when my thoughts kiss the highway

      – Хочу кое-что спросить, – выдыхает вместе с сизым дымом Мира. Фраза вылетает в раскрытое окно, и секунду, которую Рамзес на его слова не реагирует, кажется, будто он вовсе его не услышал.       – М? – наконец раздается снизу ленивый голос. У Ромы в руке банка газировки, а взгляд такой вмазанный, будто он чем-то закинулся.       Как Мира оказался здесь? Теперь, кутаясь в ромино одеяло, сидя на подоконнике его номера по соседству с батарейками, вытащенными из датчика дыма, чтобы Мира мог спокойно покурить, Колпаков, наконец, может ответить на этот вопрос: по какой-то абсолютно нелепой, дебильной, удачной случайности.       Еще полчаса назад Мира просто спускался по лестнице к выходу из отеля, чтобы постоять на улице минут пятнадцать, выкурить сигарету, подышать свежим воздухом и наконец вернуться в номер и забыться сном. Бессонница мучила его третий день, но еще ни разу до этого в два часа ночи Мира не наталкивался на улице на бодрствующих людей.       Рамзеса он заметил сразу, стоило ему оказаться на уровне нижней ступеньки главной лестницы. Через стекла входных дверей хорошо просматривался силуэт, сгорбившийся, сжавшийся в комок на грязных ступенях у входа. Растрепанная голова свисала между прижатых к плечам колен, и именно эту вихрастую макушку Мира разглядел.       Пару минут он раздумывал, стоит ли вообще выходить. На всякого рода душевные диалоги с Рамзесом Мира настроен не был, а просто стоять в неловком молчании было еще хуже, чем с ним говорить, поэтому вариант с тем, чтобы просто сбежать, казался очень привлекательным. Ровно до того момента, как Кушнарев не обернулся через плечо и не увидел Миру, тупо стоящего у дверей внутри отеля, не решающегося дернуть ручку. Действовать по намеченному плану дальше означало для Миры не просто сбежать, а сбежать с позором.       Рома, видимо, тоже не очень хотел разговаривать: когда Мира высунулся на улицу, он просто кивнул в знак приветствия и отвернулся, чтобы дальше продолжать гипнотизировать выщербленный асфальт. Колпаков вынул из пачки сигарету, щелкнул зажигалкой и сладко затянулся, облокотившись на стену метрах в трех от сидящего на лесенках Кушнарева.       Свой зудящий интерес к происходящему Мира обнаружил, когда сигарета истлела почти до фильтра. Пришлось достать вторую, чтобы потянуть время и не уходить, но он не стал ее прикуривать – только вертел нервно в руках, борясь с желанием вкинуть в воздух какой-нибудь тупой будничный вопрос вроде “Как дела?” Панды вылетели с Инта сегодня, действительно, как у Рамзика могут быть дела?       Мира скорчил рожу самому себе, мысленно представляя свое любопытство именно таким ебливым клоуном, которому обязательно надо сунуть нос в чужую драму. Какое ему вообще дело? Понятно, что Рому просто одолела хандра, да и вообще Рамзес Мире даже не нравился. Все фразы, которыми они раз в тысячу лет обменивались в курилке в компании других людей, не значили абсолютно ничего. Просто будничная поддержка коллективной беседы.       И все-таки Мира не смог сдержаться, прикурил вторую сигарету и абсолютно ровным голосом бросил:       – Странно, что ты здесь, а н-не на коленях у своих мужиков.       Рома медленно обернулся, посмотрел снизу вверх прямо ему в глаза, а потом обнажил свои длинные клыки в кривой истинно рамзесовой усмешке и переспросил:       – Че?       Мира мгновенно завелся.       – Шлюха ты, говорю.       – Целка, – вернул Рома колкость.       Да, может быть, между ними и не было откровенно враждебных отношений, но разве у Рамзика были люди помимо друзей и врагов? Такого либо обожаешь, либо ненавидишь, и Мира сам про себя не знал, к какому лагерю относится.       – Так че ты сидишь т-тут один как обиженная девочка?       – Че-то имеешь против обиженных девочек?       – Нет, – ответил Мира, переступив с ноги на ногу. Внутри все чесалось от желания Роме либо врезать, либо посочувствовать, но тот молчал, долго не отвечая, только глядя своими чернющими глазами Мире прямо в душу. Ну и взгляд. Мира даже за собой таких не замечал. – Что? – не выдержал он.       – Пошли ко мне в номер? Холодно.       Мира не знает, зачем согласился, но вот теперь они сидят рядом: Мира, укутавшийся в одеяло, и Рома, прижавшийся спиной к стене под подоконником.       – Зачем ты до сих пор играешь с Соло? – задает наконец Колпаков свой вопрос.       Рома снизу пожимает плечами и делает глоток газировки.       – Хз, без него хуйня какая-то.       – С ним тоже.       – Ага.       Мира вспоминает, как не хотел ввязываться в чужую драму, и посмотрите-ка, где он обнаруживает себя спустя несколько минут.       Рома грустный, и Колпакову, наверное, хочется просто по-человечески его поддержать. В конце концов, вокруг Ромы всегда в моменты поражений были люди, помогавшие ему забыть о собственной неудаче, но сегодня он был совершенно один: и когда выходил из арены, и вечером, сидя в баре, и вот сейчас, в два часа ночи в выстуженном улицей номере. Мира просто слишком эмпатичный человек. Просто чувствует чужую боль.       – Куда дальше планируешь?       – Хз, на пенсию нахуй, – шутит Рамзес. Голос у него обычный, рамзесовый: чуть уставший как будто, шутливый и немного слишком высокий. Мира за всем этим чувствует такое обжигающее нежелание быть одному, что сползает на пол к нему и протягивает сигарету.       Рома смотрит на него несколько секунд, будто не понимает, что от него хотят, и наконец вынимает из чужих пальцев сигарету. Подносит ко рту, затягивается. Мира знает, что он не курит, и ждет, что он закашляется сейчас, примет совершенно глупый вид, и эта давящая атмосфера какого-то пиздеца рассеется. Но Рома затягивается глубоко, всасывает с тихим шелестом воздух, а потом делает то, чего Колпаков ожидает меньше всего.       Рома разворачивается, и Мира будто в слоу-мо наблюдает, как он приближается к нему и выдыхает дым прямо в приоткрытые губы.       – Можно тебе отсосать? – тихо спрашивает он, и Мира чувствует его теплое дыхание с привкусом вишневой газировки на своем лице.       – Что?       Рома дергает уголком губ и отстраняется, возвращая сигарету.       – Забей.       Тишина становится еще более странной, еще более глубокой, чем раньше. Мира делает последнюю затяжку и выбрасывает непотушенный окурок прямо в окно. Смотрит на Рому, у которого на лице невероятная смесь эмоций и чувств, и гадает, что это было.       – Настолько хуево? – спрашивает. Натягивает одеяло ещё сильнее, кутаясь в него, как в броню.       – Настолько, – согласно отзывается Рамзес.       Надо же, куда может привести бессонница и ночной перекур, думает Мира. Пытается осознать собственные чувства, понять, как вести себя дальше: попрощаться и уйти, не нагнетая обстановку еще сильнее, или остаться и понять, что все-таки происходит в чужой голове.       – Ну ты все-таки и шлюха, – снова вкидывает он со смешком.       Рома улыбается, встает с пола и переползает на постель, по пути снимая с себя толстовку и футболку.       – Знаю, – говорит он, бросая вещи прямо у кровати. Садится на край, перебирает ногами, стаскивая кроссовки, и откидывается на смятую простынь спиной.       Мира ждет еще одного приглашения, но Рома выжидательно молчит, только поворачивает к нему голову и смотрит из-под полуприкрытых век, наверняка зная, как поступит Колпаков. Чужие темные ресницы трепещут в такт ровному дыханию, и Миру как-то нездорово прошибает мягкостью момента и роминой покорностью.       Он встает, закрывает окно и подходит ближе к кровати, тоже сбрасывая с плеч одеяло. Его куртка, оставленная на пуфике у входа, фантомно гладит запястья, когда Мира присаживается на самый край матраса и тянется рукой к чужим растрепанным волосам. Рома выглядит так, будто его уже пару раз отъебали на этой постели, и Мира думает: что, если так и было? Вряд ли он в этой кровати первый.       Темные глаза скрываются за шторками пушистых ресниц, и Рамзес вздыхает глубоко, подставляясь под легкие прикосновения к голове. Мира наклоняется ближе, кладет вторую руку на бледную грудь и кончиками пальцев ведет от нежной, почти девичьей впадинки на шее до самого пояса спортивных штанов.       В ночной темноте Рома кажется абсолютно нереальным, как и вся эта абсурдная ситуация. Меньше всего Колпаков ожидал когда-либо в жизни обнаружить себя в одной постели с Рамзесом посреди Интернешнла, но даже меньше этого он ждал, что сам поцелует чужие холодные губы.       Кушнарев тихо-тихо стонет, хватая Миру за шею, и притягивает ближе, заставляя упасть на него всем весом. Мира сжимает одну руку в его волосах, чуть оттягивая голову в сторону, и мягко касается губами выпирающей сквозь кожу ключицы. Рома шумно дышит, и Колпакову в грудь начинает бешено, заполошно биться его горячее сердце.       Они сплетаются в единый комок худых бледных тел, и Мира не замечает, как вся его одежда оказывается лежащей где-то у их ног. Руки у Ромы холодные, а поцелуи мягкие, теплые, согретые его же дыханием губы пляшут по телу, оставляя влажные следы, от которых у Миры буквально замирает сердце.       Слишком нежно, слишком чувственно, слишком близко. Никогда бы он не мог подумать, что с Ромой, о котором слухи распространялись быстрее, чем звук по воздуху, может быть так. Шорох простыней и звуки их тяжелого дыхания заполняют все пространство в комнате и у Миры в легких.       – Охуеть, – выдыхает он, когда Рома наклоняется над его бедрами, щекоча дыханием мокрый член.       – Заткнись, – просит Кушнарев, и Мира слушается, только молча пялится, как выбеленное слабым лунным светом тело обвивается вокруг его ног, а красно-черные губы с трепетом обнимают его в самом уязвимом месте.       Рома старается. Мира не хочет знать, даже думать не хочет о том, как это возможно, чтобы из него выпивали душу такими простыми прикосновениями губ и языка, он только и может что загнанно дышать, за шею притягивая чужую голову ближе. Чувство, которое он испытывает, похоже на экстаз. Рома творит своим ртом ужасные вещи, такие, что мирино сердце мечется в груди, не находя себе места, стучится в ребра и просится на выход.       Отвал башки, вот что он об этом думает.       Мира теряет голову почти в прямом смысле: комната перед его глазами кружится так сильно, что он откидывается на подушку, лишь бы найти хоть какое-то равновесие, а Рома, осторожно греющий во рту его яйца, низко стонет, сжимая руками бедра.       Слишком много ощущений, слишком все вокруг нереальное и похожее на сон. Мира дергается прочь, когда понимает, что кончит вот-вот, но чувствует, как его бедра с силой прижимают к постели, а пальцы на них сжимаются, то ли прося успокоиться, то ли пытаясь раззадорить еще сильнее. Мира выплескивается в горячий рот несколько мгновений спустя: чувствует, как сперма заполняет пространство между его членом и роминым языком, как этот язык гладит его, растягивая мгновения оргазма, как нежные, гладкие щеки сжимаются вокруг. Рома сглатывает и отстраняется спустя несколько мучительно долгих секунд.       Мира глубоко дышит, крепко сжимая чужую шею одной рукой и поглаживая чужие пальцы другой. Не открывая глаз, чувствует, как Рома забирается сверху: голый, горячий, задевающий собственными яйцами чувствительный мирин член. Теплые влажные пальцы ложатся Колпакову на губы, чуть оттягивая вниз, и Мира даже готов пропустить их внутрь, взять в рот, но Рома только вжимается ладонью сильнее, лаская самого себя другой рукой в быстром, рваном темпе.       Мира открывает глаза и смотрит, как стройное поджарое тело вздрагивает на нем, сжимает свои пальцы сильнее и тихо шепчет:       – Я бы выебал тебя за то, какой красивый.       Рома раскрывает губы в немом стоне, и Мира чувствует, как горячие капли оседают на его подрагивающем животе.       – Может, в другой раз, – таким же сбивчивым шепотом отвечает Рамзес.       Мира выдыхает короткий смешок и притягивает Рому ближе.       – Может, – соглашается он.