Какого хуя тут нет защелки?

Слух улавливал лишь бешеное биение сердца, чей стук перекрывал все остальные звуки, эхом раздаваясь в ушах. Больше не было ни шороха листвы от каждого порыва ветра, ни треска ветвей от шагов верных, безмолвных собак Конора. По другому их назвать никак нельзя. Верные животные, исполняющие и поддерживающие неведомо какое мировоззрение живущего в двенадцатой вышке человека. Все мешающие факторы разом исчезли, когда он закрыл свой рот и взял кисть моей руки, совершенно не беспокоясь о том, с какой силой стал ее сжимать. Его с садистскими искрами глаза блестели, наблюдая за тем, как мое лицо искривляется, сжимай он сильнее руку. А я не мог сказать и слова по этому поводу просто-напросто потому, что мне стыдно признавать даже здесь, в мыслях, что каждое его действие в отношении меня, будь это прокушенная, все еще кровоточащая губа, или уже наливающиеся синяки на запястьях...повторюсь, Каждое действие доставляло мне...удовольствие? Не уверен, что это сравнение правильное, но оно более подходящее. Я не понял, как мы преодолели лестницу на вышку, но как только Конор отпустил мою руку, тело будто окатили холодной водой. Он неспеша снял с себя пальто, бросая его под ноги. Я оглянулся вокруг, словно впервые вижу лунный свет из не прикрытых дверцами окон, все эти шкафчики, микроволновку и разбросанные повсюду вещи. Взгляд задержался на радиостанции, сейчас абсолютно тихой и не живой, но днями напролет я разговаривал по ней с Конором, который прямо сейчас Здесь, а не на своей двенадцатой. — Земля вызывает Джека Нэльсона, прием? Перед глазами, уставленными в кофейное пятно на полу, показались две руки. Чужие холодные конечности остановились в паре сантиметрах у лица и затем накрыли мои глаза. Это действие заставило меня дернутся скорее от внезапной потери зрения, а не страха, он еще с поцелуем перешел в болезненную негу, растекающуюся по телу до сих пор. — Так ты не шутил про, эм? Ты понял. Руки не спешили перемещаться хоть куда-то. Без зрения было довольно...необычно. — Так ты хочешь быть Не Живым в процессе? Это совершенно не интересно! В моем виде есть хоть капля признака некрофилии? Я промолчал, никак не собирая мысли из каши во внятную, разборчивую речь. В его виде есть все признаки человека, потерявшего разум от одиночества. —...Конечно, если хочешь быть убитым мной я не воплощу такие желания в реальность, не пойми неправильно. С глаз исчезли руки, я снова мог видеть это черное пятно на досках. — Я не собираюсь оправдываться. Коннор понимал, что я имел ввиду не факт биения моего сердца, а само действие, но до последнего тянет резину. Ради себя, или же меня он это делает? А какое ему, собственно, дело, что я чувствую. Кровать прогнулась под весом моего тела. Подошва чужой обуви снова бесцеремонно влезла прямо в поле обзора. Конор наклонился и встретился со мной взглядом, улыбка так и играет на его губах. — Ведешь себя как школьница у гинеколога, — сказав это, Конор встал между моих ног, приобнимая и наваливаясь на мое тело своим. Было совершенно непривычно лежать под мужчиной, который исследовал мое лицо взглядом. ...В целом было непривычно лежать под мужчиной. — Закрой пасть, клоун. Я вцепился в его волосы на затылке и притянул ближе, впиваясь губами в его собственные. На это действие послышался смешок и роль ведущего перетекла на Конора. Рука же его скользнула ниже, забралась под кофту и беспрепятственно ее приподняла, оглаживая мой живот, пока я цеплялся за его спину, увлеченный скорее чужими губами, а не действиями. Конор нащупал пряжку ремня на моих джинсах и приподнялся, прервав поцелуй. Он внимательно смотрел на меня — наверняка раскрасневшегося и дышащего через полуприкрытые губы — пока растегивал железную пряжку. Покончив с ней он по-лисьи оскалился и стянул с меня мешающую часть одежды вместе с нижним бельем, и, снова упираясь одной рукой в подушку, прильнул губами к моему оголившемуся плечу. Пальцами второй руки он прикоснулся к моему, Господи, вставшему на все происходящее члену, провел по нему от головки ниже, размазывая влагу. От этих движений из меня вырвался полу-стон, но сразу же я пожалел об этом необдуманно вскрике, потому что губы, до того оставляющие засос на тонкой коже плеча, заменились зубами, резко вошедшими в плоть. Я прикусил губу, жмурясь от режущей боли, что разносилась по телу до рвоты противной пульсацией. Конору доставляет удовольствие слышать мою слабость, так пусть пойдет нахуй. В это же время его рука свободно скользило по моей плоти. Смешание боли и удовольствие ударило в голову, несравнимое с ощущением эйфории. Это было что-то большее, намного чувственнее и от того невыносимое. Тихий скулеж вырвался из меня быстрее, чем я смог это проконтролировать. Зубы на ране разомкнулись. По плечу на белое одеяло сползали тонкие кровавые линии из слишком глубоких следов. Дыхание Конора было не свободнее моего. Он так же задыхался, ужасно часто сглатывая слюну. Бедром я чувствовал, что его ситуация ничуть не лучше моей. Я перестал обнимать его спину, запуская руки под его рубашку, хаотично проходился по худому телу, нашел пуговицу штанов и пытался расстегнуть ее трясущимися руками. Когда это наконец получилось, я не смог сдержать стон от очередного движения пальцев Конора. — Как щедро с твоей стороны... — задыхаясь, прошептал Конор когда его джинсы остались на сгибах колен. Он очередной раз навалился на меня, увлекая в поцелуй и мягко взял мою несопротивляющуюся руку, поднося ее вниз, к его влажному от смазки члену. Я двигал рукой в ритме своих тайных фантазий, наши стоны сливались воедино, отражая всю страсть и привязанность, за одну ночь сковавшую две одинокие души друг к другу. Мы задыхались от своих желаний.