До последнего вздоха

Серкан не курил с колледжа, но сейчас, будь под рукой пачка сигарет, он не задумываясь, выкурил бы парочку, одну за одной, глубоко затягиваясь и выдыхая ужас вперемешку с едким серым дымом. Энгин, если бы он оказался рядом, шутливо бы ткнул его в плечо со словами «старик, всё будет хорошо, главное — все живы-здоровы».  Но он знал — этот тупой оптимизм не для него. Ничего уже не будет хорошо. По крайней мере, не у него.  По самой дурацкой в мире причине он не может быть с любимой женщиной. Он ни в чём не виноват, но гранитная плита тайны, под которой остались их отношения, похоронила и любые надежды на счастье. Что, если жизнь разведёт их в разные концы света? Был ли он готов к такому расставанию, в котором не было варианта подглядывать за ней через стену, которую Эда возвела между ними?  Что, если кого-то из них не станет? Сегодняшний день напомнил ему, как хрупка человеческая жизнь, и как он, оказывается, трепетно относится к этому факту, когда дело касается Эды. Что он делал бы, если бы потерял её по-настоящему навсегда? От этой мысли его снова затошнило. Прямо сегодня. Одним днём он мог лишиться самого важного.  Паника владела им с первой секунды осознания, что она пропала, и до её пробуждения в ближайшей больнице, но окончательно справиться с чувствами ему всё ещё не удавалось. Он услышал, как Эда возмущённо протопала из комнаты на кухню, уже переодетая в просторный свитшот и штаны, которые Серкан ей выдал.  Находиться с ней в той самой комнате, где совсем недавно они провели самую счастливую ночь и лучшее утро его жизни, было отдельной пыткой. Когда он, наконец, обрёл смысл существования, познал любовь — отчаянную, нежную, глубокую, — всё это в одночасье у него отняли.   Эда стояла перед ним, недовольно жестикулируя, а он всё ещё не мог сосредоточиться на её словах и на реальности, с трудом выплывая из густого тумана воспоминаний и сожалений. — Ты оглох, Серкан?  — Что? Повтори, пожалуйста, я не слышал. — Как удобно! Какой избирательный у тебя слух! Серкан уже даже снова привык к колкостям и упрёкам с её стороны, иногда пытаясь парировать, но сегодня у него не было на это сил. Более того, он был даже рад тому, что Эда уже такая активная и понемногу отходит от своей травмы. Он вздохнул, избегая её взгляда. — У меня был отвратительный день, извини. Я правда не слышал.  — Дай-ка угадаю! Всё из-за меня, да? Если бы не я со своим сотрясением, ты был бы уже дома и спокойно работал? А я разве просила тебя тащить меня сюда?  Серкан прикрыл глаза. Это бесполезно, строить какой-либо диалог с ней сейчас. Эда тем временем сбавила тон. — Что-то с твоим папой? С мамой?  Он устало помотал головой. — Да что случилось?! Случилось…  Его вновь окатило ледяной волной ужаса, когда он вспомнил её бледную, лежащую на дне ямы без сознания. — Что случилось, Эда? Ты спрашиваешь меня, что случилось?! — он почти орал, теперь уже глядя в её глаза. — Девушка, которую я люблю, чуть не разбилась на машине о скалы, а потом упала и получила чёртово сотрясение своей глупой головы! Два раза за один грёбаный день, Эда!  Выдыхая последние слова своей эмоциональной реплики, он понял — перегнул палку. Сейчас она устроит скандал, а ей как раз нельзя нервничать и напрягаться.  Эда пока лишь смотрела исподлобья.  — Что ты сказал? — Извини. Это был перебор. Ты не глупая. — Он потёр лоб ладонью, мысленно проклиная себя за эти излишние эмоции. — Не это, Серкан. Ты сказал — девушка, которую ты любишь. Не в первый раз робот бездумно выбалтывает то, что должно быть зашифровано, запаролено с особой тщательностью и погребено в глубинах операционных систем. Наивно было думать, что он сможет непоколебимо делать вид, что ничего не произошло. Решение, казавшееся единственно верным ещё сегодня утром, виделось теперь почти бредовым. — Сказал. — И? Вот эта вот девушка, она с нами в одной комнате?  Серкан уставился на неё немигающим взглядом. — Издеваешься? — Нет, я просто пытаюсь понять, как общаться с людьми с биполярным расстройством. Может, это тебя надо было у врача проверить? — Эда, пожалуйста… Она хаотично измеряла шагами комнату, пока он сидел неподвижно и думал, как заставить её успокоиться. — Ты три дня назад сказал мне «закончилось». Ты сказал, что не любишь меня!  — Во-первых, я никогда не говорил, что не люблю тебя.  Серкан не узнавал свой собственный тихий голос. — Ты бросил меня! Сказал, что работа важнее! — Именно поэтому нам надо поговорить. Дожидаясь, пока она нервно опустится на диван, скрестив руки и стараясь выдержать максимально возможное расстояние, он испытал такой прилив нежности и благодарности, что едва не бросился к ней, опуская всё объяснение, что задолжал.  Она жива, цела, рядом. О чём ещё можно мечтать? Разве только о том, чтобы обнять её так крепко, чтобы она почувствовала и поняла всё без слов. Чтобы узнала, как дорога ему.  — Я схожу с ума, Эда. Который день я играю холодного и расчётливого Серкана, который не любит тебя, а ночью… Ночью я не могу спать, вспоминая, что между нами было, и как я не смог это сберечь. Мне не хватает тебя. Не просто не хватает, нет. Я будто вдохнуть не могу. Не хочу ничего без тебя. Нет смысла. Эда не смотрела на него. — Когда ты исчезла сегодня и я не мог найти тебя, мне было так страшно. Всё стало неважно. Поругались, расстались, что я наговорил тебе — всё это глупости. Самое главное было найти тебя живой.  Она молчала. — Ты же знаешь, прекрасно знаешь, что я люблю тебя. Всегда знала. Убедить тебя в обратном было непросто, да и не получилось. А я любил тебя… всегда любил… Даже когда несправедливо обвинил и прогнал. Даже когда кричал и срывался. Любил тебя до дрожи и всё равно делал больно. Вот такая моя любовь, Эда — ядовитая, несчастливая. Ты заслуживаешь того, кто будет любить тебя лучше.  — Замолчи. Сейчас же замолчи! — она почти кричала, но это было гораздо лучше звенящей тишины. — Ты ничего не знаешь, совсем ничего! Не знаешь, как тепло и спокойно мне было в твоих объятиях!  Не знаешь, что я чувствовала, когда ты целовал меня! Ничего ты не знаешь! Как в мире переставали существовать проблемы, когда ты брал меня за руку! Она всё ещё любила его. Маленькая искорка надежды, о которой ещё утром не могло быть и речи.  Он с трудом подавил в себе порыв сжать её ладонь. Вряд ли сейчас это поможет от всех её проблем.  — Если ты выслушаешь меня и попробуешь понять, я обещаю тебе, что мы больше не проведём ни одного дня и ночи порознь.  Он выложил всё от начала до конца — как вернулся домой после их ночи здесь и узнал от отца о родителях Эды. Как решил ничего не говорить и мучался, нося эту тайну в себе, срываясь на неё. Как, наконец, решился всё рассказать, но услышал их разговор с Джерен и понял, что не может стать ежедневным напоминанием о самом большом её горе.  Серкан старался не смотреть, как она плачет, закрыв лицо ладонями, но жалость разрывала его на куски. Руки дрожали от желания обнять её, но он чувствовал себя таким недостойным, что не мог даже попытаться коснуться её. — Все эти дни я скучал, безумно, бесконечно, отчаянно… Ждал утра, чтобы увидеть тебя на работе, получить хотя бы твой презрительный взгляд, хоть немного твоего внимания, посмотреть на тебя издалека. Снова и снова вспоминать каждое прикосновение. Мечтать о том, чтобы прижать тебя покрепче и почувствовать твой запах. Как я скучал, любимая. Я так боюсь потерять тебя. Прости меня, если сможешь. Мокрое от слёз лицо бесконечно любимой и так больно раненной им же девушки пытливо смотрело карими глазами.  — А ты простил бы на моём месте? — Мне кажется, я простил бы тебе что угодно. Я слишком сильно люблю тебя.  Они сидели молча ещё несколько минут, прежде чем Эда ушла в спальню и велела не ходить за ней. Серкан не выдержал и десяти минут в неведении, нерешительно последовав за ней. Он сходил с ума от неизвестности, от иррационального страха за её состояние — просто не мог позволить себе не видеть её. Эда не спала, а просто тихо плакала, свернувшись на краю кровати.  Всё, чего ему хотелось — забрать её страдания, облегчить боль, но он не знал, как это сделать. Он сел на пол спиной к кровати. Её всхлипы становились реже и тише, и Серкан испугался, что она может уснуть. Он хотел было обернуться, когда вдруг почувствовал прикосновение пальцев на своей щеке. Эда протянула руку с кровати и погладила его по лицу.  Это ощущалось как любовь. Любовь, прощение, принятие.  Он потерся щекой о её ладонь и поцеловал её. Ему так не хватало прикосновений Эды, что он почти дрожал сегодня, пока вёл её к машине от врача, а она не помнила, что они расстались, и крепко стискивала его руку.  Эда отняла руку, кровать скрипнула — она встала. Он зажмурился. Сейчас она попросит отвезти её домой и больше никогда не беспокоить её. Немногим хуже, чем было до. Почему-то она подошла к нему. А после — села за ним, обнимая сзади. Серкан чувствовал её холодный нос у основания шеи. Эда прижималась теснее, обвивая его широкую грудь, и он выдохнул, обхватив её кисти ладонями.  — Как же мне не хватало тебя. Какой я дурак. Ничего в этом мире не имеет значения, только ты. Я должен был сразу прийти к тебе и всё рассказать. Я люблю тебя… я так люблю тебя, Эда.  Парадоксально, но его грудная клетка, стиснутая её руками, будто наконец начала получать кислород, которого так не хватало все эти дни.  — Я знаю. Я помогу тебе сделать вдох. Но ты пообещал — ни одного дня больше.  — Ни секунды, любимая.