Инструкция к применению

Надо было, конечно, ехать в больницу. Но те, кому случалось попадать в такие неприятные ситуации точно поймут – подбитого волка ноги сами ведут домой. По крайней мере Юре это показалось достаточным оправданием, для того чтобы заглушить мотор грузовика, когда тот неожиданно оказался напротив конспиративной квартиры. Благо Костя высказывать ему не стал, а то был бы высажен и отправлен общественным транспортом. Смирнову хватило этих пары часов, чтобы понять, Костя из тех, кому потакать нельзя. Жаль что понимание это никак не сказалось на поступках его последующих. Честное слово, с той секунды как Юра смотрел на себя в зеркало в кабине автомобиля до той секунды, когда он открыл зеркальную дверцу шкафа, чтобы достать бинт из аптечки, в голове был густой туман. Вокруг Юры последнее время, ей богу, было слишком много погодных явлений: туман этот, Гром. Так что вымыв руки он крепко закрутил задвижки крана – потопа еще не хватало. В комнате было тихо, если не считать не перестававший звонить телефон. Смирнов даже не брался предположить, кому до такой степени нужен. Федя очухался, ЛенПална обо всем прознала и ему новым сроком сулит? К черту. Костя сидел и с задумчивым видом рассматривал то большой уставленный папками стеллаж, то собственную влажную от крови-сукровицы и хер пойми чего еще руку с пистолетом. Она, из всего окружающего, казалось, волновала его меньше остального: – Это же не детективы и не романы? –Гром интересуется, не отрывая взгляда от радужных бортиков папок, видимо по звукам шагов или каким-то волнениям воздуха подгадал. – Ну-с, как посмотреть. Где-то та еще достоевщина. Зелененькая, вон, твоя – Смирнов кивает на тетрадку с записями по Аллигатору, которые на словах собирался этим вечером передать. Привычки выносить из квартиры собранные улики он не имел, разве что особенно ценные экземпляры передавал Елене. Гром покачивается из стороны в сторону и, видимо, собирается встать, проследив за направлением Юриного пальца, но останавливается от заедающего как пластинка: – С-сиди-с-с-сиди. – голова, честно говоря, у Кости от этого начинает кружиться сильнее. Поэтому он и останавливается, а не потому что передумал пойти и папку достать. Но Юра понял эту покорность по-своему и, подкатив металлическую стойку для телевизора (на которой от телевизора был только пыльный след, сел на нее верхом, вытягивая Костину руку и укладывая ее себе на бедра. – Будешь послушным м-мальчиком и не будешь дергаться я тебе так все расскажу. Руки у Юры были слегка холодные, а может так только казалось из-за воспаления вокруг того места, где они прикасались. Но, это даже хорошо, прикладывают же к ожогам лед? – Хочешь сказать, что все это помнишь? – Костя кивает, решив, что уровень боли терпимый, чтобы вести себя хорошо. Она пульсирует жаром и то поднимается до самого локтя, то уходит в кончики пальцев, но в целом контролировать можно… – Слышал, чтобы хорошо врать нужна хорошая память? – Смирнов обжигает узкий и длинный ножик и, извернувшись, просовывает лезвие до упора между отошедшим клочком кожи и рукой. Костю аж передергивает, не от боли а от какого-то первобытного инстинкта страха, так что уже в процессе лезвие цепляется “за живое”. И с чуть стыдливым Костиным “прости” на ручку ножа струйкой стекает кровь. Он, вообще, не девчонка, чтоб так пугаться, и в оправдание мог бы даже послужной из десятка огнестрельных и ножевых положить на стол. – На руку не смотри – Смирнов делает весьма очевидное замечание, продолжая рассказывать: – В общем память у меня не очень, поэтому надежнее записать. Тебя кстати к-как звать? Гром даже задорно хмыкает и тут же спохватившись крепко сжимает зубы, чувствуя как оттягивает кожу на подушечках пальцев. – Так у тебя же записано. Вон, рапорт лежит на столе. – Вот это браво! – делает подсечку нож и Юра, видимо за внимательность, подхватывает ствол второй рукой, не давая ему под своим весом кожу сильнее нужного оттянуть. Костя чувствует, на руку, как было сказано не смотрит. Только переводит взгляд с зеленой папки на чуть волнистые русые волосы и потом еще чуть ниже, на надбровные дуги и острый нос. – Почти – Смирнов отнимает от руки пистолет, кончиком ножа отрезая последний прилипший лоскуток кожи. Выдыхает и потягивается отклонившись назад. Костя смотрит и ему “почти” жалко, что это кончилось. Почти, потому что теперь он замечает бинт, который Юра, видимо еще в ванной, сунул себе в нагрудный карман. – А бинтовать я сам буду? – наглость второе счастье. – Три рубля – чеканит Юра, стараясь не выглядеть слишком растерянным, пока хлопает себя по очереди по всем карманам – А то приходят всякие, привыкшие к бесплатной медицине… Память, видимо, и правда плохая. – Константин Игоревич Гром – представляется, вспомнив о недавнем разговоре. Думает, если Юра помнил и без того, то пусть хотя бы допишет отчество в рапорте. – Тебе подходит – смешки у Юры скрипучие, как рассохшиеся половицы на кухне или петли дверные. Костя так увлекается вслушиваясь, что даже не сразу соображает, к чему это. Только когда Смирнов находит в ящике какой-то тюбик и рыжей полоский и, щедро намазав невзирая на шипение руку, тянется куда-то к лицу. Тогда-то в толстых линзах его очков Гром и замечает выпуклый извилистый ожог, расчерчивающий лицо на две неровные половины. – Шрамы украшают мужчину? – спрашивает, хотя никогда на внешность особенного внимания не обращал и из-за такого уж точно бы париться не стал. Другое дело, если б в глаз попало, плохое зрение – это беда. А так, дефект косметический. – Если мужчина не заботится о том, чтобы украсить себя ч-чем-то другим – скажи это кто другой, Костя бы посмеялся, мол “синюшная расплывшаяся татуировка и плешивый пиджак такое себе украшение”. Но тут, в контексте узорчато вышитой рубашки, пары сверкающих перстней на пальцах и золотых цепочек коннекторов на очках, звучало весьма убедительно. Юра поблескивал в свете солнца как медаль за доблестную службу или еще какая награда. И, стоит признаться честно, сегодняшняя облава медальки такой никак не заслуживала. Впрочем, по Костиному скромному мнению, он был хорошим сотрудником МВД и медальку хотя бы одну давно заслужил. Ему вон, еще в девяносто первом что-то назначали, но строй сменился и кусок железа до провинции не доехал. Как всегда, приходится свое брать самим. – Не верю, что вышивка работает лучше бронежилета – по задумке Грома тут должно было прозвучать “проверь”. К сожалению рот у его собеседника был слишком занят, Юра отрывал край полиэтиленовой упаковки бинта, поэтому к проверке пришлось приступить не дожидаясь ответа. Под пальцами щелкнула одна пуговица, затем вторая. Костя уже искал в складке рубашки третью, когда собеседник его, приобретя выразительно смущенный вид, его одернул, размотанный на метр бинт к ладони примеряя: – Слово “нет” понимаешь? – лукавство Гром понимал ничуть не хуже родного русского языка. И слово “нет” по-правде выглядело точно не так. Нормальный бы уже встал и ушел, может даже заехал для верности по морде, а у Смирнова все противодействие умещалось в складку между почти прозрачными бровями. – Повтори, не расслышал – Костя пользуется тем, что в квартире открыто окно, выходящее на оживленную улицу, цепляя еще одну пуговицу. Так что чуть двинувшись, чтобы узел на бинте затянуть, Юра сам участок кожи от груди до пояса брюк оголяет. – Так и знал! – Гром аж присвистывает, прямо под узорчатой тканью косую стяжку соединительной ткани наблюдая и, для пущего доказательства своей правоты, зажимая ее большим пальцем, крепко за бок схватившись. – Нет, э-это а-а-абсолютно невозможно! – заикания становятся на градус сильнее, но даже этот упрек звучит не напрямую Косте, а в воздух куда-то. В пустоту. Можно было бы подумать, что Юре принципы не позволяют раненого ударить, но он бандитам три тонны огнестрельного сгрузил на горе МВД, так что до принципов тут было далеко. Запястье обхватывают холодные пальцы, не отнимая от себя. Костя поднимает голову вверх, любуясь как до него пытаются донести мысль телепатически. Все отговорки он еще с того раза помнил: квартира была подходящая, одежду он собирался согласно обещанию снять, а о “вкусе” нельзя судить не попробовав. Впрочем вместо того, чтобы все это вслух разъяснять, он выразился короче, вверх перебинтованную руку подняв: – Вообще, если ты на меня пересядешь, то с одной рукой тоже получится. Предложение это пересекало все границы разумного. Сильнее всего хотелось сделаться дураком и искренне переспросить, мол “Что получится то?” Только дураком Смирнов не был, поэтому все понимал. Операция вышла из-под контроля и вместо компромата он получил шум в ушах и обжагающую волну мурашек, пробежавшую вверх по спине. Поэтому теперь он старался дышать размеренно, через нос, чтобы не выдать своего волнения. И, попутно, в мыслях себя вопрошал: “Браво, Юра. Ты серьезно этого хочешь? Я понимаю, дрочка не то, давай просто сходим на Думскую, девочку снимем?” А потом Костя тянет его на себя и, худо-бедно выстроившись, план рушится как карточный домик. У него сильные руки и пальцы приятно давят, а не впиваются ногтями во-внутрь. Ну можно же попробовать раз? Что он от этого потеряет? Вообще можно было еще на первой пуговице понять, когда сердце волнительно замерло вдруг, что просто так это все не кончится. – Ты т-точно пока падал ударился головой – можно было выразиться короче, сказав “это безумие”, но не в Юриных правилах брать хотя бы долю ответственности на себя. Поэтому он все валит на Грома, соскальзывая со столика и чувствуя как тот начинает отъезжать назад в ответ. Когда колени упираются в просиженную обивку дивана по обе стороны от чужих бедер, Смирнов физически ощущает как от волнительного напряжения все органы теснее прижимаются друг к другу внутри. Он смотрит на Костю и в глазах у того на секунду мелькают смешинки, а от улыбки появляются ямочки на щеках. Юра думает, что секунду назад было еще ничего. Куда хуже, если сейчас все окажется шуткой. Вот тогда, он поведшийся на такие тупые подкаты, будет выглядеть законченным дураком. И, еще хуже, что даже от мысли об этом грудную клетку стягивает чувство досады. Наверное именно для этого Костя и улыбался, и паузу эту выдерживал странную, чтобы когда он мордой прижмется к груди, вместо желания вырваться и сбежать неожиданно стало легче в несчетное количество раз – до того приятно быть правым. Почти так же приятно, как быть зацелованным и прижатым к себе рукой. Голос в голове услужливо подсказывает “Скорее, снимай”, когда Гром перехватывается и рука его ложится на спину поверх рубашки. И Юра ищет свои руки, чтобы расстегнуть пару пуговиц последних, находя их не там где оставил, а прижимающими Костину голову ближе к себе. И, стоило отпустить, чтобы к пуговицам потянуться, как назад слегка наклонилась эта Костина голова. Глаза у него теперь оказались какие-то неприлично темные. А может это Юра сам весь падающий свет собой перекрывал? Даже если так, ситуации все это не спасало: щетина колола кожу, сухие губы чуть ниже родинки касались груди. Сознание от этого уплывало. Честное слово, чем дольше смотрел, тем сильнее от каждого поцелуя расходились круги на воде. Когда расстегнутая рубашка упала с плеч, от прежнего Юры из-за этих поцелуев, не осталось уже ничего. По крайней мере сам он был уверен, что прежним бы никогда в майку пальцем не ткнул, собирая радиальные складки по центру. И, уж точно бы не сказал того, что говорит сейчас: – Ты мне обещал. Сказал бы кто Смирнову вчера, что ему случиться мужику обещанье раздеться припоминать, не с целью его обыскать, он бы долго смеялся. Только сегодня совсем не смешно. Он помогает Косте не задевая забинтованную ладонь, руку протянуть через петлю, а сам зачем ему это все не знает. Чтобы теплее? Неплохой вариант, но не снимать одежды было б надежнее. Чтобы смотреть? Раньше его только мужчины в одежде на рекламных буклетах привлекали. Чтобы не смотреть на майку. Точно. Косте она ни к лицу. Она вообще никому ни к лицу была бы, только на половые тряпку порезать, а лучше сжечь. Без майки лучше. Под руками твердая грудь, на которую без страха можно опереться, чтобы затекшие ноги разогнуть, привстав. Когда пальцы Грома цепляют ремень, оказавшийся у того на уровне лица, Юру порывается сказать, что вообще-то имел ввиду совершенно не это. Но очень вовремя рот закрывает, потому что от горячего дыхания в районе паха становится совсем уж хорошо. – За все п-придется расплатиться – напоминает голос в голове, что просто отсосом дело явно не кончится, но напоминает почему-то вслух. – С аванса – зачем-то поддерживает диалог с Юриным внутренним голосом Костя. Выходит, впрочем, до того успешно, что отметив короткое “часы водонепроницаемые куплю” внутренний голос совсем запыкается, разрешая Грому всяческое распутство и рукоприкладство. Сам Костя ни начала, ни продолжения этого диалога не знал. Ему вообще третий месяц не платили, так что этот аванс он кому уже только не обещал: продавщице знакомой на рынке, за новую курточку Игорька, Феде за картошку с дачи опять же. Так что даже если конкуренция на заработную плату станет на душу больше, денег в кармане от этого не убавится. Благо натуральный обмен во вновь переименованном Петербурге процветал: с утра выменял нитку сушёной рыбы и обещание брата-алкоголика припугнуть на полароид и к нему кассеты. Сейчас вот опять, честное-милицейское на мужика в праздничной почти упаковке. По крайней мере ощущение от раздевания Юры точь-в-точь как в новогоднюю ночь, когда шуршишь пленкой и рвешь бумагу, желая как можно скорее узнать, что положили в коробку. Тут то же самое: вместо ленты мягкий кожаный ремень, вместо скотча пуговица на брюках. За пояс уцепившись, Гром тянет их вниз аккуратно, как подарки никогда не хватало терпения открывать. Двумя руками бы вышло определенно быстрее. Но Смирнов сверху вниз глядит с замиранием и это стоит того, чтоб и себя немного помучить. Костя думает, что люди ведут себя так, когда не знают чего ожидать, он таких взглядов в спецприемнике много видел. Грешным делом даже фантазия закрадывается, что Юра ему с самого первого слова врал, и от этого в штанах заметно тесней становится. Когда брюки, вместе с бельем, наконец поддаются Костиной манипуляции, из груди сам собой вырывается чуть разочарованный вздох – ну не бывает такого, чтобы в первый раз, не планируя, и все в такой порядок было приведено. Фантазия его, с открывшимся видом аккуратно подстриженного паха и запахом мыла в носу, всякую правдоподобность теряет. – И смысл был отпираться? – облизывается, за спину Юре руку заводя, чтобы прежде чем в рот взять, крепко сжать ягодицу. Вопрос этот остается риторическим, потому что вместо ответа Смирнов ищет руками опору в виде стены за диваном и, торопливо, толкается глубже. От этой спешки сводит гортань, а по подбородку на входе густыми каплями стекает слюна. Поза, для того чтобы глубоко брать, до чертиков неудобная. Но есть и свои преимущества – для того, чтобы организовать себе приятное продолжение, достаточно пальцами с шеи и бороды слюни собрать и руку вернуть обратно, протиснувшись глубже прежнего. Фаланга среднего пальца на ощупь цепляется за углубление и Костя надавливает, чувствуя вцепившуюся в запястье руку. Дальше разговор не идет: с членом во рту дышать то тяжело, не то что изъясняться ямбом. Отодвинуться назад и выплюнуть мешает спинка дивана, так что максимумом выразительных средств становятся приподнятые брови, мол “Я думал мы договорились? Что началось то? Или ты для кого-то другого тут все под пятерку подстриг?” Ответа в ближайшую секунду не следует, поэтому несмотря на Юрин выразительный взгляд, Гром предпринимает попытку продолжить штурм, для пущей убедительности выбора этого компромисса, старательно втягивая щеки. Сверху падает довольный вздох и даже пальцы сжимавшие запястье в какой-то момент начинают против шерсти поглаживать руку. А потом фаланга наконец по напором проникает вовнутрь и аккуратно подстриженные ногти снова вписываются в кожу. – П-подожди – чего именно ждать Смирнов не объясняет, только весь отклоняется чуть назад по-кошачьи дугой выгнув спину. Ждать у Кости не получается, он вообще в засадных действиях никогда не был хорош. Поэтому соскочить не дает, наоборот снизу первого пальца потихоньку сует второй и в стороны их разводит, чтобы расслабить мышцы хорошенько. Только вдобавок мысль свою недавнюю развивать в голове начинает. Черт его знает, может Смирнов с этими его модными замашками следит и за тем что в трусах, и Гром с его предложениями тут вообще не при чем. Костя сам тоже первые двадцать лет жизни ничего об этих своих наклонностях знать не хотел. Так чего удивляться, что кто-то продержался подольше? А тут закон сняли, пошутил там, здесь лишнего сболтнул, вот ситуация до логического завершения и докатилась. Значит надо как-то по-человечней, думает Костя. Потом, чувствуя солоноватый привкус смазки на языке, едва ли не хнычет от этого вывода – Юру хочется взять сразу всего, а не выкраивать аккуратненько по кусочку. – Если ты на пальцах так течешь, дальше что будет? – вопрос повисает в воздухе вместе с гортанным стоном Смирнова. Он бы, может, и ответил бы, да сам не знает. Искренне недоумевая уже от того, что происходит сейчас. От Костиных пальцев внутри ему становилось одновременно странно и блядски приятно. А еще, помимо физических ощущений, было все всем какое-то граничащее с психологизмом, чувство принадлежности. Вот в этом Костины пальцы и рот были упоительно хороши. Так что Юре, честно говоря, “что будет” ужасно хотелось проверить. Руки со стены на плечи и вот теперь, когда Гром отвлекает до сих пор при помощи рта, но все-таки чуть иначе, щеки начинают краснеть. Секунду назад все было в рамках приличий. Чертов минет -- это приятно, ни для кого это не секрет. А то насколько хороша мужская похвала вкупе с распирающим внутри ощущением предстояло не только прочувствовать, но и научиться жить с этим. Юра запрокидывает голову назад. чтобы не дать Грому это вспыхнувшее красным чувство стыда увидеть и сам же чувствует как ядовитая эмоция пылающими пятнами спускается на шею и грудь. – Хор-рошо – глухое и рваное предлагается Грому самостоятельно истрактовать: это констатация факта или приглашение к дальнейшим действиям, может и то и другое разом. На бедро приказным тоном давит рука и Юра тотчас же оседает, будто у него на подкорке всегда был записан этот алгоритм из команд, просто пользоваться не доводилось. Лицо Кости, теперь прямо перед глазами, выглядит каким-то особенно живым: ноздри от дыхания широко раздуваются, взгляд то и дело скачет туда-сюда, напрягаются прожилки на шее, так будто он что-то сказать собирается, но никак не может собраться. Надо быть слепым, чтобы счесть это некрасивым, а Смирнов все еще был в очках. Поэтому видел Костю он, возможно, даже слишком хорошо. Героический образ, которому позавидовали бы древние греки, с узкими расщелинами шрамов на груди, огибающими их темными волосами, говорил с ним вздохами и взглядами, не используя слов. Темные брови дугами приподнялись вверх предвкушающе, когда Юра прижался плотнее. Забинтованная рука рывком хватила за пояс и тут же, точно получив еще один ожог от раскалившей кожи, одернулась назад. “Помоги мне” читалось морзянкой в мимических морщинах, изгибах тела, но вслух так и не было произнесено. Костя соответствовал своему образу слишком точно – ну где вы видели героев, которым нужна помощь с тем, чтоб штаны стянуть? Они одним взглядом обезоруживают бандитов и делают белокурым барышням детей, а тут такая осечка получается. От мысли этой уголки губ как-то сами тянутся вверх и, довольствуясь положением, Юра прижимается к паху еще сильней. Челюсть у Кости крепко сжимается и жевательные мышцы буграми выступают на лице. Смирнов ждет, собирается даже вслух сказать, мол, Костик, ты только скажи. Но действовать сам Гром начинает раньше, вынимая ставшие уже привычными пальцы и пробираясь в сторону ширинки штанов рукой. Юра все-таки привстает, чувствуя как ощущение предвкушения мешается со странным чувством досады. А потом твердый и горячий член упирается между ягодиц и становится совершенно не до этого вот всего. Воздух кажется горячим до невозможности сделать вдох. И в стремлении эту панику обуздать, он за спину руку заводит, обхватывая пальцами член в кольцо. Лучше от этого становится не сильно, разве что Косте, который со вздохом толкается вперед в сжатый кулак. – Хватит извиваться – пальцы крепко вцепляются в бедро, тянут обратно вниз, от чего дыхание становится поверхностным и неровным. Юра думает, что Костя мог бы быть по-сообразительней и сказать что-нибудь другое. Что-то в духе того, что детям в кабинете зубного говорят. Как комарик укусит? Головка упирается, давит и на комарика это не похоже совсем. Приходится убеждать себя самому, что с пальцами было приятно а так, видимо, еще лучше будет. Ну занимаются же этим люди? Впрочем люди вообще много чем занимаются, Юра встречал и таких кто ножиком межде пальцев тычет на спор и таких кто на ринге без правил выступает. Ничего лучше Костя так и не говорит, только в какой-то момент губами прижимается к шее и, отпустив бедро, рукой обнимает спину. Наверное это даже лучше, чем что-то сказать. По крайней мере бояться становится странно, когда происходящее перестает напоминать перепалку и драку. Юра и сам расцепляет пальцы, только двумя придерживая член в вертикальном положении, чтобы уткнувшись носом в копну темных волос, попробовать сесть как надо. Выходит это с трудом, почти сразу как входит головка в поясницу стреляет режущей болью и все его существо, рефлекторно, пытается соскочить. Обманчивые объятья становятся крепче. Не настолько, чтобы не вырваться вовсе, но так чтобы упреждая панику удержать. – Костя, больно – претензия вырывается как-то сама собой. Уж слишком хорошо начиналось, чтобы это спускать все на тормозах. Гром же явно знает как надо, вот пускай и делает так. – Так бывает, когда даешь ложные показания – теплый смешок в шею щекоткой расползается по коже и на какую-то долю секунды даже тянущее ощущение боли отступать начинает, несмотря на то, что Костя наперекор всему продолжает толкаться вперед. Только вот стоит напрячь извилины, чтобы этот смешок домыслить, как снова неприятно колет и рвет. Думать больше не получается. У Юры собой напрашивается вывод, что это все-таки не его. Он его оглашает почти мгновенно, упираясь обеими ладонями Грому в грудь: – Х-хватит, все. Костя думает, перегнул. Мог как минимум другой момент подобрать, для занятия воспитанием. И признательное, тоже, мог бы не выбивать: у следствия улик достаточно, сотрудничать не обязательно. – Расслабься. Минута и все пройдет – тыльную сторону руки прикладывает к щеке. Надо бы за подбородок схватить и в глаза смотреть заставить, да по другому больно. Так тоже вроде ничего выходит: обида во взгляде тает, сменяясь нежной такой синевой, точно колокольчики на клумбах возле участка. Костя гладит ребром ладони вниз по спине, ощущая физически, как Смирнов наконец начинает сжиматься чуть меньше. – Все? – спрашивает даже. Юра, сделав свои выводы по поводу Грома, пользуется этой ситуацией, выдвигая свои требования прямо: – Нет, еще поцелуй. Услышав это Костя, так широко улыбается, что даже больно становится, от треснувшей коросты на губе. Со всеми бы было так просто! Спрашиваешь и получаешь ответ. И дальше по указаниям: чуть вытянуть шею, рукой отодвинуть волосы от лица, поцеловать мокро и тут же толкнуться глубже, чувствуя чужое дыхание, сердцебиением и жар разом всем телом своим. Жарко и тесно. Неправдоподобно хорошо, где-то за границей быстрых подростковых перепихов, и от супружеского секса при выключенном свете тоже категорически далеко. Разом и красиво так, что слепит глаза, и оглядываться по сторонам в опаске не надо. Смотри, целуй, руками трогай. “Рукой” – мысленно исправляется Кося, шипя от забывчивого касания. Этот резкий рывок его, будто запускает механизм домино: Юра, как ошпаренный, тоже дергается в сторону, открывает невозможные свои глаза и с секунду фокусируется взглядом. Думает. Костя думать ему явно мешает, совершая короткие, в силу положения, но ритмичные толчки. По лицу, вздохам, напряжению мышц на груди и шеи, прямо видно как каждый раз сбивается мысль. Сначала вылетает: – Да… – явно оборвавшееся на середине, спавшими волосами на лицо и съехавшими ниже приличного очками. Юра моргает долго и как-то преувеличенно по-кошачьи, поднимая руку к лицу. Костя еще раз толкается и в комнате раздается звонкое “клац” – так перстень на пальце пьется о металлический ободок на переносице, в очередной раз обрывая, начавшую зарождаться мысль. Грому хочется повторить это еще раз, а может даже несколько десятков раз, пока у Юры из головы не вылетит окончательно то, о чем он сказать хотел. Но Костя слишком долго любуется опустившейся рукой, которая вместо того, чтобы обратно в грудь ему упереться, собой накрывает член, сжимает так что белеют костяшки – Косте парадоксально кажется, что ему теперь точно так же жмет – и потому он опаздывает на пол десятка букв и огромную пропасть между бессмыслицей и смыслом. –Да-й сюда – чужие пальцы смыкаются под локтем и Костя послушно упирает в Юрину грудь всю плоскость предплечья, наблюдая за тем как тот шиной вокруг накладывается. Перехватывается выше к запястью, по самой границе ожога, щекой прижимается к границе с другой стороны, так что дыхание от громкого вздоха колышет треугольные кончики узелка. – Так н-надежней – Костя мог бы поспорить с тем, как для безопасности его руки будет лучше, но стоило Смирнову самостоятельно двинуться, прижимая ее к себе как торжественное знамя, желание спорить растворилось само собой. Нужна ему эта рука? Черт с ней, пускай забирает. Пускай хоть трется щетиной, хоть прижимается к ребру ладони губами, только путь дальше смотрит вот так из-под полуприкрытых ресниц, пока очки от каждого движения снова ниже и ниже сползают. И как ухитряется выгнуться, что тянет не только в паху, но и плаксиво так и пугливо где-то в груди? Все это в купе складывается в зуд до такой степени невыносимый, что Костя вынужден через судорогу в бедрах, пытаться войти еще глубже, втиснуться плотней, схватиться крепче, сильнее рвануть на себя. Пока все это в секунду не теряет весь смысл – у Грома снова болит рука, иссыхается и на глазах отмерзает, вдруг отпущенная от груди и лица. Юра был прав, с ним было надежнее. Поэтому сейчас, пока он очки поправляет, Костя вынужден делать план перехват, ляпая линзы своими пальцами, чтобы отложить их к черту в сторону, на диван, и больше так не страдать чтобы. – Сломаем – вдогонку звучит, а Костя верит головой, хотя даже куда кладет толком не видит, тянется костяшками пальцев прикоснуться к лицу и сообщает: – Ты красивый – будто одно другое отменяет. То, что Юра красивый никак не помешало Косте Грому уже спустя минуту, завалив его на диван, выдавить из оправы линзу. Но этот факт, однозначно, ему мешал еще что-либо вокруг замечать. У Кости перед глазами были Юрины ноги, его кружевные носки и все это хаотично плыло по сторонам, как случается когда через пламя костра на что-нибудь смотришь. Дышать, впрочем, было точно так же горячо, так что стоило бы задуматься о демонической природе собственных чувств. Но, боги, в тот момент он был слишком далек от того, чтобы думать. Тело действовало само, следуя первозданным инстинктам, от жара по лбу на нос тек пот, капля за каплей скапливаясь у Смирнова в ложбинке на шее, пока какой-то особенно громкий и сильный вздох не отправлял их катиться ниже иссыхая где-то в районе пылающей красным груди. Следом Гром сам, таким же краснющим лбом, к груди прижался, чувствуя как закипает кровь и мышцы становятся бессильными. Его оставалось на один, может еще на другой толчок. Костя больше не опирался о диван, просто лежал верхом, придерживая Юрину ногу рукой. Член Смирнова, зажатый теперь между ними обоими ними, был совсем мягким, но навалившись вперед, чтобы вновь войти до конца, Гром вдруг понял насколько мокрым и липким все было вокруг. И от осознания этого по телу тепло короткой волной прошло, стукнулось о черепную коробку и с хриплым выдохом покатилось назад рикошетом. Прошла секунда прежде чем осознал себя, лежащим на мужчине верхом, и ополоумевшим взглядом смотряжим на размеренно вздымающуюся грудную клетку. Костя не чувствовал свою руку, которая была у Юры под спиной и силы в ногах не чувствовал, чтобы встать. Максимум – перекатиться, проснувшись боком между Смирновым и спинкой его дивана, слыша как тихо похрустывают очки. – Говорил, сломаем – послышалось сверху какое-то отрешенное. И Костя запрокинул голову, чтобы углядеть хотя бы подбородок, хотя бы какой-то кусочек лица, озадаченно спрашивая: – Тебе хоть понравилось? На секунду в квартире повисла гробовая тишина. Так что Гром успел всерьез в своей адекватности усомниться. Может надо было правда послушать, когда Юра нет говорил? А потом тишину эту раскрасил тихий, но чуть манерный смешок: – Даже очки почти не жалко. – Починим – Костя улыбнулся желтоватому потолку, закидывая руку на обнаженное и все еще чуть влажное от пота бедро. Он забыл, что ему не то что очки чинить, у него домой до дня рождения сына времени дойти не осталось.