Меченый

Аонунг поджимал уши, тихо шипел и фыркал почти по-звериному, когда его косу у самого основания грубо сжимали и стягивали чужие пальцы, властно уводя с рифового пляжа. Ох, как сильно он хотел бы развернуться и вдарить в наглую полосатую морду лесного на’ви, но не мог. Все нутро требовало выпустить норов и указать уводящему его парню на его место. Но каждый раз, когда синие пальцы, так жестко показывающие свое господство, периодически расслаблялись, будто давали шанс водному освободить свою косу, и проходили в ласковом поглаживании по куру, Аонунг чувствовал дрожь. Она зарождалась в месте выхода нервов из черепной коробки, проходила мурашками вдоль позвоночника, и хвост, напоминающий плавник, тут же дергался, ударяя шедшего рядом по ногам, а голубые уши навострялись, когда слышали чужой короткий и тихий смех. Что примечательно — всегда беззлобный. Даже успокаивающий и зарождающий много тепла в груди Аонунга. И это бесило больше всего. Нетейам просто невыносим! Когда они оказались так далеко от побережья, что растущие деревья начисто заглушили шум тихо плескавшейся воды (вместе с голосами их воркующих родственников), косу Аонунга отпустили, и тот, наконец, смог свободно развернуться к лесному, отвратительному и от того еще более прекрасному, нахальному на’ви. — Зачем? — чуть ли не прорычал принц меткаинов, пыша непониманием и злобой в синее лицо. — Выражайся точнее, — янтарные глаза блестели, сияли и беззвучно смеялись, наблюдая, как Аонунг не может справиться со своим праведным гневом, продолжая тяжело дышать и периодически фыркать. Ему нравилось, как забавно сморщивается этот плоский голубой нос — как бы не пытался собеседник выглядеть угрожающим, у него это не получалось, хотя он был выше, сильнее и мощнее Нетейама. — Если твой брат… — Аонунг не закончил фразу, крепко сжав челюсти и поджав губы, его уши сложились назад. — Если он… — Он вновь запнулся, сердито зажмурился и сделал глубокий вдох, а потом открыл глаза, и Нетейам успел увидеть, как третье веко на миг задержалось на их влажной поверхности. — До обручения он и сметь не может, чтобы… Ты и сам понял, — наконец, выдавил из себя меткаинец. — Им сейчас больше, чем было нам, — напомнил Нетейам, подходя совсем близко. Хоть он и заметно вырос, ему пришлось привстать на носки, чтобы обнять Аонунга за плечи и мягко поцеловать в сердито сморщенную переносицу. Она незамедлительно разгладилась. В такие моменты первенец Салли был сам на себя не похож, во всех его движениях и действиях сквозила несвойственная для таронью нежность. Раньше Нетейаму не приходилось подтягиваться, но за полтора года принц меткаинов стал больше походить на своего отца, заметно вытянувшись и прибавив в мышечной массе. Из-за этого забавно было наблюдать, как Ронал продолжает давать ему подзатыльники, хотя он уже чуть ли не выше ее, или наоборот, награждать материнским поцелуем его лоб с той лишь разницей, что она требовательно притягивает его к себе за щеки вместо того, чтобы самой встать на цыпочки, но ласково и с той теплотой, которую может дарить только мать. — От этого не легче, — уже спокойней ответил Аонунг, укладывая свои широкие ладони на тонкую талию Нетейама, в который раз подумав, какой же он хрупкий. Точнее кажется таким, поскольку он уже успел не раз доказать, что даже после того ужасного ранения от небесных людей он так же крепок, ловок, гибок и потрясающе изворотлив, каким Аонунгу никогда не быть из-за особенностей морского племени. Недооценить Нетейама, значит, подписать себе смертный приговор. — Цирея никогда не делала опрометчивых поступков, — серьезно ответил тот, его хвост плавно пришел в движение. — Ты должен доверять ей. — Ты так говоришь, потому что засранец, претендующий быть отцом ее детей, твой брат, — Аонунг хмыкнул, и его волнистые волосы, словно повторяющие изгибы неспокойной морской воды, приятно приласкали прикоснувшуюся к ним синюю ладонь. — Я так говорю, потому что она доверяет тебе, — Нетейам, испытывая нарастающее восхищение, вновь пригладил чужие длинные локоны. От них отдавало морской прохладой и свежестью. Густые и в меру жесткие, они слово требовали прикоснуться к себе, и в такие моменты уединения старший сын Салли с готовностью выполнял эти требования. — А ведь ты тоже не обручен, — со снисходительной усмешкой закончил он, наблюдая в прекрасных голубых глазах постыдное замешательство. Широкий хвост меткаинца нервно дернулся. — Это другое, — упрямо фыркнул Аонунг, тем не менее наслаждаясь тем, как Нетейам вновь и вновь зарывается пальцами в его гриву, пускай и скрученную в пучок на затылке, но достаточно отросшую, чтобы ниспадать ниже его широких плеч. — Значит, я не могу к тебе прикасаться, — с легкой грустью произнес Нетейам и опустил руки. Его нос неторопливо принюхался, с долей ностальгии улавливая знакомые лесные ароматы, которые значительно перебивали запахи, принесенные с недалеких берегов и рифов. Но чувствовать среди этого разнообразия незабываемый привкус Аонунга было самым приятным и ценным. Рифовые на’ви за ненадобностью чуять добычу в воде были лишены острого обоняния, и вряд ли сын Тоновари предполагал, что бывший принц оматикайя любит принюхиваться не потому, что ему нравится морской воздух или благоухание цветущих водорослей. А потому, что его собственный запах, очень любимый для Нетейама, умеет порой подсказывать лесному, что Аонунг пытается скрыть за маской невозмутимости. — Ты же несерьезно? — Аонунг был растерян и сбит с толку. Его нерушимая непоколебимость дала звучную трещину, когда он понял, чем могут грозить его слова. — Я просто следую твоим словам, — ответил Нетейам и увидел, как сильно склонился меткаинец, чтобы оказаться ниже своего избранника, и в покорном жесте, поджав уши, уткнулся головой ему под подбородок, будто палулукан, провинившийся перед своей самкой, даже не зная, что в точности копирует отца, который просит прощения за что-то у Ронал или требует ласки. — Забудь, — очень тихо пробурчал Аонунг, немного воспряв духом, когда его голову и плечи обняли, а о макушку нежно потерлись щекой. — Просто я… волнуюсь, — произнес он последнюю фразу так, словно это было чем-то постыдным. — Ты старший брат, ты должен волноваться, — подтвердил Нетейам. — Но также ты должен уважать личные границы. — Ты прям, как моя матушка! — то ли с возмущением, то ли с восторгом выдохнул Аонунг в длинную синюю шею и осторожно поцеловал ее основание под плетенным ожерельем (теперь включающего в себя не только привычные бусины, но и мелкие ракушки), еще не до конца уверенный, что заслужил прощение за свое напыщенное поведение, но уже привычно проявляя амбиции. Нетейам тихо рассмеялся, из-за чего рифовый на’ви, который так кичился своей стойкостью и грозностью, почувствовал дрожь в коленях. Приятно зашелестели бусины в косичках, когда сын Салли выпрямился, рассыпав заплетенные волосы по плечам. — Не здесь, — он уверенно отошел от ластившегося к нему Аонунга, уже сам неторопливо, но хаотично размахивая хвостом за своей спиной — верный признак сдерживаемого возбуждения. Будущий оло’эйктан послушно последовал за Нетейамом, снова слушая, как активно и жадно втягивает воздух его кошачий нос. А потом внезапно крепко ухватил синее запястье, из-за чего лесной чуть не завалился назад, резко лишившись возможности сделать следующий шаг. Он вопрошающе посмотрел в большие голубые глаза остановившего его Аонунга. Тот несколько мгновений наблюдал, как искрится золото под длинными ресницами, а потом вышел вперед, мягко потянув Нетейама за ладонь рядом с собой. И в тот момент, когда Нетейам понял, куда его ведут, его пальцы крепко сжались. *** — Ты оказался прав, — раздался приятный девичий шепот в один из все еще навостренных синих ушей, и горячее дыхание защекотало мокрую кожу. — Нетейам никому не позволил бы покрыть себя, — буднично подтвердил Ло’ак — для на’ви такие темы не считались чем-то постыдным. Перед глазами все еще стоял озлобленный брат Циреи, идущий к нему с явно недобрыми намерениями, пока ему навстречу не вышел вынырнувший из воды Нетейам. Он помогал собирать рачков в местных охотничьих угодьях. Аонунг, решивший, что Ло’ак покушается на честь сестры, грозно оскалился. Он даже издал тихий рычащий звук, стоило Нетейаму ухватить его за основание косы и потащить в сторону от берега, как нашкодившего котенка. Но поразительно послушно позволил увести себя, будто не был заносчивым и самоуверенным сыном вождя. Произошедшее заняло максимум пять минут времени, но ярко прояснило отношения между этими на’ви. Включая то, кто кому подчинялся. Первое уже давно не было секретом среди лесных на’ви в рифовом племени, но в дела молодых никто не лез, позволяя самостоятельно набираться опыта и решительности, чтобы прийти к Эйве. Даже цахик меткаинов, ожидаемо знавшая все, лишь делилась советами с сыном, хотя по началу в ее поведении ощущалось знатное недовольство. И ее можно было понять — наследник, связавший свою жизнь с мужчиной, не сможет продолжить род. Только если не будет просить у Эйвы благословления, чтобы спариться не со своей парой. А вот второе оказалось для Циреи новостью, но она хорошо знала своего брата, поэтому вспышка удивления быстро сошла на нет, уступив место сестринской радости — она знала, что только тому, кому повезло быть возлюбленным Аонунга, можно было так властно с ним обходиться, поскольку характером и некоторым поведением он пошел в отца. Цирея, ласково пройдясь хвостом по ногам Ло’ака, вернулась к работе. Парень почувствовал, как в груди что-то екнуло, расплылось теплом внутри, чтобы неожиданно скрутиться в приятный узел внизу живота. Он стыдливо поджал уши и поспешил окунуться в воду, думая о том, как эта девушка сильно на него влияет. Легко, играючи и… возбуждающе. Детские, наивные желания обнять, нежно прикоснуться и просто зарыться носом в ее умопомрачительно пахнущие волосы сменились чем-то более серьезным и неприемлемым. Особенно после того, когда Ло’ак понял, что чует слишком много братского запаха на Аонунге, да и его волосы не всегда скрывали подозрительные отметины на шее, которые обновлялись все чаще. Осознание того, что сын вождя позволяет Нетейаму задирать ему хвост, вызвало странную смесь эмоций. От непонятной ревности и злости до радости и гордости. А еще привычное обращение «младший братик» теперь заиграло для него новыми красками. Словно насмешка. Ло’ак настолько погрузился в свои мысли и чувства, что проморгал момент, когда зубчатые клешни особенно воинственного морского жителя больно вцепились ему в руку. *** Ронал выглядела довольной, когда к полудню покусанный рачками Ло’ак принес в деревню полную корзину с уловом, и даже ухом не повела, когда ее дочь затащила вмиг смутившегося парня в их семейный маруи. Сын Салли только успел почтительно согнуться в легком поклоне и приложить руку ко лбу в приветствии, как его уже провели внутрь и усадили на циновку. Сзади остался тихий перестук мелких ракушек потревоженной плетенной ширмы. Нежная девичья ладонь аккуратно притянула пятипалую кисть ближе, и к мелким, рваным порезам (Ло’ак мстительно предвкушал ужин с рагу из рачков) осторожно-изучающе прикоснулись голубые пальцы. Цирея вздохнула. — Прости. Ло’ак с нескрываемым удивлением воззрился на девушку. — За что? — Из-за меня ты был неосторожен, — ответила она, смущенно отводя взгляд, пододвинула к себе круглую корзину, привычным жестом сдвинула соломенную крышку. — Мне нравится, когда ты пахнешь так вкусно рядом со мной, — это было сказано так тихо, что парню пришлось навострить уши. Его хвост, тихо зашуршав, с некоторой нервозностью заелозил по циновке, Ло’ак воровато оглянулся на вход в маруи, но Ронал там уже не было. Либо она ушла самолично отнести улов к кострам, либо, умудренная жизнью, оставила молодых для спокойного приватного разговора. И это почему-то смутило больше всего, будто она знала, на кого претендовала ее дочь. — Я вкусно пахну? — глупо переспросил лесной на’ви, наблюдая, как несколько разных сушенных трав и листьев отправились в рот девушки. Та молча кивнула и принялась старательно пережевывать, пропитывать слюной, смешивать в однородную массу. — Да, — проронила Цирея после того, как сплюнула целебную мазь в маленькую глиняную плошку, и сглотнула остатки. — Это трудно объяснить… Но когда я прикасаюсь к тебе, воздух вокруг тебя становится сладким. Ло’ак застыл. Во времени. В пространстве. Словно сама планета остановила свой ход, максимально растягивая момент и заставляя парня краснеть, казалось, целую вечность. Его желтые глаза, не переставая двигаться, прощупали взглядом каждую милую деталь в девичьем личике, каждое пятнышко, пока не остановились на глазах, чей взгляд был опущен вниз, скрываясь за черными ресницами. А потом Цирея, мазнув пальцами по зелено-коричневой массе, немного пахнущему чем-то горьким и мятным одновременно, начала мягко втирать ее в ранки. Защипало неожиданно сильно, и Ло’ак беззвучно зашипел, поджав уши. Он не обратил внимания, как грудь девушки начала втягивать воздух глубоко и медленно, а ее очаровательный носик с удовольствием просмаковал первые порции. — Я должна была обработать это, — сказала Цирея, и в ее голосе вдруг послышалось что-то новое. Игривое, немного томное и жаркое. Она сильно повзрослела с их первой встречи. Парень шумно вдохнул и чуть не поперхнулся, когда его нос уловил в воздухе аромат девушки. Сильнее, чем раньше, он внезапно заполнил весь маруи, заставил воздух потяжелеть и защекотал ноздри сладкими феромонами. Ло’ак слишком ярко представил, как розовый язычок возлюбленной осторожно проходится по рваным порезам, обеззараживает своей слюной и очищает от возможного загрязнения. Он понял, почему она не стала этого делать. Следующие несколько минут прошли в молчании, пока Цирея заботливо накладывала на пощипанные клешнями рачков пальцы повязку, сделанную из упругого и пористого нутра ленточных водорослей. Было слышно только, как хвосты неспокойно шуршат по плетеному полу, да активно и шумно дышат кошачьи носы. — До ужина еще много времени, — осторожно начал Ло’ак, когда ласковые пальцы, закончив с повязкой, уже привычно сжали его мизинцы. Сильно и почти собственнически. Похоже, Цирее нравилась эта его особенность, это уродство, этот брак… — Приглашаешь прогуляться? — она со свойственной ей нежностью тесно прижалась щекой к его пятипалой ладони, устремив взгляд на лицо ее обладателя. Ло’ак с трудом сглотнул, во рту стало слишком сухо. — Поплавать, — уточнил он и посмотрел в эти большие, блестящие глаза. Мягкая голубизна затягивала и топила в теплом омуте. *** Илу чувствовали настроение седоков, они резвились и кружили друг вокруг друга, то гоняя наперегонки, то ласково подпихивали друг друга. Выныривая на поверхность, они позволяли на’ви спокойно прикоснуться друг к другу, приобнять, по-кошачьи потереться, а потом игриво ныряли вновь, давая потокам воды временно разделить их, из-за чего предвкушение новой возможности оказаться близко становилось только слаще. Ло’ак не совсем понимал, что происходит. Он чувствовал волнение, странное и будоражащее все его естество, пока собственное сердце, вопреки всем знаниям и тренировкам, билось так, словно хотело израсходовать весь запас воздуха в одно мгновение. А еще он испытывал радость, почти всеобъемлющую, заставляющую не чувствовать ноющие следы от клешней воинствующих рачков. Она гнала вперед за вторым илу, постоянно подающим свой стрекочущий голос, за наездницей, которая любила одарить его счастливой улыбкой и блеском своих прекрасных голубых глаз. Ло’ак думал, что это будет отрезвляющая, успокаивающая его разум морская прогулка. Как же он ошибался. Цирея сама прыгнула в его объятья, когда они отпустили илу и вышли на скалистый берег, и он ощутил на своих губах легкий поцелуй. Ло’ак ответил мягко и осторожно, сжимая вдруг дрожащими руками плечи девушки, что было для него слишком странно — не в первый раз их губы ласкали друг друга. А потом как-то незаметно поцелуй стал глубже, и парня бросило в жар, внизу живота вновь стало нарастать напряжение. Ло’ак в ужасе отпустил девушку и слегка отстранился. — Ты не должен этого стесняться, — миролюбиво проговорила Цирея, прижавшись к парню всем свои телом, и тот ощутил, как ее сердце бьется так же неугомонно и жарко. Воздух вокруг пах возмутительно вкусно. — Ты часто так делаешь, — улыбнувшись, заметила девушка, и Ло’ак прекратил морщить нос, безудержно и жадно наслаждаясь ее ароматом. — Я могу зайти слишком далеко, — с тревогой признался он, чувствуя, как собственный хвост возбужденно извивается за спиной. Взгляд прекрасных глаз, казалось, стал еще нежнее. Цирея отлипла от горячего, подрагивающего тела и положила свои ласковые руки на порозовевшие даже сквозь естественную синеву щеки. — Я жду, — мягко прошелестела она, и Ло’ак вздрогнул от того, как провокационно это прозвучало. Цирея очень сильно повзрослела с их первой встречи. Воздух сгустился, и дышать стало тяжелее, а потом разум услужливо отступил, позволяя инстинктам руководить им свободно и необузданно. Бардак в мыслях и чувствах вдруг перестал быть таким гнетущим. Ло’ак, все еще мелко подрагивая, толи от возбуждения, толи от волнения, наклонился, нашел поцелуем девичьи губы и тихо застонал, не в силах сдержаться, когда чужая ладошка прижалась к его животу, чтобы спуститься ниже и нырнуть ловкими пальчиками под кожаные нити, удерживающие набедренную повязку. Само это прикосновение, пускай легкое, но неприлично интимное и такое близкое к его сладко ноющей плоти, окончательно убедило Ло’ака в правильности происходящего. Он автоматически опустился вниз, утягивая за собой дочь вождя, и, стараясь не пускать в ход зубы, с жадностью голодного палулукана набросился на ее шею и плечи, без передышки целуя и прикусывая мокрую кожу. Цирея, удобно устроившись на его коленях, тихо заурчала, даже не замечая этого. Она с нежностью принялась тереться щекой о его голову, инстинктивно помечая, как свою собственность, втирая свой запах усердно и надолго, как когда-то мать Ло’ака делала с его отцом. Она не показывала этого, но она нервничала, даже немного боялась, но была уверена в своем выборе, всем сердцем желала близости с лесным парнем, который выгодно отличался от ее племени не только внешностью, но и характером. Меткаинцы в основном задиристые, дерзкие, они чтят законы племени и волю Эйвы, но их самоуверенность не знает границ. С Ло’аком было легко общаться, рядом с ним было спокойно, он никогда не лез в драки лишь для того, чтобы доказать свое превосходство над кем-то. Он либо защищал, либо защищался. Сама Эйва ниспослала ей этого на’ви, который сейчас жарко и приятно ласкал губами ее кожу. Она могла чувствовать все его пальцы, ласково скользнувшие с ее плеч на талию, и ей осталось только в предвкушении дрожать, когда они с нарастающей уверенностью легли на ее поясницу, заставляя рефлекторно выгнуться и поднять хвост, не только приглашая стать ее первым, но и помогая Ло’аку нащупать все завязки, удерживающие набедренную повязку. Крепления ослабли, позволяя одежде спасть и с неслышным шелестом соскользнуть на скалистый берег. Ло’ак будто пришел в себя и замер, чувствуя, как собственное сердце пытается сломать его ребра, а между ног уже болезненно горит и требует свободы. Подавив животный порыв опустить Цирею на камни и прижать сверху, он нежно обнял ее и уткнулся лицом в основание шеи, стараясь успокоиться, но дыхание оставалось таким же частым и тяжелым. — Ло’ак? — О, Эйва, как ее голос может быть таким ласковым? — Все хорошо? Он кивнул, все еще прижимаясь носом к ее коже, и ощутил на своих волосах успокаивающее прикосновение ее ладони. — Пойдем в воду, — прошептала Цирея, и Ло’ак будто вспомнил, что она — дочь цахик, которая годами впитывала учения матери. Она знает намного больше его, даже не имея опыта. А потом Цирея встала, оставив соскользнувшую повязку, искусно вышитую и украшенную перламутром, лежать на камнях, и Ло’ак тут же неконтролируемо подался вперед, обняв ладонями девичьи бедра. На’ви тихо охнула, когда к ее животу прижались теплые губы — парень поцеловал осторожно, медленно, чтобы немного времени спустя жарко выдохнуть и спуститься с поцелуем уже ниже. Еще ближе к тому месту, куда он не посмел бросить взгляд, но жаждал увидеть и прикоснуться. Его ноздри затрепетали, улавливая неведомый доселе аромат. Тонкий, немного терпкий, вкусный и будоражащий в сто крат сильнее, чем воздух, перенасыщенный феромонами их возбужденных тел. Цирея склонилась, с трепетом поцеловала его горячий, будто в лихорадке, лоб, и заставила подняться одним простым прикосновением к его щекам. Ло’ак с трудом встал на ослабшие вдруг ноги. Его руки позорно запутались в собственной набедренной повязке, а потом лесной вновь застыл — его взгляд прошелся по всем своим (лишним) пальцам, а внутри вдруг стремительно похолодело и ухнуло в пустоту. Ло’ак, как и все в свое время, изучал себя. Без лишней пошлости, но именно это многое открыло ему. Включая то, что его член отличается от братского. Он это знал, потому что Нетейам был для него не просто близким родственником, но и источником информации в этом мире. Он всегда подсказывал, рассказывал и объяснял то, что Ло’ак боялся спросить у отца или матери. С тех пор, младший сын больше не трогал себя, не желая лишний раз видеть свое уродство и там. Но сейчас это может увидеть (и увидит) Цирея. Если ее заинтересованность к нему и заставила ее отнестись благожелательно к лишним пальцам, то вряд ли она будет относиться к нему по прежнему, когда узнает, что, как мужчина, он тоже представляет собой брак. Основание его хвоста мягко сжали, и он инстинктивно задрался кверху, продолжая нервно и даже испуганно размахиваться во все стороны. Чужие руки уверенно расслабили завязки, намотанные вокруг неспокойного придатка. Ткань, болезненно сдерживающая возбуждение, свободно спала, и Ло’ак, напрягшись, посмотрел в прекрасное девичье лицо. Вместо ожидаемого разочарования или омерзения он увидел восторженный блеск в голубых, сияющих глазах, и его сердце подпрыгнуло к самому горлу. — Можно? Ло’ак даже не сразу понял, что услышал. Он сглотнул несуществующую слюну, кивнул. И вздрогнул, чуть не достигнув пика сразу же, когда к налитой кровью и уже болезненно ноющей плоти ласково-изучающе прижались голубые пальцы. Они прошлись по крепкому, гладкому стволу, лишенного привычных рельефных особенностей чистокровных на’ви, до основания и обратно, к непривычно крупной головке, уже блестевшей от излишков естественной смазки. Парень поджал губы, стараясь не издать ни звука, но его довольное мычание все равно донеслось до навострившихся ушей Циреи. Она улыбнулась такой искренней, теплой улыбкой, что Ло’ак почувствовал, как накатившие угрюмые думы и чувства растворяются в ней, как растет бесконечное доверие. И невыносимое желание утихомирить обжигающий его нутро голод единственным предназначенным для этого способом. Цирея посмотрела в его потемневшие от жажды сблизиться глаза и, крепко обхватив своей ладонью его кисть, повела к морю, спокойная снаружи, но внутри трепещущая и жаждущая. Для рифового племени спариться в первый раз лучше всего было в воде. Она охлаждала, поддерживала и смягчала естественную грубость самцов, познающих свою природу, благодаря чему их нетерпеливая резкость не была для самок проблемой. Цирея не сомневалась, что ее избранник, будучи воспитан в других условиях, не будет действовать больно, но скалистый берег с резкими гранями был бы ужасным ложем. Окунувшись по грудь рядом с испещрёнными водой каменными валунами, Цирея развернулась к шумно дышащему лесному на’ви. Его хвост даже под водой продолжал бесконтрольно шевелиться и мягко задевать ее ноги. — Здесь, — девушка на миг обняла пятипалую ладонь Ло’ака и решительно опустила под воду. Прикоснулась его пальцами к низу своего подтянутого живота, чтобы мгновением спустя неторопливо скользнуть чуть дальше, чуть глубже, и тихо заурчала, когда чувствительный, сплошь усыпанный нервными окончаниями бугорок пустил сладкую дрожь по телу. — Цирея… — сипло выдохнул Ло’ак, бросив всякие попытки дышать спокойно. Кровь, слово жидкий металл, сжигала изнутри, гонимая лихорадочным биением сердца, а собственная рука ощущала пьянящий, влажный жар. Вместо ответа — довольное мычание, тоненькое, сладко переходящее в давно сдерживаемый стон, когда свободные от повязки подушечки его пальцев скользко приласкали зону удовольствия. Ло’ак начал действовать старательно, хорошо чувствуя горячую шелковистость автоматически подавшейся навстречу девушки. Цирея, почти потеряв опору из-за обмякших ног, прижалась к парню, из-за чего тот ощутил, как неистово колотится ее сердечко. Ее жаркое дыхание коснулось его кожи и обернулось нежным, благодарным поцелуем, когда он продолжил доводить ее до высшей точки. Никогда бы она не подумала, что чужие пальцы могут быть такими приятными. Цирея почти потеряла способность нормально думать, бесконтрольно то вжимаясь грудью в крепко стоявшего на своих ногах Ло’ака, то в безудержном порыве отдаляясь и умудряясь взбаламучивать воду неугомонно извивающимся хвостом. Ее губы шевелились, издавая едва сдерживаемые постанывания или что-то шептавшие в одно из мальчишеских ушей, которые то навострялись, будто стремясь впитать в себя все, что слышат, то прижимались к голове, будто в стыдливом смущении. Чтобы не сорваться с места дальше от берега, Ло’ак сделал пару шагов к торчащей из воды скале и несильно прижал тающую в его руках девушку к ее жесткой поверхности. Она вскрикнула, неожиданно сильно задрожала, и он почувствовал, с какой силой ее пальцы вцепились в его плечи. Цирея смежила веки, закусив губу, а потом ее тело расслабилось. Спустя немного времени ее ресницы затрепетали, в больших открывшихся голубых глазах Ло’ак увидел собственное отражение. — Ты как? — тихо прохрипел он, чувствуя дикий восторг от произошедшего. Его нос неустанно смаковал воздух, замечательно густо пропитанный девичьим ароматом. — Потрясающе, — выдохнула Цирея и мягко закинула одну ногу на его бедра. Ло’ак вдохнул и не смог заставить свои легкие работать, когда ощутил, как его каменная плоть упирается туда, где секунду назад были его пальцы. — Цирея… — Я более чем готова, — промурлыкала она, пуская по его спине россыпь мурашек. Они спустились ниже, с волнительным предвкушением скопились в паху, и чуть не заставили вжаться бедрами в горячее нутро. Цирея опустила руку меж их тел, еще раз пригладила подрагивающий и готовый к действию член, после чего направила его ко входу в свое лоно. И зашипела с примесью удовольствия и легкой боли, когда полосатые бедра порывисто толкнулись. Она сразу ощутила, как восхитительно горячо и плавно ее заполняют. Раздвигают и давят, чуть не заставив вновь сгореть в обжигающем урагане удовольствия. Мимолётный дискомфорт потонул в этих приятных чувствах. Ло’ак издал что-то среднее между стоном и рычанием. Томительная ранее сладость будто вспыхнула, когда плоть со всего маху потерлась о жаркую, шелковистую, влажную тугость. В жгучем желании ощутить это снова, он инстинктивно двинул бедрами назад и снова толкнулся, выбив из судорожно обнимающей его плечи девушки возбуждающий стон. Этот голос, одобряющий и подсказывающий, что Ло’ак все делает правильно, заставил его затрепетать от эмоций, которые парень сейчас просто не смог четко разделить. Лютый восторг и восхищение, доверие, бесконечная благодарность и почти невыносимое чувство любви с животным вожделением, все смешалось во что-то непередаваемое и скручивающее внутренности в сжигающий тело жар. А потом Ло’ак подхватил голубые бедра, почувствовал, как чужие ноги требовательно сжались вокруг его талии, и ласковые руки крепко обняли его за плечи. Цирея сама нашла его губы, наградила поцелуями его лицо и вновь прижалась щекой к его голове в волнительном и приятном ожидании. Ее возлюбленный не заставил себя ждать, начиная двигаться. Ло’ак хотел бы быть аккуратным, осторожным и нежным, но не смог. Он принялся вторгаться жадно, тяжело дыша, хрипя и издавая животные рычащие звуки. К его голове продолжали прижиматься и тереться, вздрагивать всем телом и сладко постанывать, периодически и почти больно сжимая горячие сине-полосатые бока ногами. Неустанно шевелящиеся остроконечные уши парня пытались уловить хоть один намек на боль в прекрасном голосе девушки, но либо Цирея хорошо маскировала ее, либо ей и правда было хорошо. Так же невообразимо и непередаваемо, как и ему. Он чуть не потерял голову, когда его нос, громко фыркая и пыхтя, начал чуять в воздухе что-то новое, но знакомое и вселяющее смутную тревогу. Он ощущал мощное биение их сердец, не только содрогающих их грудь, но и пульсируя там, где их тела слились почти во едино. Приятно, сладко и удивительно правильно. Его губы принялись без передышки ласкать шею и плечи рифовой на’ви, стараясь подарить чувство комфорта. Неугомонное желание пустить в ход зубы нещадно гасилось каждый раз, стоило клыкам прижаться к доверчиво открытой шее. В культуре на’ви спариваться до вступления в брак не возбранялось, но только в обрученной паре сплетали косы, делая связь на всю жизнь. И сейчас Ло’ак необычайно страстно желал цахейлу с Циреей. Не ради усиленного удовольствия, а ради того, чтобы быть ближе, чем может это позволить простая физическая связь. Чтобы знать, как она себя чувствует? Что она чувствует? Знает ли, что ради нее он готов бороться? Не только с опасностью, таившейся на глубинах вод, не только с небесными людьми, грозящими погубить их мир, но и со всеми на’ви, кто посягнется на нее, или кому она будет обещана. Ритм стал рваным, несдержанным, и несколько мгновений спустя Цирея выгнулась, насколько это позволяло ее положение, и издала сладкий стон, тихий, как море, но такой же глубокий. Когда живот напрягся и с последним нетерпеливым толчком Ло’ак окунулся в огненный ураган, почти невыносимо приятно сжигавший все нутро, он тоже не смог сдержать свой голос. Его руки крепко обняли девушку, прижали к себе, пока неукротимая дрожь удовольствия невероятной сладостью прокатилась по телу. Они замерли в таком положении на довольно продолжительное время, пока тяжело дышащие легкие старательно насыщали их тела воздухом. Цирея привычно прижалась щекой к его волосам и медленно, с необычайной нежностью потерлась щекой. Ло’ак подумал, что по прибытии в Ава’атлу Аонунг точно постарается его убить, спасибо специфическому маркирующему запаху — Нетейам объяснил, что только при спаривании их тела выделяют этот секрет, чтобы пометить партнера и дать другим информацию о его «несвободности», как выразился отец, когда сам разговаривал со своим повзрослевшим первенцем. Тогда Ло’ак, отчаянно краснея, пожалел, что начал сыпать брата вопросами, почему сын оло’эйктана пропах им, но сейчас только с готовностью подставлялся под ластящуюся Цирею и негромко с удовлетворением урчал, просто наслаждаясь тем, что он теперь меченный ею. Он вынырнул из умиротворенного оцепенения, когда его лениво размахивающий в воде хвост наткнулся на илу. Животное, проплывавшее совсем рядом, игриво захлопало верхними ластами по воде и застрекотало, будто хотело о чем-то предупредить, не опасном, но важном. Ло’ак слегка повернул голову, чтобы бросить взгляд на светило планеты, все еще чувствуя, как часто пульсирует там, внутри, непроизвольно сжимается и массирует, мягко и приятно. До затмения осталось недолго, и парень понял, что они пропустили обед (раненные пальцы остались неотомщенными). Очень странное и удивительное ощущение — ему казалось, что они наслаждались друг другом не так долго. — Люблю тебя, — едва слышно, но довольно промурлыкала Цирея, когда почувствовала, что ее отпускают и освобождают от замечательно давящего изнутри члена. Ее уши несколько раз поменяли свое положение, пока она, слегка шипя и морщась, вставала на ноги. Ло’ак встревожено навострил уши и получил ласковый поцелуй в щеку. Настолько невинный и контрастирующий с произошедшим жест, что парень чуть не растворился от щемящего чувства нежности к Цирее. — Люблю, — хрипло повторил он, ощущая это всем своим существом, так сильно и всеобъемлюще, что, казалось, ничего иного он чувствовать больше не может. Она только улыбнулась, как всегда, лучезарно и бесконечно тепло. Ло’ак склонился, чтобы нырнуть одной рукой ей под колени, и со всей осторожностью поднял девушку на руки. Цирея с готовностью обняла его за шею и расслабленно положила голову ему на плечо. Вдохнула глубоко, с наслаждением смакуя его запах, и ее неторопливо понесли к берегу, где лежали их набедренные повязки. *** Возвращаясь в деревню, Ло’ак пару раз остановился, чтобы дать девушке время избавиться от признаков их тесной близости, и красные разводы, стремительно тающие в мягких потоках воды, встревожили парня не на шутку — теперь он знал, что чуял его нос, когда он вжимал Цирею в скалу. Ло’ак с нарастающей злостью на самого себя приобнял любимую за талию и под щебечущий голос илу, которого вел рядом с питомцем девушки, мягко прижал к себе. Тут же почувствовал на свой щеке успокаивающий поцелуй, после чего Цирея положила голову ему на плечо. Обратный путь занял больше времени, поскольку отпускать девушку Ло’ак не собирался, и илу плыли рядом друг с другом гораздо медленнее, чем по отдельности. Поэтому они приплыли в Ава’атлу только тогда, когда ночное небо усыпали нескончаемые звезды. Первое, что бросилось в глаза — горели костры, хотя время ужина уже прошло. Обычно такое бывает, когда на’ви празднует примечательное событие в племени, но что именно могло произойти, чтобы жители деревни в такое время покинули свои маруи вместо того, чтобы погрузиться в сон? Глаза на тайну открыла Цирея: — Он все-таки сделал это! — радостно воскликнула она и засмеялась. Так мелодично и искренне, что Ло’ак сам не заметил, как уголки его губ поползли вверх. — Мой медлительный братец, наконец-то, сделал это! — Девушка отлипла от парня и устремилась к деревне. — Ло’ак, быстрее! Тот не сразу понял, что Цирея имела ввиду, а потом, когда увидел в толпе Аонунга, властно и даже горделиво прижимающего к себе Нетейама (который с непривычки от такого всестороннего внимания будто старался врасти в могучую фигуру будущего вождя, и только его хвост безудержно хлестал непоколебимого рифового на’ви по ногам), сообразил, что Эйва позволила этим двоим быть вместе. Ло’ак со счастливой улыбкой поспешил вслед за Циреей.