такому презенту. Он, конечно, сказал свое пораженное «ебать», но на Чеджу у него живет папа. Чистые пляжи и океанский бриз быстро теряют свою привлекательность из-за потенциального риска встретить абьюзивного родственника. Это проблема, но ее решение омеги перенесли на теплые дни, когда душа сама запросит выбраться ненадолго из душного города. На основные смотрины Ёльги по понятным причинам не пригласили, но и без его присутствия у Юнги заранее болела голова. Он до последнего не мог определиться со списком гостей. Казалось, основной набор: Сокджин, Намджун и Чонгук. Все на хорошем счету, все искренне переживали из-за родов Хосока и, кстати, все из них вспомнили о дне рождения Юнги. Чуть ближе к установленной дате Хосок стал упрашивать пригласить Тэхена. «Он нашлет на нас порчу, если мы не покажем ему Бу и Лу» был его первым аргументом, а «если мы не позовем его сейчас, он придет к нам в другое время» — вторым. Угрозам Юнги поддался, пусть и понимал, что они наигранные. Хосок просто хотел увидеть своего друга в этот день, вот и вся основная причина. Дольше всего Юнги думал над тем, приглашать ли Чимина. Они не друзья, и к тому же Пак с самого начала проинформировал, что он не поддерживает тесного личного контакта вне сессий. Но Юнги уже лучше. Чувствует, что еще несколько месяцев, и ему не понадобится психотерапевтический контроль. Но самое главное, Чимина хотелось пригласить чисто по-человечески. Как близкого приятеля Хосока, как омегу, который отправил Чону цветы на день выписки, как потрясающего специалиста, который спас Юнги жизнь. Омега решил рискнуть; как минимум, он не будет жалеть, что не попытался. К его счастью, Чимин согласился и от всего сердца поблагодарил за приглашение. День Х наступил. Все проходит лучше, чем можно было ожидать. Тэхен, оказывается, видел Чонгука в ТикТоке. Без всяких стеснений Ким пожал омеге руку, завалил комплиментами и попросил взять себя в ученики. Чонгук вежливо отказал, он все еще побаивается обучать незнакомых людей, но после того, как Тэхен сделал ему расклад и пригласил на разбор натальной карты, поддался очарованию и согласился. Намджун и Сокджин попытались повраждовать и побиться за звание крестного отца, но Юнги быстро опустил альф на землю, сказав, что крестить детей они не будут, религия — это выбор. Оба Кима сразу присмирели и уже через пять минут делили одну бутылку виски на двоих. И только Чимин с Тэхеном до сих пор не могут закопать топор надуманной войны. Вернее, не может Тэхен, а Чимин из вежливости отвечает на все его нападки в стиле осознанного психолога со стажем (кем он и является), но Кима такой подход злит еще больше. Становиться тем человеком, который возьмет двух омег за руку и скажет «мирись-мирись и больше не дерись», Юнги не собирается. Он просто хочет к Хосоку, которого, между прочим, нет уже минут 40. Еще раз проверив время, Мин взволнованно хмурится. Детей не слышно, а значит, Хосок их уложил. Что еще может держать его в спальне? — Я гляну, как дела у Хосока, — сообщает и уже поднимается, как Тэхен резко сажает его на диван обратно. — Хени, погоди, у меня маленький вопросик, — жмется к боку и шепчет нетипично для себя кротко и просяще. — Ким Сокджин. Он занят? Юнги удивленно смотрит на упомянутого альфу, который, сидя за барной стойкой, учит Намджуна играть в Nintendo. Мин возвращает взгляд на Тэхена и удивляется еще сильнее — Ким выглядит по-настоящему заинтересованным. По неясной причине Юнги всегда забывает, как популярен Сокджин у омег. — Нет, у него никого нет. — Гетеро? — Да. — Сколько лет? — Недавно исполнилось 26. — Дата рождения? Здесь Юнги неприкрыто закатывает глаза, прежде чем ответить: — 4 декабря. То есть он стрелец, и это тот самый факт, который окончательно укрепляет намерения Тэхена по завоеванию альфы, но напоследок он все же спрашивает: — Кем работает? — Главой маркетингового отдела Prime. Он заменил меня, когда я уволился. Юнги не уточняет, что, возможно, Сокджин и сам скоро уволится, но только потому, что очень надеется, что этого не произойдет. Откроет ли Юнги собственное рекламное агентство — вилами по воде писано. Для такого важного шага нужно поднакопить деньги, провести сумасшедшую подготовительную работу и дождаться, когда Бу и Лу немного подрастут. Омеге невероятно приятно, что Сокджин так ему предан, но уходить с хорошего опробованного места фактически в никуда — дурная затея. В случае провала Юнги не простит себя даже не за то, что не смог, а потому, что дорогой ему человек доверился и точно так же прогорел. Тэхену знать такие тонкости пока не обязательно. Да он и не станет слушать — уже поднялся, поправил воротник бежевой блузы и решительно направился к барной стойке. Тэхен заходит со спины и вежливо обращается к Намджуну: — Хен, ты не против ненадолго прерваться? Мне нужно поговорить. Сокджин растерянно оглядывается и откровенно паникует, когда Намджун без лишних вопросов освобождает омеге место. — С кем? — испуганно блеет, уже сейчас краснея ушами. Тэхен демонстрирует свою самую обворожительную улыбку. — С тобой, хен. Не против? Юнги готов на месте расхохотаться. Ему срочно нужно рассказать этот потрясающий слух Хосоку. — Присмотришь за ним? — просит напоследок Чимина. — За Тэхеном? — Пак вскидывает брови не то удивленно, не то испуганно. Лишний раз возиться с Кимом ему совсем не хочется. — За Сокджином. Чтобы он не грохнулся в обморок от страха. Чимин косится на парочку, оценивает масштаб трагедии и, разглядев красные пятна смущения на побелевшем лице Сокджина, ответственно кивает. Юнги больше ничего не держит. Он едва не бежит к спальне, а переступив за порог, замыкает дверь, чтобы точно никто не потревожил. В комнате полумрак. Хосок сидит на кровати, погруженный в свой телефон. На нем тот же образ, который он выбрал на свой день рождения. «Я обязан выгулять эти брюки и пуловер в приличных условиях. Поездка до реанимации — так себе прогулочка». Даже про парик Чон не забыл. Прежде всяких слов Юнги заглядывает в люльку. Бу и Лу сопят без задних ног. Мин поправляет покрывало из нестерпимого желания прикоснуться к детям хоть таким крошечным способом, и разворачивается к Хосоку. — Тэхен подкатывает к Сокджину. Чон отрывается от телефона и пораженно распахивает глаза. — Ебать, — озвучивает первейшую реакцию, а пару секунд подумав, признается: — Слушай, а ты был прав. Ему и правда нужен кто-то вроде меня. — Тэхен не похож на тебя. — У нас одинаковый подход в отношениях и подкатах, — подмигивает Хосок. — Называется «ни шагу назад». Юнги усмехается, молчаливо соглашаясь, и присаживается к омеге. — Спасибо, что не сделал ни шагу назад. Хосок хитро щурится и впритык пододвигается, предварительно положив ладонь на чужое бедро. — Папа Юнги флиртует? Юнги краснеет хуже, чем Сокджин под натиском Тэхена. Он все еще не может привыкнуть. За последнее время он привязался к малышам, но эти чувства с натяжкой можно назвать родительскими. Скорее, как у дяди к своим любимым племянникам. При этом папой он и сам себя называет, но только когда общается с Бу и Лу, пока никто другой не слышит. Для Хосока же эти обращения не только логичны и очевидны, но, по-видимому, они его еще нешуточно заводят. — Говорю факты. Без твоей настойчивости мы бы тут не сидели. Омега задумчиво оглядывает Юнги и нежно заводит упавшую прядь ему за ухо. — Ты тоже был настойчив. Ты был настойчив в те моменты, когда мне не хватало терпения и решимости. Честно, Юнги не может вспомнить ни одного примера. Но Хосок говорит с такой убежденностью, что было бы глупо отрицать. В приливе нежности Юнги обнимает Чона поперек туловища и целует в висок. — Почему ты тут сидишь? Не хочешь ко всем? — Да я… Хосок морщится, сбрасывая с себя всю привалившую романтику, и тянется за телефоном. Юнги показывает уже открытую переписку. «как дела» Сообщение от его папы полчаса назад. Ни «привет», ни даже вопросительного знака. Какая-то насмешливая подачка, а не искреннее беспокойство родителя о своем ребенке. Юнги за секунду пропитывается злостью. — Что ты собираешься ответить? — Не знаю, хочу ли я вообще отвечать, — уперев глаза в пол, отзывается Хосок. — Не отвечай. — Но… Юнги крепко стискивает ладонь омеги и говорит жестко, безжалостно: — Он не писал тебе всю беременность. Его не интересовало твое состояние, твои анализы, он не знает, что у нас два ребенка, а не один. Он даже не знает, что ты сейчас в отношениях. И спустя полгода он смеет писать «как дела»?! Я не хочу настраивать тебя против родного папы, но, солнце, раз ты не уверен, стоит ли ему отвечать, значит, что-то внутри подсказывает тебе этого не делать. — Да, я знаю, — Хосок опускает голову еще ниже. — Я знаю, но он впервые написал мне сам за… сколько? Пять лет? Значит, он правда думает обо мне и беспокоится. И он ведь теперь дедушка. Несмотря на мое отношение к нему, будет несправедливо даже не показать ему малышей. Юнги не согласен. Он не согласен абсолютно с каждым словом и готов завыть разъяренным волком от несправедливости и унижения, в которое вгоняет его омегу этот жалкий кусок человека. Но Хосок еще не закончил. — А потом я думаю, какая у него будет реакция на тебя, на то, что ты тоже омега. Еще больше я думаю о его реакции на Бухи. — У Юнги немеют пальцы от того, с какой силой сжимает его ладонь Хосок. — Он не примет его особенность. И я точно знаю, что он будет винить меня за его состояние. — Тогда пошел он к дьяволу! Бухи стал последней каплей. Юнги больше не способен выражаться корректно. У Бухи есть особенности развития, ему определенно будет сложнее, чем другим детям, но это не делает его хуже или лучше других. Так просто получилось. Это не вина Хосока, врачей или кого бы то ни было, и ничего чудовищно страшного в этом тоже нет. В мире миллионы подобных людей, которые находят свое место в жизни. Если папа Хосока не может осознать такие простые истины, то пусть катится прямиком в ад. Он не заслуживает ни оправданий, ни сочувствия. — Солнце, я понимаю, что ты чувствуешь себя обязанным своему папе за то, что он тебя родил, взрастил, как-никак поставил на ноги, но… Не все родители заслуживают, чтобы их дети их любили. Даже если ты все еще его любишь, себя ты должен любить и уважать гораздо больше. Если не можешь подумать о себе, подумай о Бу и Лу. Какое влияние твой папа может оказать на них. Ты знаешь его 25 лет, неужели ты думаешь, что тысячный второй шанс что-то изменит? Теперь Юнги давит и откровенно настраивает Хосока против, но он не может иначе. Не после того, что услышал. Пусть он лучше останется плохим, чем Хосок снова будет плакать. — Ты прав, — спустя минуту кивает Чон. — Я не должен реагировать. Посмотрим, напишет ли он еще что-то, но на это блядское сообщение я отвечать не буду. — Отлично, — Юнги чертовски горд. — Ты молодец, малыш. Хосок устало улыбается и тянется за поцелуем, но на полпути смачно зевает, вызывая у Мина смех. — Тебе надо поспать, — дразняще щиплет за нос. — Какой спать?! У нас гости. — Они свое уже выпили и все, что им нужно, посмотрели. Я их провожу, а ты ложись спать. Юнги не зря наседает. Хосок спит суммарно по четыре часа в сутки на протяжении полутора месяцев. Его будит все подряд: кошмары, посторонний шум, любой звук со стороны детей, ноющая боль в области шва. А раз проснувшись, он больше не засыпает. Омега живет на энергии тревоги и бурлящих гормонов. Так нельзя. Даже врачи ему говорят больше отдыхать, но Чон пока не в состоянии совладать со своим травмированным после родов телом. — Хени, что ты делаешь? — с тихим смехом возмущается Хосок. — Раздеваю тебя. В шутливой драке за честь и достоинство Юнги одерживает победу и захватнически снимает с омеги свитер, затем брюки, а после и парик. Укладывает Хосока в постель он тоже насилу, под звук его мягкого негромкого — чтобы не разбудить детей — смеха. — Все, теперь спать, — командует Юнги, натянув одеяло Чону по самый нос. — Я не умылся. — Утром умоешься. — И зубы не почистил. — От одного раза ничего не станет. — Буду мешать тебе своим зловонным дыханием. — Это мой любимый запах. Хосок запрокидывает голову, всеми силами держа свой хохот на беззвучном режиме. — Дурак. Ответный кивок очень гордый. Да, дурак, очень влюбленный и счастливый. Нагнувшись над Хосоком, Юнги достает из прикроватной тумбочки пачку таблеток и ложится обратно. Хосок косится на блистер с сомнением. Эти сильнодействующие снотворные ему выписал невролог. За полмесяца Чон ни разу их не принял. — Я просплю из-за них сто лет. — Ничего страшного. Я со всем справлюсь. — О, да? — насмешливо тянет омега. — Да. Проснешься, а Бу и Лу уже университет закончат. Лухан станет самым завидным женихом с поразительными джентельменскими манерами. Бухи будет, — Юнги задумывается, — художником. Талантливым художником, который разговаривает с внешним миром через свои картины. Он будет необычным, но очень сильным и мудрым. В обиду себя не даст, потому что этому его научили его папы и его старший брат-альфа, который защищал его с ранних лет жизни. Хосок растроганно выгибает брови, слушая, затаив дыхание. — А мы? — А мы, возможно, переедем. Туда, где узаконены однополые браки. Оба будем заниматься тем, что нам приносит удовольствие, а на выходных и отпуск будем ездить в наш загородный дом около моря. — А ты попадешь в список Forbes, как один из самых богатых омег Кореи и самый успешный маркетолог в мире. Очень сомнительно, но раз надо, Юнги приложит все усилия. — Я не только в Forbes попаду, но еще в Книгу рекордов Гиннеса, а на старости лет получу Нобелевку. Хосок хихикает, счастливо жмуря свои усталые сонливые глаза. Он уже засыпает, но напоследок, заглянув в лицо со всей верой, говорит: — Юнги-я, я очень хочу, чтобы все так и было. Про Бу и Лу. И про нас. Юнги целует его в лоб и от всего сердца обещает: — Так и будет.