Башня дураков

Юнги ненавидит гиперопеку. Хосок ей насыщается. Мин Ёльги не сразу стал показывать свои намерения. Хосок вообще ни о каких намерениях не подозревал. При первом знакомстве он пересрался из-за дорогого вида и надменного взгляда омеги. Чону рядом с таким экспонатом даже дышать было неловко. Хосок узнал, как пахнут деньги, только когда почувствовал парфюм Ёльги. После он про старшего Мина лишь слышал. Юнги рассказывал о своих взаимоотношениях с папой очень кратко и скрытно. Хосок прекрасно понимал, что их беседа в мотеле скрывает гораздо больше фактов и деталей, чем тот небольшой пересказ, который он на деле получил. Однако Хосок узнал о истории замужества омеги, а потом еще почитал о нем несколько статей из любопытства. Ненавидеть и осуждать его больше не получалось, даже с учетом личных угроз, которые Хосок получал от него в свой адрес. Затем случилась экстренная госпитализация, после которой Ёльги — внезапно — прислал огромный набор разных полезных вещей для беременных. Юнги объяснил это тем, что его папа хочет подружиться. Хосок не поверил. Он мог предположить, что Ёльги хочет умаслить своего о-сына и ради этого пытается наладить отношения с его партнером, но это не «подружиться». Это снисхождение и поиск выгоды. Впрочем, Хосок не стал сопротивляться неожиданным подаркам. Даже попросил Юнги поблагодарить своего родителя. Так бы Хосок и забыл про свекра, но уже через неделю после выписки из больницы Ёльги стал проситься в гости. — Не против? Хосок безразлично пожал плечами. У него нет права запрещать Юнги видеться с собственным папой. Закроется в гостевой комнате, как в прошлый раз, и не будет высовывать нос. Так он подумал. Но как в прошлый раз не вышло. Первым делом по приходе Ёльги, конечно же, бросился к Юнги. Оценил внешний вид, посокрушался, что омега так и не набрал вес, узнал, как проходит терапия. А затем он прицельно посмотрел на Хосока. Претензии и вопросы посыпались уже на него. Очень приятные претензии. В смысле, для Юнги все эти ахи и охи, естественно, были недопустимы. Он без конца напоминал, что они с Хосоком взрослые люди и их не стоит отчитывать, как малых детей. А Хосок смирно сидел на диване, как сущий малый ребенок, и даже слова не хотел сказать против. Ёльги говорил серьезные вещи: что Чон слишком худой для своего срока, что живот недостаточно большой, что после гипертонуса матки ему стоит не фрилансом заниматься, а своим здоровьем. Только здоровьем, каждую свободную секунду. Он также попросил скрины всех последних анализов и тут же позвонил гинекологу, потому что «эти две дурехи ничего не понимают и не знают». После телефонного разговора Хосок получил еще один нагоняй сверху. Безумие, как сильно ему понравилось. Он краснел не из-за стыда, а от наслаждения. Ёльги вел себя как взрослый, как настоящий опекающий папа, который перебарщивает с заботой и проявляет ее поучительными тумаками. Хосок пытался напоминать себе, что все это фикция. Ёльги просто такой человек, и ребенок у него один — Юнги. Хосок здесь совсем не к месту, под горячую руку попал. Он напоминал себе и оттого верил в сказку все сильнее — только на этот раз, пока Ёльги здесь и надрывает своими переживаниями голос. Как только старший омега вышел за порог, Хосок вернулся обратно на землю, на свое реальное место неполноценного абортыша. Ёльги приходил в гости еще пару раз. Традиционно приносил свежий пекановый пирог, всякие вспомогательные средства для беременных и свои нескончаемые переживания. Однако наладить контакт, перейти на более доверительное общение так и не вышло. Потому что Хосок не доверял. Он, хоть и восполнял свою детскую недолюбленность, боялся сказать лишнего и раскрыться слишком сильно. А Ёльги и сам очень закрытый человек. Разговорить кого-то, найти ту самую заросшую дорожку к чужому сердцу он никогда не умел. Они неуверенно нарезали друг вокруг друга круги все полтора месяца. Пока на 26 неделе Ёльги неожиданно не приглашает Хосока на шоппинг. Только вдвоем. — Ему точно можно доверять? Ужасно задавать такой вопрос Юнги. Он ведь попросту настраивает его против собственного родителя. Но Хосок правда не уверен, что это хорошая идея. Лучшее развитие событий — они с Ёльги будут неловко друг с другом молчать. — Я бы хотел, чтобы ты ему поверил, — Юнги садится рядом и крепко сжимает ладонь своей. — Я понимаю, почему тебе страшно. Но мой папа искренне хочет наладить с тобой отношения. А еще он очень хочет понянчить внуков. Да, Бу и Лу — еще один краеугольный камень. С одной стороны, у малышей должен быть хоть один нормальный дедушка, а не только очередь из десятка дядь и претендентов на звание крестного отца и папы. С другой, Хосоку претит мысль, что все дружелюбие Ёльги сводится к желанию потискать его детей. Он ведь тоже человек. — Я понимаю. Но может, мы сходим втроем? Выберем другое время, когда тебе будет удобно? — Мы можем сходить втроем. Как тебе комфортно, солнце. Решение за тобой, но, по-честному, мне кажется, папа специально подобрал момент, когда я не смогу. Он правда хочет провести время только с тобой. Хосоку и хочется, и колется. В последнюю встречу Ёльги на прощание сказал, что Хосок тоже может называть его папой. Не как ребенок, а как неофициальный супруг его о-сына. Хосок тогда вежливо улыбнулся и сказал бесполезное «спасибо». Очень приятно, он подумает, но пока точно не готов. Настало время не только подумать, но и принять решение. Когда, как не сейчас, это сделать? Когда выдается возможность проверить их отношения наедине. Да и по-честному, Хосок, как и Ёльги, готов сделать все ради Юнги. А Юнги явно очень хочет наладить связь двух своих самых близких людей. В общем, Хосок решается, хотя до судного дня десятки раз успевает себя проклясть и пожалеть. Он жалеет, стоя у своего шкафа: не знает, что надеть, чтобы не опозориться. Он жалеет, стоя у зеркала: на шестом месяце беременности на собственное отражение смотреть неприятно — щеки слишком круглые, прыщи дурацкие, синяки и мешки под глазами слишком заметные. Он жалеет, сидя в такси. О чем с Мин Ёльги разговаривать? У них жизненный опыт полярнее Северного и Южного полюсов. При встрече Ёльги его обнимает. Хосок коченеет на эти пару секунд, но неожиданно для себя успокаивается. Кажется, Мин и впрямь не замышляет ничего, кроме безобидного шоппинга. Первый час разговаривает по большей части старший омега. Они заранее договорились купить одежду исключительно для Бу и Лу. Видя тонны вещей для грудничков, Ёльги не может не вспоминать, как обстояли дела в его время. — Мне хотелось, чтобы Юнги был самым красивым и модным малышом. Самый большой выбор был на рынках, но там, сам понимаешь, на качество уповать не стоило. Можно было отыскать японские вещи, но это было редкостью. Я просил мужа отправлять людей в Америку. Они привозили ящики всех самых стильных бодиков, тапочек и повязок на голову. Некоторые вещи шили на заказ у дизайнеров. Хосок из интереса спрашивает, есть ли фотографии. Что же там за удивительные дизайнерские шмотки для человека одного года от роду? Ёльги так и замирает посреди магазина и тут же отводит омегу в дальний угол. Оказывается, все фотографии Юнги, даже самые первые, снятые на фотоаппарат, сохранены у него в телефоне. Хосок хихикает с каждого снимка и настойчиво просит отправить ему парочку самых полюбившихся. Почти на всех детская жопа Юнги и правда одета в супер стильные вещи, но больше всего Хосоку нравится та, где маленький омега лежит на пляже. Из-под завала песка торчит только головешка, а на лице у него крутые черные очки. Чон мигом ставит фотографию аватаром для контакта. Эту красоту Хосок не удалит даже под угрозой расставания. Ёльги наблюдает за ним все это время. Хосок ловит его озорной взгляд на себе и смущенно отворачивается. — Думаю, для малышей достаточно, — кивает Мин на шесть пакетов в руках охранника. — Я бы очень хотел подарить что-то и тебе. Что тебе нужно? Хосок нелепо моргает с приоткрытым ртом. Практически то же самое сказал ему Юнги в первый совместный шоппинг. Транжирство у них в крови. — Спасибо большое, господин Мин, но мне ничего не нужно. Вы и так сильно потратились на Бу и Лу. Ёльги закатывает глаза и очень громко, демонстративно вздыхает. — Не думай о деньгах, дорогой. Тем более, когда речь идет о подарке от чистого сердца. Я буду очень рад купить что-то лично тебе. Давно уже у Хосока так не пылали щеки. Он привык к такому масиковому подходу со стороны Юнги, но тот его партнер, и Хосок хотя бы минет ему делал. Стыдиться нечего. Но как принимать дорогие подарки от омеги в два раза старше него и в 10 раз выше статусом, Хосок не понимает. Он на глубинном уровне противится таким широким жестам. — Хорошо, я подумаю. Но, честно говоря, сейчас я хочу где-нибудь сесть и поесть. По неясной причине Ёльги это умиляет и вызывает на его идеальном лице искреннюю улыбку. — Конечно, дорогой. Я, наверное, совсем тебя измотал. Хосок бы предпочел сесть в каком-нибудь Старбаксе, как в прошлый раз с Юнги. Но его папа, ожидаемо, от таких заведений воротит нос и выбирает самый дорогой ресторан, расположенный на застекленной крыше торгового центра. У Хосока от цен глаза на лоб лезут. Даже зверский беременный аппетит магическим образом пропадает. Ёльги, заметив замешательство, забирает из рук омеги меню и лишь спрашивает, что примерно он хочет. Заказ Мин делает самостоятельно. Пока готовят еду, Хосок пишет Юнги с очень серьезным и по-настоящему тревожащим его вопросом: как ему расплатиться с Ёльги? Мин может оплатить обед, что в принципе он обязан сделать по этикету, но по тому же этикету Хосок должен вернуть вежливый должок. Хотя бы послеобеденный кофе оплатить. Юнги с таких размышлений смеется. Он буквально пишет: «ахвхахвха» — а после уточняет, что единственное, что нужно его папе — это пятая сумочка Hermès, которую ему не могут одобрить уже третий месяц. мой (◡‿◡ *)♡: солнце, дай моему папе о тебе позаботиться подарки — это его способ проявить заботу. чем меньше ты сопротивляешься, тем он счастливее С тяжелым вздохом Хосок принимает поражение. Не нравится ему такой подход. Его коробит от такого отношения к себе — когда нужно только принимать, принимать, принимать и ничего не отдавать в ответ. Жизнь такого не прощает. Обязательно заберет свое рано или поздно. Именно поэтому, несмотря на свой бюджетный образ жизни, у Хосока нет за душой ни одного долга. Даже кредиткой он пользовался единожды и то закрыл ее в кратчайшие сроки. Он слишком хорошо знает цену всем вещам. В случае с семьей Мин его философия рвется по швам. У них свои догмы, и ценят они их гораздо выше чужих правил. На сегодняшний день Хосок готов подстроиться под чужую систему. Он слишком беременный для пустых ссор. — По-честному, вы не выглядите ЛГБТ-friendly, — решает подать голос спустя 20 минут тишины. Ёльги не доносит ложку до своего рта. Вскинув взгляд, он оглядывает Хосока и, почувствовав серьезный разговор, отставляет недоеденный гаспачо в сторону. Хосок уже смел и салат, и горячее. Остался только десерт. — Ты хочешь сказать, что я похож на консервативного человека, который не поддерживает однополые отношения? Хосок с легкой задержкой кивает. Примерно так он и думает, хотя, наверное, стоило подобрать более корректную формулировку. — Дело не в том, что я что-то поддерживаю или не поддерживаю, — Ёльги откидывается на спинку кресла и по старой нервной привычке треплет жемчужные бусины на своей перчатке. — Я поддерживаю своего о-сы́. Точка. Здесь все заканчивается. Если что-то или кто-то делает Юнги счастливым, значит, я приму это. К великому сожалению, я тот самый папа, который будет защищать своего ребенка, даже если он совершит убийство. Мне не важно, что кто-то умер. Я останусь на стороне Юнги всегда. Хосок прокашливается, насилу проглатывая ком в горле. Завидно. До стыдного завидно. Мин Ёльги — прекрасный родитель. Юнги с этим не согласится, у него много претензий к своему папе, пусть сейчас большую часть обид он ему простил. Хосок может его понять: старший Мин не идеален, он совершал и продолжает совершать ошибки. И все же он замечательный любящий родитель, для которого ребенок, даже повзрослевший, всегда будет стоять на первом месте. Ради которого он готов без сожалений отдать жизнь. Можно долго рассуждать о том, чем чревата подобная безграничная отдача и жертвенность со стороны родителя. Хосок уверен в одном: лучше так, чем игнорировать существование своего ребенка в принципе. — Но это не значит, что я бездумно поддерживаю Юнги во всем, — с нотками стали в голосе продолжает Ёльги. — Я очень корю себя за то, как все случилось с Минхеком. Мне и в голову не приходило, что этот альфеныш может оказаться таким недальновидным и глупым. Хосок хмурится, гадая, правильно ли он все расслышал и понял. Ёльги корит Минхека не за преступление и вранье, а за то, что он был… глуп? Слишком глуп, чтобы замести следы своего преступления? — Конечно же, этот скандал выбил у Юнги почву из-под ног. Именно поэтому с самого начала ты мне не понравился, Хосок-а, — в темно-карих глазах твердость и ни тени сострадания. — Дело не в том, что ты омега или в том, что ты беден. После первого же знакомства я проверил всю твою биографию и там… ничего хорошего. Наркотики, дурные компании, беспризорное юношество, прогулянные уроки, кража рамена и пива из ночного магазина в 15 лет. Хосок за секунду покрывается красными пятнами стыда. Омега дергано хватается за стакан сока и жадно заливает его в себя, пока кубики льда не ударяются о передние зубы. — Это было на спор, — заикаясь, оправдывается. — Правда, это… Как он смог узнать об этом?! Даже Юнги о том инциденте не в курсе. Кража действительно была глупым спором. Вся компания сильно выпила, а когда алкоголя не осталось, на цу-е-фа выбрали, кто принесет несколько бутылочек хмельного. Причем деньги у всех были, так же как поддельные ID, но градус в организме подбивал на приключения. Хосок только из магазина успел выбежать, как его схватил за руку продавец. Омега на месте разрыдался и на коленях просил прощения. Пожилой альфа подростковым слезам поверил. Вызывать полицию не стал, только заставил заплатить за краденое. В качестве наказания Хосок всю следующую неделю бесплатно мыл полы. — Это просто… ошибка молодости. — Да, и этих ошибок у тебя было много, — безжалостно рубит Ёльги. — Но знаешь, что странно? Твоя биография нисколько не совпадает с тем, что я вижу. Меня напугало твое прошлое, я очень боялся, что ты причинишь Юнги вред и воспользуешься его уязвимым состоянием. Но внезапно ты ему помог. Именно ты был с ним в момент аборта, именно ты уговорил его обратиться за помощью к психотерапевту, именно ты помог ему встать на ноги и сделал его счастливым. Уж не знаю, как у тебя так вышло: остаться порядочным человеком при таком воспитании и окружении. Но я готов признать, что был неправ. Ты хороший человек, Хосок. Юнги любит тебя, он расцвел рядом с тобой. Для меня, как для родителя, только это и важно. Удивительным образом вся эта похвала отдает оскорблением. Хосок не выбирал свое воспитание. Ему попросту не повезло родиться в неблагополучной семье. Свое окружение он тоже не выбирал — оно окружило его самым естественным образом: сильные общаются с сильными, слабые — со слабыми, брошенные и забытые всеми дети — с другими брошенными забытыми детьми. Вот такая несправедливая и дерьмовая жизнь, что еще сказать? Конечно, многие из бывших друзей Хосока пошли не по той дороге, но Чон с легкостью может назвать несколько старых приятелей, которые, вопреки всему, смогли выгрызть для себя лучшую жизнь. Все они совершали по молодости ошибки, но разве богачи их не совершают? Разве Ёльги и Юнги могут похвастаться безупречным прошлым? Уж Хосок точно в это не верит, и он не собирается смущенно рдеть, когда богатый омега, рожденный с золотой ложкой во рту, называет его хорошим человеком. Однако, вопреки внутреннему раздражению, Хосок на непрошеную оценку вежливо кланяется и говорит тихое «спасибо». Он все еще слишком беременный, чтобы что-то кому-то доказывать. Крайне вовремя официант приносит десерт и чай. После недавнего диалога кусок в горло не лезет, но Хосок, из той же вежливости, ковыряется в тарелке и доносит до рта несколько скудно набранных ложек. Ёльги, почувствовав настроение младшего омеги, набрасывает на лицо сочувствующую улыбку и через пару минут говорит: — Кстати, мне очень жаль, как все случилось с отцом детей. Насколько я знаю, вы не общаетесь, но все же. Странная и очень неловкая попытка улучшить тон их разговора, но какая-никакая попытка. — Мы с ним действительно не общаемся, — Хосок совершенно искренен в своем безразличии. — Не думаю, что здесь стоит о чем-то жалеть. Я вовремя оборвал с ним все связи, и это только к лучшему. Как мне, так и детям. Ёльги понимающе кивает. — Это и правда к лучшему. Не хватало еще, чтобы тебя упекли вслед за ним. — Что? Ёльги удивляется вслед за Хосоком. — Я про его задержание, — простодушно поясняет, а увидев еще больше недоумения напротив, осторожно добавляет: — Его поймали за хранение и употребление наркотиков две недели назад. Следствие еще ведется, но вряд ли он сможет отмазаться. Разве ты не знал? Не знал. Хосок давно отписался от соцсетей Сухо и всех его друзей. После последней встречи он и вовсе заблокировал его контакт. Он не знал, потому что не интересовался, но… — Откуда вы знаете? Хосок впервые видит замешательство и тень стыда на лице Ёльги. Омега растерянно бегает взглядом вдоль стен ресторана, с поличным пойманный. Будто это его сейчас схватил за руку продавец магазина и вывернул наружу карманы с краденым. — Вы и за ним следили все это время? — Хосок осуждает, и он не пытается это скрыть. Ёльги через силу берет себя в руки и, накинув прежнюю аристократическую уверенность, гордо ведет острым плечом. — Простая мера безопасности, Хосок. У них все мера безопасности, даже в тех вещах, которые этого не требуют. От демонов, которых они сами выдумали. Хосок чувствует физическую тошноту. Его тошнит от профитроли в своей тарелке, покрытых шоколадом. Его тошнит от костюма Chanel напротив, от профессионально поставленного безэмоционального голоса Ёльги. Хосок очень хочет сбежать, впервые не к Юнги. Хотя бы к Намджуну, а лучше туда, где он сможет побыть наедине с собой. И эту резкую пронзившую его слабость Хосок не собирается раскрывать никому. — Господин Мин, вы не против, если я посижу в парке неподалеку? Ёльги откладывает в сторону счет, предварительно положив в кожаную папку щедрые чаевые, и с полной готовностью подхватывает свою сумочку. — Конечно, дорогой! Давай прогуляемся. — Нет! — слишком поспешно. — Я, ну… Вы же хотели сходить в пару магазинов. Я не против вас подождать. Мне просто нужно подышать свежим воздухом. — Ты хочешь побыть наедине? Спрашивает очень тактично, с пониманием. Хосок не ожидает, но он искренне благодарен. — Да, пожалуйста. — Хорошо. Только возьми с собой охранника. Боже, это уже смешно. — Господин Мин, — Хосок впервые позволяет себе усмешку рядом с этим человеком. — Я бы очень хотел побыть полностью наедине. Вы же не думаете, что меня украдут? Ёльги окидывает омегу взглядом, будто прикидывая его стоимость в верблюдах и более твердой валюте. По-видимому, Хосок все же не стоит таких баснословных денег, потому что его все же отпускают. Хотя свое неодобрение Ёльги показывает очень явно. Уже начало января. Хосок не понимает, куда растворились последние полтора месяца. День рождения Сокджина, день рождения Тэхена, Рождество, Новый Год — единственные фиксаторы времени. Омега помнит эти дни, остальные слились в бытовухе и нескончаемом дискомфорте. Хосок знал, что будет сложно. С того самого момента, как он осознал, что, кажется, будет рожать, приготовился к боли. Но дело вовсе не в ней. У него болит живот, болит голова, болит спина, но боль — проходящее ощущение, в критической ситуации ее можно задавить парой таблеток. Дискомфорт же нескончаем. Хосок живет в состоянии бесконечного недомогания. Он впервые, даже не мозгом, а каждой клеточкой тела понимает всю семантику этого слова: недо-могу. Он многое может: встать с постели, помыться, сходить в туалет, приготовить еду — но все с приставкой «недо». Он всегда на грани, еще чуть-чуть, и не сможет. Хотя надевать обувь он уже не способен. Загрузить посудомойку в последнюю неделю для него непосильная задача. Лежать на спине — вовсе противопоказано. Недавно Хосок потерял сознание в положении лежа. Подумал, просто усталость. Через пару дней решил почитать книгу на диване, и он даже не лег на спину, а скорее, полу-лег. Как вдруг почувствовал одышку, учащенное сердцебиение, перед глазами залетали мушки. На экстренном приеме у гинеколога ему объяснили, что это синдром сдавления нижней полой вены. — В положении лежа ваша матка давит на вену. Из-за этого уменьшается возврат крови к сердцу. Это норма для многоплодной беременности. Просто не лежите на спине. Весь дискомфорт Хосока — это норма. Все тупейшие противопоказания, неспособность делать базовые вещи — это норма. При этом весь мир вокруг заверяет, что беременность не болезнь. Это чудо природы, ценность жизни, священное предназначение каждого омеги. Хосок чувствует себя инвалидом. Он и есть гребаный инвалид, у которого даже жопу себе подтереть получается не с первого раза. Нет в его состоянии ничего святого. С каждым днем Хосок все сильнее укрепляется в мысли, что человеческая беременность — происки Дьявола. Чон пытается сопротивляться. Хотя не должен. Вокруг него десятки помощников, которые прискачут на любой зов и сдуют все микроскопические пылинки с его беременного тела. И каждый из них вторит врачам, говоря: «лежи, отдыхай, не переживай». А Хосок сопротивляется, потому что откровенно не выносит своего бессилия и привалившей хрупкости. Он точно не должен сидеть зимой в парке. Юнги, если узнает, наверняка сведет свои густые брови и строго скажет: «Застудишь себе еще что-нибудь!». Пусть застудит. Ему совершенно плевать. Прямо сейчас Хосоку, важнее всякого здоровья, нужно побыть наедине. Иначе он свихнется, натурально сойдет с ума. Потому что страшно. «Мне и в голову не приходило, что этот альфеныш может оказаться таким недальновидным и глупым». Хосок, вообще-то, тоже умом не блещет. Да и человек он непостоянный, с кармической и эмоциональной припиздной, как говорит Тэхен. Самого Хосока все устраивает, он живет с собой почти 26 лет, уже привык. Юнги тоже вроде не жалуется. Но Ёльги… Пока у Хосока есть его одобрение. Но, как показала практика и один живой пример, старший омега легко может забрать свои симпатии обратно. Чону не впервой жить на ножах с родителями своего партнера. Мало кто из старшего поколения его любит. Но сейчас речь не о простом родителе, а о том самом Мин Ёльги, который в легкую вызнал всю биографию Хосока, включая самые скрытные факты. Это человек, который ранее его уже ненавидел и слал ему смертельные угрозы. Это человек, который легко может претворить свои угрозы в жизнь. — Прошу прощения. Хосок подскакивает на скамейке и испуганно таращится на возвышающегося альфу. Незнакомец дружелюбно улыбается, с нотками сожаления за то, что так сильно всполошил. Альфа симпатичный: ярко выраженные скулы, пушистые ресницы, стильный андеркат. Хосок невольно подмечает широкие плечи, натягивающие ткань черного пальто. Чон может быть беременным омегой в отношениях, но весь этот комплект не делает его автоматически слепым. Альфа объективно привлекательный. — Вы случайно не теряли щенка? — А? — Я увидел щенка у обочины. Его, видимо, сбила машина, но на нем есть поводок. Я понадеялся, что, может, он недалеко убежал от хозяина, а здесь как раз вы так грустно сидите, поэтому… Он не ваш? Хосок просто грустно сидит. Но теперь он грустит еще и из-за щенка! Да, это не его питомец, но какой нормальный человек останется равнодушен к раненому животному? — Нет, но, — ноги сами собой поднимают тело вверх и делают пару шагов к незнакомцу. — Щенок жив? Он сильно ранен? Альфа жалобно изгибает брови. — Он жив, но сильно скулит и не может подняться. — О, Боже, — Хосок чувствует, что секунда на секунду его хватит сердечный приступ. — Не знаю, наверное, стоило сразу отвезти его в ветеринарку, но это не мое животное. Вдруг хозяин рядом и везде ищет его. Если хозяин адекватный, он точно его ищет. Но терять время точно не стоит. Нужно как можно скорее оказать щенку первую помощь и уже потом искать его человека. — Пойдемте. Где он? Альфа благодарно улыбается и сразу поворачивает к дороге. Следуя за широкой спиной, Хосок не перестает думать о Вазовски. Омега не просто подобрал его с улицы. Он нашел его под машиной, жалобно мяукающего от страха и холода. Сейчас он значительно вырос и окреп, Намджун с Чонгуком не перестают удивляться его наглости. Разжиревший котяра чувствует себя хозяином дома и заявляет свои права на каждый угол квартиры. Хосок очень надеется, что подбитого щенка ждет та же судьба. Сейчас они его вылечат, вернут хозяину, и он снова станет счастливым здоровым песиком. Хосок все свои накопленные деньги отдаст на его лечение. Подходя к оживленной трассе, омега ухватывает первую тревожную мысль — он не слышит скулежа. Никакого тельца он тоже не видит, зато видит припаркованный черный Майбах с затонированными стеклами. — Он за машиной, — оборачивается альфа, будто почувствовав чужое замешательство. Хосок подсознательно замедляет шаг. Нет причины паниковать. Его не украдут при свете дня в центре Сеула, это глупо. Но интуиция у Хосока всегда была хорошо развита, пусть та и тормознутая слегка, как и он сам. — Не пойдешь? Именно здесь бьет вторая тревожная мысль, которая неистово орет бежать, со всех ног уноситься от этого человека, который за секунду стер с лица всю прежнюю доброжелательность и смотрит с властной усмешкой. Как голодный хищник на загнанную в тупик лань. Хосок дергается назад, но и шагу не успевает сделать. Альфа перехватывает его вдоль туловища, болезненно сжимая живот, а ладонью накрывает рот, блокируя и звуки, и дыхание. Хосок бьется в крепких руках все два метра до машины, он пытается опереться ногами о бампер, когда его насильно заталкивают в открытую дверь. Но он, сука, реально слабый. Беспомощный хрупкий беременный омега, которым он не привык быть, каким он не хочет быть, но которым его видят все вокруг последние шесть месяцев. Все вокруг правы. Он слабый. Он настолько бесполезно беспомощный, что его могут своровать на улице, затолкнуть в незнакомую тачку и грубо кинуть на задние сиденья, блокируя дверь. Папа у Хосока так себе. Но первые пять лет жизни родителю хватало ума учить своего ребенка базовым мерам безопасности: не верить незнакомцам, даже если те предлагают очень вкусную конфетку. Хосоку почти 26 лет. Он скоро своих детей будет няньчить и все равно так глупо купился. Вкусную конфетку поменяли на милого травмированного щенка — и он уже в затонированной машине без шанса на побег. Накрывая руками живот и глотая слезы, Хосок только одного не понимает: на кой черт он сдался этим гангстерам? А затем крепкий альфа, с сединой в волосах, сидящий на переднем сиденье, разворачивается. Хосок не знает этого человека, но глаза сразу узнает. У Юнги такие же.

***

Чонгук не ожидал такой сумасшедшей популярности. Юнги, по-честному, тоже. Он знал, что шансы Чонгука высоки, видел его поразительный потенциал: не только как музыканта, но и как инфлюенсера. И все равно Юнги не ожидал такого скачка подписчиков за минимально короткий срок. Уже третья публикация в ТикТоке залетает на 2 миллиона лайков. Юнги помнит то утро, когда проснулся от звонка Чонгука. Утро — это 4 часа утра. Чон торопливо извинился за ранний подъем, а после панически затараторил о своем залетевшем видео. Он не знал, что делать. К тому моменту, спустя 8 часов после публикации, с ним уже сделали дуэты несколько раскрученных блогеров, количество комментариев перевалило за 200 тысяч, а директ затапливался предложениями о сотрудничестве. Юнги уже успел позабыть это чувство коммерческого адреналина. Он за минуту проснулся и поднялся на ноги. Чонгуку посоветовал лайкнуть пару десятков самых понравившихся комментариев, на пять из них ответить чем-нибудь милым и нейтральным. Сам сел разгребать директ в соцсетях. Дикпиков было слишком много, что неудивительно, но все еще грустно. Большая часть предложений о сотрудничестве сразу получила отказ, а то и бан. Над некоторыми Юнги призадумался и ответил, что он (то есть Чонгук) подумает. На часах было 5 утра. Для серьезных решений омегам в первую очередь нужно было собраться и поговорить. Они встретились уже на следующий день. Предстоящую стратегию обсуждали долго, хотя половину времени Юнги попросту утешал Чонгука и оказывал ему психологическую поддержку на фоне всего, что он увидел за ночь. Омега был не готов встретить так много любви, грязи, желания и обожания в свою сторону. Он банально не понимал, как себя чувствовать. И это было самой большой проблемой. Что Чонгук чувствует? Хочет ли он продолжать и развиваться дальше? Юнги не имел права наседать на человека, которому претит известность. Помог Намджун. Столкнуться с таким резким наплывом любви и фетишизации своего омеги ему, конечно, было нелегко, но разума в Киме всегда было больше, чем ревности. Никто не узнает, кроме них двоих, о чем они вели разговоры, но через сутки Чонгук написал Юнги с емким списком требований к своему же публичному образу. 1. У него есть альфа, и все должны это знать. Показывать Намджуна он не будет (пока Ким сам этого не захочет), но факт отношений должен быть самым явным, чтобы по максимуму пресечь все неадекватные поползновения в свою сторону. 2. Никакого задротства. Чонгуку некомфортно публиковаться каждый день и в принципе публиковаться из чувства долга к своим подписчикам. Он продолжит снимать видео и делать каверы на тренды, но только если ему искренне нравится задумка и итоговой результат. Никаких съемок ради просмотров. 3. Чонгук больше не преподаватель по гитаре. Предложение Намджуна, хотя по большому счету это звучало, как настойчивая просьба. В рамках 300 подписчиков они могли быть уверены, что человек интересуется исключительно гитарой. Когда же аккаунт омеги вырос в 10 раз, никакой уверенности не осталось. Слишком много людей стали интересоваться личностью, а не инструментом. Юнги принял все правила. Рано или поздно он бы сам их предложил. Согласовав весь план, они приступили к работе. Спустя полтора месяца у Чонгука 2,5 миллиона подписчиков в ТикТоке и полтора в Инстаграме. Омегу не раз узнавали на улице, его зовут на шоу талантов, парочка развлекательных компаний настойчиво предлагали подписать с ними контракт и построить сольную карьеру. Переживания Намджуна при этом не оправдались. Конечно, даже после раскрытия отношения, у Чонгука остались несколько альф-воздыхателей, которые с упоением предлагают ему все: от сердца до члена — но основную часть его аудитории составляют омеги. Очень милые, феминистично настроенные омеги: которые делают комплименты татуировкам Чонгука и, наконец, решаются сделать одну себе; они хвалят его за искренность, талант, трудолюбие, за преданность своему партнеру и видят в нем пример для подражания. Восемь лет Юнги проработал в сфере рекламы, и бренд «Чон Чонгук» стал его самой большой гордостью. Они и дальше планировали плыть по течению. Конкретных целей Чонгук себе не ставил, он наслаждается тем, что имеет, но особенно сильно — щедрой монетизацией, которая позволила ему уйти от финансовой зависимости и делать подарки своему альфе, не глядя на ценник. Юнги не навязывал большего, потому что видел: его подопечному достаточно того, что уже есть. Как неожиданно, ближе к Новому Году, крупное радио предложило интервью. Юнги бы и им по привычке отказал, но решил из любопытства узнать, что за ребята. Оказалось, это радио, которым целиком заправляют омеги. Они делают тот же музыкально-развлекательный контент, но сотрудников набирают принципиально омежьего пола. Так они борются с гендерным капиталистическим неравноправием. Юнги показал всю информацию Чонгуку, не рассчитывая на многое. Здорово, что Чоном интересуются такие прогрессивные медиа, но это все еще медиа, а светиться слишком сильно в публичном поле омега не хочет. Однако Чонгука предложение по-настоящему зацепило и, самое главное, не сильно напугало. Он будет общаться с такими же омегами, а значит, как минимум объективизации и сексуализации не встретит. Обсудив предложение с Намджуном, Чонгук окончательно решился. — Хени, ты же собирался бросить. Юнги замирает на секунду, за которую успевает окинуть омегу скептичным взглядом, после чего все же доносит сигарету до рта и поджигает ее. — Да с вами бросишь, — фыркает сквозь дым. — Я переживаю не меньше твоего. Так у меня еще омега на сносях и прямо сейчас гуляет вместе с моим over опекающим папой. Чонгук сочувственно поджимает губы. С Хосоком у него давно отношения ровные. Большой вечной любви он ему не выражает, но в последний месяц искренне спрашивает о его здоровье и парочку раз даже приглашал омег на совместный ужин. — Как он там, кстати? Что-то пишет? — Постоянно пишет и жалуется, что мой папа тратит слишком много денег, и Хосок не понимает, как с ним расплатиться, — Юнги нервно затягивается, вспоминая десятки паникующих сообщений от Чона. — Надеюсь, он когда-нибудь привыкнет. У него нет выбора. Моего папу ничего не остановит. Чем чаще и ближе они общаются, тем больше папа будет тратиться на него и малышей. — Хени, — Чонгук прокашливается, но голос все равно остается хриплым и нетвердым, — ты не думай, что я навязываю свое мнение, но, мне кажется, тебе стоит дать Хосоку-хени выбор. Может быть, для тебя это все пустяки, но я его понимаю. Я ведь тоже чувствовал себя обязанным Джуни-хену, когда он меня обеспечивал. Одно дело подарки по праздникам, другое — непрошеные подачки. Уверен, хени боится остаться должным твоему папе. Оу. Примерно об этом Хосок и говорил, но… Юнги правда не понимает. Никогда он не будет должным ни ему, ни его семье. Юнги не позволит предъявлять Чону счета, если когда-то — не дай Бог — их дороги разойдутся. Хотя, пожалуй, проблема не только в деньгах, а еще в самом факте больших трат, которые невольно заставляют быть благодарным и должным эмоционально. Тяжело оставаться объективным по отношению к тому, кто за раз потратил на тебя хорошую среднестатистическую зарплату. Если не внутри себя, то хотя бы на публике ты обязан выражать уважение и благодарность своему щедрому дарителю. Наверное, Юнги все же понимает. Не зря он до сих пор позволяет Хосоку переводить себе деньги за продукты и, стиснув зубы, молчит, когда омега хватается за новый проект по фрилансу. Еще в самом начале отношений Хосок объяснил, как важно ему иметь собственные накопления. Меньше всего Юнги хочет урезать свободу своего омеги, и он делает все, чтобы Чон чувствовал себя комфортно, но как объяснить это папе? Ёльги прожил в своей системе мира почти 50 лет. Он даже если захочет, не сможет понять. А Хосок слишком гордый и упертый, до последнего будет брыкаться и переводить деньги за купленный кофе. Где у этих двух омег общая точка соприкосновения и существует ли она вообще, Юнги в душе не знает. Тут хоть Тэхену звони и проси помощи у карт. — Прошу прощения, — один из менеджеров радио стучит по стеклянной двери курилки. — Мы начинаем через 15 минут. Нам нужно провести инструктаж и подготовить Чонгука-щи к эфиру. Чонгук-щи на месте бледнеет и делает крошечный шаг за спину старшего омеги. Юнги со вздохом тушит сигарету и хлопает Чона по плечу. — Не дрейфь, ребенок. Я буду рядом. Интервью длится час. Первую треть ведущим приходится несладко: на все вопросы Чонгук отвечает односложно, он часто запинается, проглатывает слоги, по несколько раз переспрашивает одно и то же. Спустя время омегам все же удается его разговорить. Поворотным моментом становится вопрос о плюсах популярности. Чонгук отвечает «деньги», а после уточняет: «Деньги, которые я могу тратить на своего альфу». И как только появляется возможность поговорить о Намджуне, Чон не затыкается. Описывая красоту, ум, доброту и невероятность Кима, Чонгук использует метафоры на грани шекспировских. Двое ведущих слушают его с открытым ртом, а как ухватывают паузу, один из них лукаво тянет: — Вы так расписали своего альфу, Чонгук-щи, что нам всем теперь очень хочется на него посмотреть. — А я не покажу, — хихикает Чон, гордо вздернув нос. — На самом деле он сам пока этого не хочет. Он стесняется камеры, да и работа у него серьезная. Не уверен, что ему позволят часто светиться. — А если он все же захочет? — Тогда мне придется серьезно побороться со своей ревностью. К сожалению, я очень большой собственник. Даже сейчас мне тяжело вынести мысль об армии фанатов моего альфы. — Почему же «к сожалению»? — улыбается один из ведущих. — По-моему, это очень мило. — Нет, — чуть грубее, чем нужно, отрезает Чонгук. — Возможно, это мило в малой адекватной форме. Но если ревность беспочвенна и нескончаема, то она несет только вред. Я буквально недавно обжегся. Закатил скандал на ровном месте, обвинил всех и каждого, кроме себя. Никакой другой альфа этого бы не вынес. Но мне очень повезло с моим человеком: он не только спокойно объяснил мне, что причин для переживаний нет, но даже не стал винить меня в излишней агрессии к другим людям. Наши отношения держатся на его мудрости. Я очень стараюсь учиться у него и исправляться. К концу интервью Чонгуку дарят букет цветов и осыпают комплиментами. Юнги опасается, что омега вскипит от смущения. Впрочем, это не мешает ему уже на выходе из студии самому накинуться на Чонгука и растрепать от гордости его с трудом уложенные волосы. Выходит из здания Чон чуть ли не вприпрыжку. Он доволен, что все прошло хорошо. Еще больше он доволен, что все закончилось. Юнги просит (приказывает) сделать напоследок селфи на фоне эмблемы радио и выложить в сторис с каким-нибудь милым «спасибо, что приняли меня». — Цветы выше подними, — строго инструктирует, когда Чонгук с унылым лицом первоклассника все же встает у стены и включает на телефоне камеру. Юнги следит за Чонгуком все время, пока он оформляет публикацию. Мин делает парочку мягких замечаний, но по факту омега уже сам прекрасно со всем справляется. Кажется, очень скоро услуги Юнги будут не нужны. — Спасибо, хени, — выполнив все свои блогерские обязанности, Чонгук окончательно расслабляется и подходит к Мину со скромной улыбкой. — Мне не хватает слов, чтобы нормально поблагодарить тебя. Все это, — окидывает взглядом остекленное здание развлекательной компании, — твоя заслуга. — Мне только в радость работать с тобой, ребенок, — качает головой Юнги, зеркаля улыбку. — И ты заслужил это. Мин ожидает отнекиваний, еще большего смущения, но Чонгук только смотрит. Очень пристально, с обожанием и благодарностью, как в тот первый раз, когда Юнги предложил свою помощь. Омега не знает, куда деться от этого взгляда, а затем чувствует, как его берут за руку. Раскрыв чужую ладонь, Чонгук настойчиво вкладывает в нее свой букет. — Подарки не передаривают, — усмехается Юнги, когда осознает смысл жеста. — Не передаривают. Но их отдают тем, кто их больше достоин. Юнги оторопело моргает. После таких слов он не может не принять цветы. — Посидим вчетвером у нас вечером? — Чонгук меняется в лице так резко, возвращаясь к прежнему озорству, что Юнги даже не сразу понимает смысл вопроса. — Да, конечно. Но только если Хосок будет хорошо себя чувствовать. — Хорошо! Тогда свяжись с ним, а я пока позвоню Наму-хену. Секунда — и Чонгука уже нет рядом. Омега бежит к машине и шустро достает свой телефон, уже сейчас глуповато улыбаясь. Юнги пропускает смешок — этот разговор двух влюбленных явно будет долгим, поэтому он вытягивает сигареты из сумки и сам лезет в телефон, отключенный все это время. Поджечь сигарету он не успевает. Тело цепенеет, когда на экране высвечиваются десять пропущенных от папы и одно сообщение от него же: «срочно езжай домой». С третьей попытки Юнги печатает «что случилось?!» и срывается с места. Омега едва осознает, что именно говорит Чонгуку, но уже через минуту Чон вызывает себе такси, а сам Мин садится в машину и, не дожидаясь обогрева, давит на газ. Уже в дороге он получает ответ на свой вопрос. Папа: Твой отец.

***

Юнги не разувается, не раздевается, не тратит ни секунду, чтобы оглядеться. Первым же делом, оказавшись в квартире через рекордные 20 минут, Юнги находит взглядом Хосока, сидящего на стуле около кухонного стола, и кидается перед ним на колени. — Что случилось?! Руки в нервной трясучке бегают по чужому телу: проверяют ноги, бедра, живот, лицо. Вроде жив и здоров. Хосок с грустной улыбкой перехватывает ладонь омеги и переплетает пальцы. — Твой отец его выкрал, — звучит вялое со стороны дивана. — Он что?! Юнги впервые рявкает на своего папу. Взгляд вгрызается в родителя, безжалостно четвертуя на месте. Ёльги смотрит в ответ устало и безжизненно. Сполна признает свою вину. — Хосок захотел подышать свежим воздухом, — в каждом слоге, в каждой букве — невысказанные извинения. — Я остался ненадолго в торговом центре, чтобы- — Какого черта ты пустил его одного?! — Милый, это я виноват, — встревает Хосок, насильно обращая на себя внимание. Ему приходится буквально положить ладонь на щеку омеги и повернуть его лицо на себя. — Господин Мин хотел пойти со мной, но я отказался. Он настаивал взять охранника, но я тоже отказался. Это я, дурак, не оценил риски. Нет, это Юнги дурак, и он виноват. У Хосока не было шанса оценить риски, потому что ни о чем серьезном его никогда не предупреждали. Юнги отчаянно прятал все мафиозные привычки своей семьи, чтобы показаться лучше. Его успешные прятки привели к худшему. — Солнце, что именно случилось? — Ну, я сел на лавочку в парке, — нетвердо, чуть дрожаще начинает Чон. — Ко мне подошел какой-то альфа, сказал, что увидел сбитого щенка. И правда, я такой дурак, что поверил. — Если бы ты не клюнул на историю про щенка, они нашли бы другой способ тебя забрать, — перебивает Юнги. Ему важно, чтобы Хосок не винил себя. Конечно, и правда не стоит доверять незнакомцу с улицы, но в данном случае у него не было шансов. — Оу, — Хосок не подозревал, что все так серьезно. — Что ж, ну… В любом случае я поверил, пошел за этим альфой. У дороги он скрутил меня и кинул в тачку. Юнги опускает ладони с бедер Хосока на корпус стула и сжимает деревяшку до степени, пока пальцы не начинают неметь. Вот так просто Хосока выкрали с улицы. Никаких сложных операций, продуманных схем. Омега на таком легком прицеле, что его чуть ли не за руку можно увести в подвал и до скончания веков там запереть. — Что мой отец сделал? — самый тяжелый вопрос. — Да ничего. Он просто угрожал. Хотел, чтобы я оставил тебя в покое, иначе он убьет меня и моих детей. Почти то же дерьмо, что заливал Сухо. Правда, твой батя также предложил более приятный вариант, если я пойду на сотрудничество. — Деньги? — Ага! Довольно много. Ну, а потом пришел твой папа и спас меня. Юнги растерянно оглядывается на старшего омегу. Ёльги неохотно, с тяжестью жмет плечами, будто на каждом висят гири по 10 кило. — Я написал Хосоку спустя время. Он не ответил, поэтому я сразу заподозрил неладное. Обошел парк, а как увидел Майбах, все понял. — Это на самом деле было круто! — с поразительным энтузиазмом продолжает Хосок. — Типо, я лежу, реву, думаю, умру сейчас или через минуту. Как тут — бам! — стакан кофе в лобовое стекло. Все сразу переполошились, оглядываются, а господин Мин уже открывает машину и, клянусь, за шкирку вытаскивает твоего отца. Поорал на него, тот глазки сразу в пол, ну, и нас отпустили. Юнги повторно переводит взгляд на папу, на этот раз для разъяснений. — Я пригрозил ему разводом. Всегда работает. Все закончилось не худшим образом. Странно не худшим юмористическим образом, но Хосок из любой своей травмы способен сделать стендап-шоу. Его улыбка никогда не отражает степень пиздеца. Она у него всегда одинаково натянутая. Гораздо лучше ситуацию описывает Ёльги — не словами, их он сказал немного, а своим внешним видом. Омега похож на пойманную пару часов рыбу: костлявый, иссушенный, едва живой взгляд, неровное дыхание. Его по-настоящему потряс этот инцидент. Он точно не был замешан в происходящем, но это не значит, что его вины нет. — Пап, поклянись мне, что этого больше не произойдет. — Котенок, я сделаю все возможное, но- — Поклянись. Юнги неважно, как он это сделает. Закинет еще больше угроз или взаправду разведется, чтобы больше не бросать слов на ветер. У Ёльги много рычагов давления на своего мужа. За почти 30-летний брак он блестяще отучился абьюзу и манипуляциям в качестве мер защиты. Ёльги сглатывает и побито опускает глаза. — Клянусь. Он знает, какие последствия его ожидают. Никаких моральных сломов или божеского проклятья за неисполнения общения. Ёльги потеряет доверие Юнги — вот и все. И больше он своего ребенка не увидит. Чаепитие проходит в молчании. Чай заваривают из глубинной нужды вернуть частичку нормального в этот сумасшедший день. Допивают кружки до конца, у всех пересушено горло. Ёльги без лишних слов поднимается и прощается. Его никто не провожает. Юнги полчаса убирается на кухне. Вручную намывает грязную посуду, вытирает крошки со стола, поправляет шторы. Он не знает, как искупить вину. Как хоть немного перестать себя презирать и ненавидеть. Этого стоило ожидать. Глубоко в себе Юнги всегда опасался, что отец сыграет свою партию. Никогда он не был таким человеком, чтобы смирно принять и забыть. Ёльги контролирует его, но также его любит, а потому доверяет и видит в нем лучшее. Все 27 лет жизни он верит, что сейчас в последний раз, больше не повторится. Он угрожает разводом, стыдит, отчитывает, а через время отец снова срывается. Юнги стыдно, что его не было рядом. Даже гребаный телефон был отключен в самый нужный момент. Юнги не знает, как будет смотреть в глаза Хосоку, но, когда кухня до блеска вылизана, ноги сами несут в гостевую спальню. Хосок сидит на кровати и треплет плюшевого зайца. Он так апатично спокоен, что страшно. Лучше бы плакал. — Я в порядке, — озвучивает сразу же, как Юнги садится рядом. Тишина ясно говорит о том, что Мин не верит. — Труханул слегка, но сейчас в норме, — Хосок повторно заверяет, поворачивая лицо, и даже насилу улыбается. — И все? Если в порядке, рубился бы сейчас в приставку. Если в порядке, он бы хоть раз позвонил. Сам написал и просил приехать, а не прилежно сидел и насиловал пальцами зайца. Хосок болтает, когда в порядке. Если он вдумчиво подбирает слова, неважно, насколько глупые и смешные, — все очень плохо. Взгляд омеги кардинально меняется. Глаза тускнеют, приобретают нездоровую матовость. Хосок отворачивается, до самой груди опуская подбородок. — Я боюсь твою семью. Юнги готов разрыдаться. За секунду, прямо на месте. Его накрывает старый кошмар, преследующий с самого детства, когда семья — это прививка от дружбы, от людского доверия, от чистой искренней любви. Он опускается на колени, как совсем недавно, и хватается за тонкие обессиленные ладони. — Солнце, прости меня! Прости меня, пожалуйста. Я что-нибудь придумаю. Больше этого не повторится. Я поговорю с отцом… — Твой отец хоть раз прислушивался к твоим словам? Ни разу. Настолько ни разу, что никогда, и Юнги нечем крыть. Именно поэтому он взял клятву с папы, потому что это единственный человек, который имеет влияние над Мин Хэвоном. — Хорошо, не поговорю. Но я все равно что-нибудь придумаю. Мы можем уехать или установить везде камеры и ловушки. Наймем круглосуточную охрану. Мы можем уехать из страны, снять самый охраняемый дом и нанять десятки телохранителей. Все что угодно, чтобы тебя обезопасить. — Дело не только в твоем отце. Юнги не понимает. — Ты про папу? Мой папа что-то сделал тебе? — Нет, но, — Хосок морщится и запрокидывает голову, пытаясь проморгаться от слез, — он говорил. Вроде тоже ничего ужасного, просто… Они не простят мне ошибку. Один неверный шаг, и мне конец. Да к черту меня. Мне страшно представить, что может случиться с детьми. Ёльги уже сейчас воспринимает Бу и Лу как своих внуков. Без единой логики, он просто так эгоистично решил. Ничего ужасного им не грозит — только лучшая жизнь. Нюанс заключается в том, что эта лучшая жизнь может пройти без родного папы. И в теории, как тому самому будущему папе, Хосоку есть, чего бояться. — Я не позволю случиться ничему плохому. Хосок-а, слышишь меня? Только через мой труп. Они не посмеют коснуться ни тебя, ни малышей. Они в первую очередь твои дети. Так будет всегда. — Ты знал о Сухо? Юнги снова не понимает. Чон вбрасывает новые и новые факты, которые, казалось бы, не связаны друг с другом. — О чем ты? — Он под следствием. Ты знал? Хосоку хватает одного взгляда на омегу, чтобы все понять. А Юнги не остается ничего другого, кроме как подняться и пристыженно отойти в сторону. — Я не хотел говорить тебе, пока ничего не ясно. И еще я боялся, что- — …я буду переживать? — молниеносно догадывается Чон. Да, именно этого. К сожалению, только сейчас Юнги понимает, что Хосоку по-настоящему срать на Сухо. Он бы не переживал, зато сейчас омега злится. Ему не нравится, что он узнал обо всем последним. Но уж лучше так, чем если бы он узнал всю правду. У Юнги не было выбора. Он занялся вопросом алиментов сразу же, как пообещал. Заплатил парочке своих людей, чтобы они проследили за Сухо, вызнали его настрой и все последние новости. Альфа не изменился — все такой же отброс без чести и совести, все так же балуется травкой и в алкогольном угаре трахает омег. Юнги большего не ожидал, но кое-что его все же удивило. Сухо в суматохе собирал документы для переезда в Таиланд. На его почте было найдено приглашение о приеме на работу. Захотел свалить, пес. Юнги не мог этого позволить. Он прекрасно помнил, в каком отчаянии встретил Хосока. Как обидно омеге было слышать грязь и оскорбления, пока под сердцем носил детей этого ублюдка. Самосуд — дурная вещь. Но что делать, если человек не встретил никакого иного суда и наказания? Один звонок, и Сухо накрыла облава. В опечатанной квартире полицейские нашли дурь, тяжелые наркотики и десяток всратых веществами людей. Всех взяли под следствие, включая Сухо. Стыдиться нечего, Юнги верит в это. И все же Хосоку он так и не рассказал. Последние две недели Мин оправдывал себя тем, что не хочет беспокоить омегу такой ошарашивающей информацией, он просто защищает его от стресса. Но после пережитого дня, стоя в полумраке гостевой комнаты и видя разбитого Хосока, Юнги все понимает: он хотел казаться лучше своей семьи. «Я боюсь твоей семьи». Если Хосок узнает, он начнет бояться и его. — Мне жаль, солнце, — безжизненно скрипит. — Мне жаль, но… я родился именно в этой семье. И я такой же, как и они. Я пытаюсь стать лучше, и я сделаю все возможное, чтобы защитить тебя, но… Если ты не готов к таким рискам, я пойму. Я не имею права держать тебя. Хосок резко поднимает голову, в неверии сцепляя брови. — Ты думаешь, я все это сказал, потому что хочу тебя бросить? Движение плечом жалобное и бессильное. Какие еще выводы тут можно сделать? — О боже, Мин Юнги, — Хосок разочарованно качает головой, в то же время пропускает на своем лице улыбку и вытягивает руку, подзывая к себе. Когда омега нерешительно садится рядом, говорит громко и четко, заставляя поверить в каждое слово: — Я сказал это все потому, что не хочу расставаться с тобой. Улавливаешь? Я мог бы копить это все в себе, притворяться, что меня все устраивает, но есть вещи, которые меня чертовски не устраивают. Я говорю это, чтобы ты знал, как я себя чувствую и мы вместе нашли решение проблемы. Ты помнишь, как в один из первых дней нашего знакомства сказал, что я нахожу новых друзей, когда не могу поговорить о своих переживаниях со старыми? — Он дожидается нетвердого кивка, прежде чем продолжить: — Я запомнил. Мне не сразу удалось побороть это в себе, но я никогда до этого и не встречал человека, с которым хочу провести остаток своих дней. Теперь встретил, и мне важно, чтобы мы преодолевали все сложные моменты вместе. Только так мы можем сохранить эти отношения. Когда Хосок стал таким мудрым? Самое главное, как он умудрился набраться мудрости из-за слов, которым Юнги не придавал значения? — Прости, что не так понял, — губы дрожат от эмоций. — И спасибо, что рассказал о своих чувствах. Я постараюсь найти решение. — Юнги, — стопорит Хосок, смотря со всей строгостью, — мы. Мы найдем решение. Верно. Юнги потребуется много времени, чтобы перекроить свое мышление. — Да, ты прав, — судорожно кивает. — Мы. Хосок целует в уголок губ и подлезает под руку, намекая, наконец, себя обнять. Юнги сжимает омегу в объятиях и утыкается носом в растрепанные волосы, жадно вдыхая распушившийся от эмоций феромон, пока про себя клянется: набраться хоть частичке этой житейской чоновой мудрости. Когда-нибудь он тоже так сможет: признаться во всех слабостях и самых пугающих чувствах. Когда-нибудь он расскажет и о Сухо. Пока что только держит своего омегу в руках и радуется, что все еще его не потерял.