Инструкция к применению

“Я был в душе, когда щёлкнул затвор. Костя сказал что это на память, а ещё сказал, что пошёл. Потом скрипнула дверь и все вокруг стало каким-то до жути тихим и молчаливым. Мои босые ноги касались пола бесшумно, половицы отказывались скрипеть, все всем этом вакууме пространства и времени остался только свист сквозняка от закрытой на цепочку двери. Я подошёл и закрыл щеколду. Сквозняка не стало. В квартире снова остался один я. Никогда еще одиночество и пустота не казались мне такими болезненными. В следующие дни я попробовал уйму всего, чтобы это чувство унять, но ничего из этого не смог поставить в одну цепочку сравнения с К. Ничего мне не помогло ” Олегу казалось, что он может понять каждую строчку этой тетради, прожить и спроецировать на себя. И не нужны ему для этого ни институтские знания, ни литературные критики – достаточно одного Игоря Грома, которого в квартире нет, чтобы чувствовать всю пустоту и обреченность этой ночлежки. Удивительно как простой человек может делать весь мир вокруг лучше лишь одним своим появлением: превращать пожизненное в программу защиты свидетелей и разбитое сердце склеивать будто липкий и сладкий мед. Волков с легкостью может представить даже все эти попытки заранее обречены на провал. Сесть на тот же диван, навалиться на спинку и, оперевшись ступнями в борт ноги в стороны развести, вынимая изо рта пару обслюнявленных пальцев. Он заранее знает: это будет не то, даже если закрыть глаза и представить, кончиками пальцев гладя себя по животу и бедрам другой рукой. Игорь должен быть горячее и тяжелей и входить должен так, чтобы от растяжения ныли связки, а пальцами это так… Волков к паре пальцев добавляет вторую руку, крепко обхватывая у основания член, когда неожиданно хлопает дверь на входе. Он знает, во всем мире есть только один человек, который мог к нему прийти и от этого становится только постыдней и хуже. Грань между фантазией и реальностью истончается до беспредела, вынуждая едва ли не скулить в спешке натягивая штаны. – Собирайся. Важняки приехали – оповещает Игорь еще из коридора, незамедлительно шагая вглубь квартиры и останавливается в проходе как вкопанный. Он все понял, запах возбуждения такой очевидный, что даже Олег с его прокуренными рецепторами чувствует этот горьковатый аромат. Тут не ясно одно: что хуже сама ситуация как она есть, или если бы Волков взялся объяснять, что глубина его фантазии позволяет на месте отца Игоря представлять его самого. Поэтому Олег принимает решение вовсе ничего не объяснять, только рапортует заученное: – Так точно, тащ Майор – а потом кивает головой с намеком на то, что было бы здорово выйти и на кухне его подождать, например. Намек Гром или не понимает, или вовсе отказывается замечать, только смотрит на порнографический роман лежащий рядом на диване и на Олега опять. И от этого взгляда возбуждение мешается с легким чувством стыда в тягучем коктейле. Олегу хочется разом и чтобы Игорь вовсе всей этой ситуации не видел и чтобы зашел на десять секунд раньше, до того как он успел пальцы из себя достать. А потом Игорь сдается, проигрывает, уводя взгляд с обнаженной груди куда-то на антресоль: – Я кое-что на Разумовского нарыл, ты должен им эту информацию дать, чтобы тебя сочли достаточно ценным. Игорь мог бы сделать что угодно: пристрелить еще там, посадить, устроить в местах не столь отдаленных такую сладкую жизнь, что показания получил бы те же самые, но он пришел сюда его спасать. Даже если для этого нужно проделанную в одного работу пополам разделить. Пришел и сделал весь мир лучше – улыбка сама собой растягивает губы, когда Волков встает, чтобы ближе подойти. – Спасибо – кладет руку на напряженное плечо, после чего Игорь весь чуть оттаивает и расслабляется. Даже антресоль рассматривать перестает, маша рукой мол “Ладно тебе, иначе то как?”. А иначе можно, при чем миллионом разных способов: предавать, лгать, убивать или отдавать на все это приказы. Казалось, этих методов не знал один Игорь Гром, а может и знал, только никогда о них с Волковым вслух не говорил и никогда на нем не использовал, орудуя честностью как самым острым ножом: – Скажешь, когда все это кончится – даже сейчас Гром напоминает ему, что свобода все еще писана вилами на воде. Невозможный дурак. Волков мог бы в эту минуту отменить заседание одним ловким ударом в висок. Уложить Игоря на диван и улететь из страны раньше, чем кто-то искать станет. Капитаном бы его, конечно, теперь не взяли. Но в строй, чтобы жизнь была коротка но ярка – это всегда. Только в этой честности было что-то настолько обезоруживающе, что Олег как человек после инсульта, на смог бы руку поднять свою выше плеча. Игорю не получалось не верить. – Скажу – утвердительное. Бессильно висящая на плечевом суставе рука мизинцем касается вечно разбитых костяшек и Олег бы, правда, хотел переплести пальцы на подростковый манер и во всем сознаться: что эксперимент был подлогом, зачем он дневники эти читал, почему он еще здесь, а не нежится на солнце в Сирийских песках. Говорить и ссадины эти целовать-целовать-целовать, но что-то боязливое внутри снова оказывается сильнее, заставляя молча впитывать медленный поворот головы, теплое дыхание оседающее конденсатом на плечи и почти безотрывный взгляд. Сколько нужно вот так, чтобы признать обоюдность намерений? Точно дольше чем есть, потому что у Грома звонит телефон, и в трубку начальство торопит. Спустя полчаса и небольшой инструктаж о том как следует вести себя с людьми из СК Игорь находит себя за потомственным рабочим столом, разглядывающим оставленные под закаленным стеклом записки. Нет он и раньше их замечал, мог отличить из общего контекста те, что сделаны отцовским почерком “чтобы не забыть”, а сейчас вот еще одни выучился отделять. Смирнов преследовал Игоря везде, даже на рабочем месте пестрил каракулями с адресами, номерами телефонов и именами. Но среди них всех одна вызывала больше других подозрения: большой рецептурный бланк из больницы с желтыми каракулями поверх номера палаты и адрес больницы. Игорь его в свои одиннадцать нарисовал, когда долго ждал начала приемных часов у бабы Регины в больнице. А теперь треугольная четверка, коих его отец никогда в жизни не рисовал, выдавала автора этой записки, давая Игорю новую задачу – Смирнова со своей бабушкой связать. Неужели отец их знакомил? – Не похоже на отца… – Игорь вертит карандаш, раскачиваясь на стуле, сосредоточенно глядя на рецепт. Так что подошедшего Прокопенко замечает не сразу и едва со стула не падает, когда тот хохотнув соглашается: – Да, Костя скорее на тучу похож. Но дети ведь всегда любят своих родителей? И видят в них лучшее, такие дела. К концу предложения энтузиазм его чуть угасает, будто бы на старости лет забываться начал и добавлять ко всем глаголам в отношении отца приставку “был”. Хотя, если правде смотреть в глаза, они всю жизнь забывались. Это было совсем не сложно, учитывая с какой частотой Костя при жизни ужины и планерки пропускал. – Как Олег? – Игорь кладет папку с делом поверх этого желто-оранжевого веселья, не готовый делиться своими соображениями с кем-то еще. В конце концов торопиться ему некуда: все трое фигурантов дела на кладбище в пешей доступности друг от друга. А Олег живой и было бы хорошо его таковым сохранять. – Хорошо держится. Отшутился, что видел вещи и пострашнее белых воротничков, когда Стрелков в допросную зашел. Неприятный тип, но пытать под камерами твоего точно не будет – Прокопенко как-то уж больно точно подмечает одну из характеристик Волкова. Хотя дело скорее всего было в самом Игоре, а не в “его” Олеге. У Грома была “его” ответственность, “его” проблемы, “его” дело и Олег как-то сам собой получился такой же “его”. Спорить с этим было бы так же бессмысленно, как при наличии стольких доказательств отрицать любовный роман отца со своим убийцей. Поэтому Игорь оправдывается вместо того, чтобы отрицать: – Я сначала злился, а потом подумал, что если бы отец выжил его бы тоже пустили под суд. А суды у нас такие, что не факт бы, что оправдали. Кто-то же должен… – Кто-то должен правду искать – в такие моменты Федя всегда расплывается в теплой отцовской улыбке, распогонившись и Грому становится даже немного стыдно, что ни в пятнадцать, ни в двадцать, ни сейчас он его папой не называл. – Да, Федор Иванович, – даже сейчас. – А правда в том, что Волков соглашался на похищение и вымогательство, а не – дверь допросной очень благостно хлопает, уберегая Игоря от необходимости происходившее в Венеции облачать в слова. Вид у Стрелкова подозрительно веселый, хотя Игорь лучше всех на планете знал, что информации на Разумовского у них на такое веселье не было, только пара заграничных счетов деньги с которых текут в никуда. А это, пожалуй, было где-то на уровне печальной ухмылки, но уж точно не все 32. – А у нас с каких пор педики в спецприемнике такие борзые стали? – хохотнул он наливая себе остывшее кофе из дешевой кофемашины в которой функция подогрева сломалась еще в тот год, когда Игорь на службу пришел. Причина его веселья стала ясна: он получил информацию, которой достаточно, чтобы речь о снятии обвинения больше не шла. Теперь достаточно одного обещания сохранить это в тайне. Значило это для Стрелкова примерно то, что шевелиться ему надо будет меньше, а карман можно шире раскрыть. – Чудо техники! – похвалил он аппарат по распознаванию лжи, выплевывая холодный кофе в ближайшую раковину. – Вы бы его оформили, а то угуляет… – Ага, оформлю пойду – кивком согласился Игорь едва воздерживаясь от того, чтобы коллегу в дворовой манере проходя боднуть плечом. Делать обещанного он, конечно, не собирался, просто хотел скорее от первого лица узнать что именно произошло. В допросной было холодно, ярко и равномерно со всех сторон горел свет, так что все предметы отбрасывали похожие на сороконожек тени. В одной из таких и сидел Олег, нервно расстегивая кожаные ремешки усеянные датчиками, пока диагност стоявший поодаль послушно их принимал (хотя по инструктажу снимать самостоятельно должен). Парнишка этот посмотрел на Игоря как-то слегка смущенно, даже плечами вверх извиняясь дернул, прежде чем спросить: – Ну вы тут сами. В ответ послышалось единогласное “Ага”, после которого Волков сказал еще что-то матом в придачу, начиная складывать датчики на стол вместо того чтобы парню в руки передавать. Игорь поднял последний браслет со стола, хотел попросить прихватить, но парнишка точно бы испарился. – Чудо техники! – слово в слово повторил Олег за Стрелковым, только совершенно с противоположной интонацией. Игорь хотел спросить насколько глубоко СК под кожу залезло, но аналитический склад ума опередил язык: на глаза ему попалась кривая диаграмма, висевшая на экране компьютера и листок с вопросами. В конце листка был вопрос “любовный интерес?” размашисто перечеркнуты фамилия и имя Разумовского, исправленные на “Гром И.К”. Этому вопросу, последнему, соответствовал огромный скачок ритма сердца на диаграмме – признаться честно Игорь мог бы на нее не смотреть, потому что точно такой же сам ощущал сейчас. Привычка Стрелкова хлопать дверьми так, что вибрация волной шла по всему зданию оказалась на удивление кстати, как и громко рычащий мотор его машины. Игорь сделал глубокий вдох и мысленно досчитал до трех, надеясь на благостное настроение ближайшего к отделу светофора, прежде чем кивнуть головой: – Все, идем – одного допроса с пристрастиями за день вполне достаточно, он подождет прежде чем начать задавать свои. Без того много дел есть, чтобы разбираться. Машина на парковке подмигивает одной фарой, другая перегорела неделю тому назад, но пэпсы полосатые тачки не трогают, да и Игорь не сказать чтобы часто по вечерам разъезжал. Он вообще оставался приверженцем общественного транспорта, за исключением редких случаев. Один из таких прямо сейчас с нечитаемым выражением на лице пытался вытянуть ремень. То насколько эта обыденная вещь тяжело давалась Олегу Гром заметил еще по дороге сюда, решив что все дело в достаточно неестественной позе для простреленного дважды плеча. Впрочем Волков вида не подавал, пытаясь сделать это движения за счет мышц предплечья и кисти. – Дай – вырывается как-то само собой, раньше чем Игорь успевает отследить этот порыв наклониться вперед и, нарочно, поверх чужих пальцев сжать непослушный ремень. Ему кажется что холодные руки курильщика становятся липкими от пота неестественно быстро. Хочется одернуть себя, спросить, мол “Игорь, ты чем занимаешься? Отрабатываешь наводку Стрелкова? И на кой черт?” А рука сжимается крепче и к замку возле основания сиденья тянет ремень. Игорь слышит щелчок, но не отпускает. Смотрит на свою руку, на руку Олега: вставшие дыбом волоски, дергающиеся прожилки, еле заметную за толстой кожей синеву вен. В глотке от этого ощущения тепла и липкости пересыхает мгновенно: видимо чтобы лишнего не ляпнул. А так хочется! Так… – Игорь – упрек в голосе кривой до невозможного, похожий на улыбку нарочно перевернутую наоборот. Гром не верит ему, не верит нахмуренным бровям Волкова, зато чуду техники почему-то отчаянно верит. – Я тут понял, ты прав, – начинает вспоминать недавний их разговор, жадно хватая ртом затхлый и пропитавшийся ароматам бензина воздух – что дело не только в сексе. Игорь, боясь оступиться, анализирует все: как дергаются вверх брови, в немом вопросе чуть приоткрывается рот, большой палец вдруг вылезает из его захвата, ложась сверху на руку. Он понимает, точка невозврата находится здесь, пока они говорят о романе отца. Еще слово, движение, жест и она будет пройдена безвозвратно. – Это, конечно, нелогично с точки зрения биологии. Но, кажется, в этом все определение: “Делать нелогичные вещи – это любовь” – и тут хорошо бы дополнить, что спасать соучастника в деле, где фигурируют жертвы среди товарищей, это самый нелогичный поступок который делал в своей жизни Игоря Грома. Но ему почему-то кажется, что Волков это и так понимает, как понимал что Игорь его не оттолкнет, когда руку в штаны совал. Поэтому он просто наклоняется ближе, наконец отпустив ремень и чужую руку, прежде чем поцеловать, закрывает глаза. Вкус сигарет и дрянного кофе кажется Игорю чем-то таким родным и знакомым, будто бы он каждый день в своей жизни, придя с утра на работу вот так вот мужика целовал. И все остальное: запах которым пахла отцовская куртка и пальцы чужие заправляющие волосы за ухо точно так же, как это делала всю жизнь тетя Лена, когда хотела серьезно поговорить. Игорю думает, что это не был случайный порыв помочь незнакомому человеку – он Волкова правда всю жизнь знал, урывками и кусочками из чужих судеб. Поэтому в поцелуе он не находит ничего удивительного, когда столкнувшись зубами, вдруг открывает глаза: Олег морщит нос как Сашка, с которой они в институте встречались. Что бы он не сделал, как бы не повернулся к солнцу, остается такой до невозможного свой. Даже чувство в груди у Игоря от этого ноет по-влюбленному-нелогичное, такое будто сильно-сильно скучал. Так сильно, что руки не отрываются, липнут к шее, придерживая большими пальцами под колючий подбородок, ощущая каждый глоток и вдох, любое движение кадыка. – Гром, тут дед твой вчерашний принес купли-продажи договор – оклик залетает в едва приоткрытое окно машины откуда-то из курилки, вынуждая оторваться, одернуть с легким чувством стыда ниже футболки подол. Игорь оглядывается в попытке понять мог ли кто-то увидеть, но перед глазами все расплывается кроме НЕГО. В голове вдруг всплывает улыбка Стрелкова вместе с мыслью, что так поступая он подводит не только себя. – Прости – срывается мимолетом, едва Гром дергается, чтобы пойти бумажки забрать. Но теперь все наоборот, теперь Олег вцепляется пальцами в его руку, тормозя на секунду с тем, чтобы отстегнуть ремень. Взгляд у него беспокойный, прыгающий с руки на глаза, куда-то вдоль по салону и возвращающийся на руки обратно, будто Волков пытается солнечного зайчика поймать или за кончик мысли своей уцепиться. Выдыхает он в итоге все равно чужую, повторяя почти слово в слово за Громом: – Любовь – это совершать глупые поступки – только в этот раз они явно не о романе Смирнова в нескольких томах говорят. Игорь кивает и, после этого, Волков словно бы дает разрешение выйти на свежий воздух, отпуская руку. Уже на улице ветер ударяет Игорю в лицо осознанием того, что в кабине машины его поджидает любовь.