Пленники Еиналеж

Гермиона давно перестала отличать сны, обычные, воссозданные ее мозгом фантазии, от воспоминаний, которые обязаны были вечно, неприкосновенно храниться в ее голове, в памяти. Но ее сознание издавна перестало быть крепким хранилищем или надёжным убежищем для воспоминаний. Как она отличала настоящие моменты, произошедшие в прошлом, от обманчивых выдумок? Никак. Граница между этими двумя понятиями в ее голове была начисто стерта тряпкой, хорошо вымоченной в сильнодействующем химозном средстве для мытья поверхностей. Не осталось ни единого следа. Абсолютное ничто. Картинка была яркой. Гермиона медленно поднималась по лестнице на сцену, прямо к кристально чистой белой кафедре с золотыми оборками. Она смотрела на нее словно на маяк, стоящий в конце ее пути, словно только его свечение могло вывести ее из непроглядной тьмы. Каждый шаг, каждый стук каблука отдавался эхом в ушах и дрожью в теле. Руки ее потрясывались. И дабы скрыть это безвольное проявление слабости она без конца расправляла складки юбки-карандаша, что плотно облегала ее бедра и исхудалые ноги, банты на белоснежной блузке, края парадной мантии. Лестница казалось бесконечной, и желание преодолеть ее быстрее было настолько сильным, что с каждым новым шагом Гермиона ускорялась... Ускорялась до тех пор, пока все вокруг начало тускнеть. Цвета потеряли свою яркость. Казалось, что любое лишнее движение может разрушить шаткую землю, по которой теперь она сломя голову бежала в заляпанных грязью и кровью кроссовках, одежде. Гермиона перескакивала через каждую ступеньку, желая добраться до верха быстрее, еще быстрее, будто это могло спасти положение. Будто это могло збавить от комка в горле, который мог вырваться душераздирающим воплем о всех тех, кого они потеряли на этой битве. О всех тех, кого ещё предстоит потерять. С правой стороны широкой лестницы, по которой она бежала, рассталкивая локтями более медленных зевак, что больше паниковали и верещали, чем спасались бегством, послышался громоподобный грохот. Сердце упало в пятки, не желая подниматься обратно. Каменная конструкция под ногами затряслась, и Гермиона повалилась на землю вместе с еще несколькими бойцами, раздирая ладони. А люди все бежали, ведомые только животным страхом и инстинктом самосохранения, не удосуживаясь просто посмотреть под ноги. Пара грязных ботинок прошлись по ее кудрявым волосам. Некоторые наступали даже на руки и ноги, заставляя девушку вскрикивать от секундной боли. Когда гул -- посредник взрыва -- в ушах прошел, гриффиндорка, рыча от злости и безыходности, оттолкнула от себя чью-то ногу, что всего через пару секунд наступила бы ей на кисть. Вскочила с пола и продолжила движение за толпой. Движение свету, к свежему воздуху, к свежей голове, которая сможет обдумать план дальнейших действий. Еще не все потеряно. Не потеряно же?... Последний шаг и внезапная перемена яркости цветов. Крайнюю ступень Гермиона преодолела на каблуках, вновь держа спину ровно, а подбородок высоко, гордо. Паника по прежнему продолжала отражаться в бешеных ударах ее сердца, в сбившемся дыхании. Но внешне даже не показывалась, будто опасаясь яркого света, как испуганный котенок. Казалось, будто в ней жило два человека, и пока один кричал от бессилия и страха, другой даже глазом не моргнул, желая показать всем лишь свою силу и превосходство. Два луча белого света остановились прямо на ней, на ее спокойном, даже несколько счастливом лице, на мгновение ослепляя девушку. Огромный зал, который ранее казался ей абсолютно тихим, пустым, без единой души в нем, взорвался дикими аплодисментами, смешанными с подбадривающими свистками и возгласами. Эти крики подавляли вопль ее боявшейся чего-то неизвестного, прячущегося в темноте, души. Они заставили чувствовать умиротворение и гордость. Гордость за саму себя. Но как бы ни старалась Гермиона, выдавить из себя хотя бы намек на улыбку у нее не получалось. Когда глаза привыкли к свету, ей все же удалось разглядеть наполненный до отказа зал огромных, величественных размеров. Однако все люди, все лица и их черты были размыты. Лишь смутные фигуры, цельные, словно являлись одной тусклой волной, темным дымом с переливами белого. Ноги, казалось, отказались подчиняться приказам, поступающим из мозга. Отказывались идти, отказывались двигаться. Внезапно ослабели, стали словно ватные, неспособные нести ее туловище к заветной кафедре, на которую можно было опереться. К маяку, который невозможно притягивал ее к себе. И чем ближе Гермиона проворно подбиралась к ней, к краю сцены, тем чаще стала улавливать среди криков радости и поддержки вопли ужаса и боли. Голова закружилась, и быстро совершив последние два шага к кафедре, Гермиона упала на нее, навалившись всем своим весом, цепляясь ладонями за края… И лишь благодаря каменной опоре, представляющей собой часть обрушенного забора, она не свалилась вниз, на небольшой разваленный дворик. Люди пробегали мимо, не заостряли внимание ни на ней, ни на том, что происходило внизу. Она ошиблась. Свежий воздух не помогал. Казалось, наоборот, ветер, который должен был привести ее в чувство своими прохладными потоками в лицо, отбрасывая назад спутанные волосы, испарился, словно никогда не являлся частью этого мира. Словно был здесь чужим. Чей-то визг, полный страха и внезапной боли, раздался снизу. Люди все бежали мимо, но первые потоки этой разъяренной толпы уже вбегали в дворик, где сражались остальные члены Сопротивления. Голова раскалывалась, словно по ней ударили булыжником, но вопреки своему самочувствию, свалиться на пол от обморока она была готова только в том случае, если рассечет себе затылок о камень и никогда больше не встанет с земли, которую отказалась защищать. Сдалась, оказалась слабее любого домашнего зверька. А она, мать вашу, не слабая. Чья-то теплая ладонь коснулась ее запястья, нежно, словно в знак немой поддержки. А затем со всей силы сжала и рванула в сторону, заставляя снова бежать, спотыкаясь. Только что уничтоженный участок забора, на который она опиралась, Гермиона оставила позади… Гермиона выпрямилась. Паника с каждой секундой все сильнее одолевала ее, разливалась по артериям и венам, соединяясь с грязной кровью в одно целое, словно леденящий душу яд. Но когда ее рот открылся, а зал утих, ожидая ее речи, будто из ее уст она являлась чем-то священным, слова, которые Гермиона не успела обдумать, вылетали быстро. Голос не дрожал, разносился на все гигантское помещение, твердый и сильный, хотя внутри у нее разбушевался целый ураган: – На правах официально признанного и действующего в интересах всего магического сообщества британского Министра магии,... Ее нагло перебили. Кричал кто-то из зала, и она не понимала кто именно это делал. Толпа стала единым целым, и казалось, что эта толпа является клубком ее страхом, которые засели внутри. Она не узнавала имен, не отличала свой голос от чужого. Она просто продолжала говорить, стараясь не замечать этих вспышек, криков, которые почему-то приносили невыносимую боль: – Гарри! Что происходит? Гарри?! –... я, Гермиона Джин Грейнджер, со всей ответственностью и чистой совестью объявляю, что безжалостный и жестокий к Вам, волшебникам, послевоенный период окончен!... – Что происходит? Что, мать вашу, случилось?! – Не оставайтесь одни! Сражайтесь с кем-то в паре! Прикрывайте спины друг друга! – Вам больше не требуется скрываться и бояться быть найденными за политику Сопротивления не так давно установленному режиму Лорда Волан-де-Морта! – ... Почему так.. Гермио... Почему я не могу дыша..? – Всем пострадавшим будет немедленно оказана помощь, как материальная, из фонда поддержки Ордена Сопротивления, так и физическая в различных отделениях больницы Святого Мунго... – Невозможно победить врага, используя оружие слабее, чем у него. Ты должна быть готова нарушить все ваши долбанные правила и принципы, если это поможет тебе выжить и обеспечит хотя бы минимальное преимущество в битве, хотя бы долю всей безопасности, которую я не смогу тебе обеспечить, поняла? Гермиона, ты меня поняла?! – Ты никогда не посмеешь их применить, Грейнджер, верно? Иначе ты не одна из них... – Невиновные, несправедливо осужденные маглорожденные и чистокровные, названные “осквернителями крови”, будут немедленно освобождены из Азкабана и Нурменгарда, с них будут сняты все обвинения, присужденные во время правления Визенгамотом представителей армии скорушенного Волан-де-Морта, Пожирателей смерти. Необходимая помощь будет предоставлена… – Авада Кедавра!... – Ты - предатель! Как ты могла?!.. – Все виновные, следовавшие политике Волан-де-Морта по собственному желанию и воле предстанут перед честным судом и представителями Визенгамота, как потенциально опасные волшебники, подвергшие жизни и здоровье равных себе по статусу… Гермиона не договорила. Ни крики, ни гул голосов не мог перебить ее мыслей. Ничего не могло, кроме чертовой маленькой, холодной капли, которая упала на ее лоб, медленно скатываясь, оставляя за собой мокрый след. Затем еще одна, и еще. Они все лились и лились из бетонного потолка над ее головой,... Который в мгновение ока превратился в затянутое тучами небо. Дождь, настоящий ливень. Он хлестал ее по лицу, скатывался к искусанным в кровь губам, попадал в глаза и нос. Земля под ногами быстро становилась грязью, на которой все легче было поскользнуться и свалиться прямо к ногам своего врага. Дождь смывал с ее кожи кровь, пот и грязь, дождь мешал обзору и сражению. Дождь отвлек все ее внимание на себя, когда холодная вода, падающая с небес, начала доводить ее тело до дрожи. Гермиона слишком поздно почувствовала, как ее за волосы оттянули назад. Внезапно, резко. Больно.. Вместо очередных слов из горла вырвался сдавленный хрип. В один момент кристально чистая, белая кафедра была осквернена ее собственной грязной кровью. Алые капли вырвались будто из небрежно порезанной сразу несколькими кинжалами шеи, а затем стали капать на дрожащие ладони. Стекали вниз, по ее телу, ручьем лились на пол и кафедру. Белый воротничок блузы быстро пропитался, приобретая бордовый оттенок. В воздухе четко встал запах, который она не помнила, откуда знает. Запах железа, запах крови, запах войны. Запах, который сводил ее с ума, медленно подкручивая на свой лад шестеренки в ее голове. Свежая рана отозвалась тупой, пульсирующей болью, словно была вовсе не ее раной. Словно ее нанесли кому-то другому, словно кровь и эта невыносимая боль были чужими, не ее. Прислонив руки к порезу, Гермиона позволила им утопать в собственной крови. Она и не успела заметить, как падает, пока ее голые колени не встретились с бетонным полом. Аплодисменты в зале были все такие же яростные, крики чередовали в себе радость и безмерный страх, а дождь продолжал упрямо идти, смешиваясь с вытекающей, грязной кровью Гермионы Грейнджер, вместе образовывая лужу под ее телом. Размытые фигуры стали тускнеть, как и все остальное, словно оборачиваясь пеплом далеких, давно прошедших лет... Она завалилась на бок не в большом зале, а на мокрой, вязкой земле. И ее уже вовсе не беспокоила грязь, дождь, крики и люди, что постоянно пробегали мимо нее, словно и не замечая. Глаза закрывались сами, помогать им не стоило. Гермиона казалось, что чем быстрее она их закроет, отрежет себе от дальнейшей жизни и канет в пучину смерти, тем быстрее ей станет легче. И среди постепенно одолевающей ее тьмы, которую Гермиона считала своим заслуженным концом, лишь два серых глаза по-прежнему оставались яркими... Два пустых, безжизненных серых глаза человека, оказавшегося самым ярким маяком во всем этом зале. Глаза человека, лежащего там, где все вокруг казалось слишком тусклым, на земле в нескольких футах от нее. Тогда эти глаза медленно затухали вместе с ней, а сейчас помогли найти путь среди тьмы. Обернулись звездами, указывающими дорогу заблудшим путникам. И ее дорога была давно расчерчена.