Не помогает

По пустому коридору эхом раздается звон ключей, что громко ударяются друг о друга, пока Кайзер от скуки крутит их между пальцев, безучастно оглядывая полупустые стены. Университет, безусловно, полон талантливых студентов — раз уж украшают скучный бетон их картины, а не какого-нибудь Уотерхауса или ещё известных и не очень прерафаэлитов, трагичных экспрессионистов и прочих, которые, однако, окажутся интереснее взгляду, чем абстракции юных художников. Хотя это вообще ни разу не связано с присущими заведению факультетами, поэтому Мишель на кривые мазки особого внимания не обращает и молодые таланты решает не комментировать. Зевая, вставляет ключ и поворачивает, но с удивлением отмечает, что дверь уже открыта — мысленно перебирает в голове всевозможных посетителей и преподавателей, что могут отлынивать от работы среди бела дня — и неважно совсем, что делает она сейчас именно это. Оправдывается вежливостью и солидарностью, мол, четырнадцатое февраля, мало кто заинтересован в учёбе в такой день, мало кто придёт, а ещё меньше тех, кто сосредоточатся на занятии, а не мысли о скорейшей встрече с любимой валентинкой. Кайзер, однако, думает о том же, хотя и никто, кроме заунывной Несс ей такого не предлагал; Исаги заведомо гонит прочь и не стесняет себя в открытых унижениях и оскорблениях, на что в ответ получает то же, и ничего у них не выходит. Остаётся лишь он. Тот, кто ещё с самого утра стёр ей помаду — она долго красила тремя разными, между прочим! — и не извинился, зато с привычной золотой улыбкой посмеялся, похвалил сегодняшний выбор одежды и отдал букет из пионов всей секции красных оттенков, потому что: «Розы — банально! А синих не бывает». Мишель, конечно, ни ему, ни себе не признается, что столь милый жест она все-таки оценила. Даже на кафедре поставила! Там, к сожалению, кроме фиалок в убогих горшках и унылых фикусов, нет чего-то стоящего, у чего можно забрать что-нибудь, хоть слегка напоминающее вазу, потому она беззастенчиво похвасталась подарком и поставила красоваться у окна, отодвигая зелёные растения подальше. На вопросы «кто» и «когда» ответила хитрой ухмылкой и поспешила на первую пару, оставляя старых и недовольных своим браком женщин возмущаться между собой, дескать, негоже это на работе романы крутить! Не дай боже ещё и со студентом! К счастью, действительно не с ним. Ни один из тех второ-, третьекурсников её не стоит, даже взгляда, и уж тем более ответной улыбки или флирта. Набор европейских стандартов красоты — голубоглазые атлеты-блондины с выбритой щетиной, белой кожей, да и только. Стоит ли вообще вспоминать о их попытках привлечь внимание молодой преподавательницы своими ущербными подкатами с первой ссылки в гугле по запросу «Как соблазнить девушку за пять минут»? А надо ли упоминать, что, несмотря на многочисленные приглашения на ужин в «роскошный ресторан», никто из них на самом деле не потянет даже третьи от её хотелок, не удовлетворит ни единого запроса или потребности? Поэтому, очевидно, она предпочтёт мурлыкающего комплименты итальянца. Возможно, не таких вычурных или распространённых, зато со всем его сердцем и нескончаемым добродушием, сколько бы истерик она не закатывала и сколько бы раз не отказывала. Не только ему, впрочем. Себе, оказывается, тоже. Мишель не удивится, если и сейчас застанет его за столом на месте Йоичи, потому что он часто приходит ему «помогать», как будто и на своей кафедре проблем мало. А может, действительно мало, раз с охотной улыбкой каждый раз приходит сюда и донимает Кайзер одним своим молчаливым присутствием, отвлекая любым своим действием — будь то касание тонкими пальцами клавиш или покачивание тёмных кудрей. Она готова поклясться, что хватит одного его томного вздоха, чтобы ей захотелось разбить ему лицо и впиться зубами в бледные губы. Но отрицает, разумеется, никаких к нему чувств не питает, что вы! Клевета, не более. Дверь, наконец, открывается с вялым скрипом, комната жадно втягивает холод коридора. Соврала — удивляется, на самом деле застав его там, читающим задумчиво — хотя, все-таки скучающе — какие-то бумаги с мелким шрифтом. Он замечает её сразу, однако взгляд переводит лениво и медленно, но, узнав, тут же оживляется, и лицо освещает слепящая улыбка, от которой у Мишель непривычно учащается пульс. Тем не менее, с обычным своим высокомерием закрывает дверь и проходит ко столу, притворяясь, что не замечает чужого присутствия, что она одна здесь и никто её не видит. Отмечает быстро, что не так красиво поставленный утром букет теперь лежит на столе, рядом со стулом, где она обычно сидит, а чуть правее — чашка со слегка остывшим чаем. Кайзер снова поражается тому, как просто Лоренцо предугадывает её действия, но внимания опять не оказывает, являя собой саму госпожу апатию, а-ля, не интересно вовсе, и хер её добьёшься. Однако Дон, как никто лучше, прекрасно чувствует эту грань между притворством и настоящим. И знает, что сейчас она точно играет. Он отхлебывает из собственной кружки, наблюдая за каждым движением бёдер и груди, висящего на плечах пиджака и закатанных рукавах, отмечая далеко не худые, хрупкие и стереотипно «женские» руки. Наоборот, смеет предположить, что она исправно посещает зал, да с бóльшим энтузиазмом, чем проводит лекции или бесстыдно их пропускает, сидя на кафедре и подслушивая неинтересные сплетни. — Что, никто так и не признался в глубочайшей любви в такой значимый день? — наконец заговаривает Лоренцо, подняв глаза к её лицу, задерживаясь несколько незначительных секунд на губах со стертой помадой. Ему льстит, что именно он на то повлиял. Что именно он поприветствовал её так. — Кроме Несс с убогим шоколадом пока никто, — Кайзер щурится, заглядывая в свою кружку, и не ясно, от подозрений касательно содержимого или упоминания приставучей Алекс. И прежде, чем мужчина успеет возмутиться, она несколько презрительным тоном добавляет. — Ну и ты, конечно. Дон тихо посмеивается, и кабинет снова погружается в тишину, в которой растворяется и звук клавиш, и тиканье настенных часов. Однако, раз уж заняться все равно больше нечем, она беззастенчиво пялит на Лоренцо, попутно снимая пиджак и очки с головы, которые, в общем-то, не более, чем дополнение к имиджу. К чаю она, все-таки, притрагивается, хотя остывший не очень-то и вкусный. И Лоренцо абсолютно точно видит, каким взглядом она прожигает его расстёгнутые, как у неё, верхние пуговицы рубашки — однако в помещении едва температура выше пятнадцати! — видит, как она осматривает его длинные пальцы и непроизвольно краснеет. Она встаёт и закрывает окно, ссылаясь на холод, но это гребанное напряжение можно резать ножом, тем, что лежит в шкафчике, которым Кайзер часто режет тортики в празднование очередного дня рождения или чьего-то повышения, хотя не то, чтобы ей действительно было не плевать. Исаги каждый раз бесстыдно зовёт её лицемерной за это, а она беззастенчиво шлёт его нахуй. И не удивительно, что их взаимоотношения нельзя назвать даже рабочей вежливостью. Наверно, увидь Дон их взаимодействия расхохотался бы вслух. Впрочем, что тут гадать? Он ведь видел уже, на более серьёзных, реальных праздниках, по событию которых кафедры обязательно устраивали празднование, а говоря более простым и честным языком — попойку, где, по правде, трезвым оставался только святой Йоичи, который и до туалета доведёт, и волосы подержит. А самих Лоренцо и Кайзер к тому моменту, как правило, уже и след простыл, и на следующий день они уверенно делают вид, что не проснулись с утра в одной постели обнажёнными. Хотя тот же Йоичи уже определённо догадался по одним только незавязанным галстукам и стертым Кайзеровским стрелкам, ведь, что-что, а она и в апокалипсис их накрасит. Они встречаются взглядами совершенно случайно, но хватает лишь похотливой искры в глазах Мишель, чтобы Дон все смекнул и показательно отодвинул бумаги с ноутбуком. Он скрещивает руки на груди и насмешливо поднимает бровь, а Кайзер снова разыгрывает невинную карту, смотря на очень интересное пальто Исаги, который сейчас добросовестно проводит лекцию, в то время как Мишель умирает от скуки из-за двух окон. Конечно, первое она заняла «разговором» с Несс, и ей сейчас очень любопытно, как та оправдалась за опоздание, но это далеко не самое важное. Самое важное сидит через два стула. Смотрит на неё, читает мысли и усмехается, заставляя позорно краснеть и смущаться, как влюблённую в учителя школьницу. А Лоренцо не смотрит, он буквально прожигает дыру в её лице, пока та не оборачивается, а затем и расплывается в многозначительной ухмылке, на которую Мишель отвечает негромким матом. Он испепеляет её взглядом, и Мишель хватает одного только быстрого мазка глазами по углу ключиц и части мускулистой груди, чтобы внутри поднялся знакомый жар — такой ненавистный и такой желанный. Такой, каким выглядит сам Дон — горячий и страстный, при этом сводящий с ума своим странным, фриковым поведением, от которого Мишель раздражается и течёт. Лоренцо достаточно лишь ослабить галстук и расстегнуть пару пуговиц, может, закатать рукава для пущей уверенности, и вуаля, его бледная кожа и тугие мышцы единственное, что занимает черепную коробку и от чего не может Кайзер оторваться. Невыносимо, мучительно глядеть на его хитрую ухмылку и постукивающие по дереву стола пальцы — такие, что не оставляют места воображению, такие длинные и изящные, будто у грёбанного пианиста — совершенно очевидно, что все её существо выдает развращенные мысли и фантазии на лицо. Ощущение, что на лбу написано, причём достаточно подробно, чтобы смутить, но Кайзер сейчас абсолютно плевать. Возможно, он не такой атлетичный, как те озабоченные второкурсники, не такой загадочный, как Исаги, не такой податливый и послушный, как приставучая Несс, и не подходит под стандарты. Но, честно, Мишель слала их всех — к чёрту Йоичи, к чёрту Алекс, тупоголовых спортсменов и смазливых актеров, местных знаменитостей и прочий сброд, нахуй самолюбов с завышенным эго и подобных идиотов, нахуй всех, сбежавших со своего гниющего гетто. Нахуй все правила и деловой этикет, она по глазам видит, что Лоренцо тоже все равно, что он тоже хочет. И тогда тем более похуй, что скажет Исаги или кто-либо другой. Две секунды, чтобы дойти. Две секунды, чтобы окончательно тронуться умом. — Кто-нибудь зайдёт, — предупреждает вяло Лоренцо, впрочем, не сопротивляясь её сильным ладоням на плечах, которыми она легко разворачивает его кресло к себе. Кайзер ловит его случайный взгляд на своей груди, и там же почему-то теплеет. Но виду, конечно, не подаёт, хотя съязвить хочется. — Да пошли они нахуй, — лаконично и просто. Дон довольно улыбается, и Мишель оттягивает его голову за волосы назад. Ей кажется, что его бледная кожа даже светится под влиянием снегопада за окном; жадно смотрит на шею и медленно перекатывающийся кадык, сглатывает сама, но очень уверенно притворяется, что сердце не трепещет от одного лишь вида, что не чувствует никакого жара между ног, а от внезапных прикосновений к своей талии — тем более. И хотя рациональное мышление подсказывает, что нет сейчас толка играть недотрогу, она все равно привычно хмурится. Сдался же ей этот образ стервозной суки. — Как пожелаешь, — шепчет Дон в самые губы, когда широкие ладони медленно перемещаются на поясницу, затем — ниже и прямо под брюки. — Amore mio. О, его акцент сведёт её в могилу. Если не уже. Кайзер целует жестко и нетерпеливо, трясущимися руками пытается расстегнуть пуговицы чужой рубашки, но больше это похоже на попытку их оторвать, и не то чтобы она даже после почти удавшейся попытки станет аккуратнее — Дон предупреждающе кусает её губу и резко сжимает ягодицы, вслушиваясь в томный вздох с превеликим удовольствием. Мишель почти видит, как нарастает его эрекция. Это чертово помешательство, это наравне с зависимостью — желание слышать тяжёлое дыхание и мягкий итальянский, иногда вперемешку с немецким, но даже столь грубый язык с его уст звучит чрезмерно ласково и сладко — аж зубы сводит. Как от тех конфет Несс, которые, хотя она и не пробовала, выглядели до омерзения приторными, ибо иначе Алекс не может — Мишель ненавидит её тупое пристрастие и готова этот же шоколад ей в глотку запихать. И, видать, все снова на лице написано. Однако Лоренцо, как всегда, чувствуя где-то на невидимых проводах её души, самыми кончиками пальцев касаясь и понимая тут же, умело вытягивает из нежеланных воспоминаний, и Кайзер охотно льнет к чужой груди своей, к чужим губам своими. Так, как будто в нём заключен воздух, так, как будто это жизненно важно, как будто это больше, и смысл имеет глубже — так, чтобы Дон ощущал все ею испытываемые чувства и эмоции, в путанице которых едва ли сама Мишель разберётся. И, должно быть, это правильно. Дон встаёт и прижимает её к столу так же быстро, как она пару мгновений назад подошла к нему, так же внезапно усаживает на стол и стягивает идеально выглаженные брюки, — иногда ему кажется, что Мишель слишком озабочена внешним видом, но из соображений личной безопасности молчит — как она недавно посмотрела на него и буквально заставила подчиниться своим прихотям. Не то, чтобы он был против, конечно. А вот Кайзер проклянет себя ещё тысячу раз и пообещает забыть страстное мгновение, заколоть этот гроб и похоронить за пределами памяти, закопать и ни в коем случае не вспоминать, словно под страхом смерти. Но черт-то, личный посланник ада, на подкорке смеётся и глумится, знает, что это лишь грязное притворство, как знает и она сама, что это не более, чем дешёвая ложь, которую раскусит даже беззубый младенец. Ладони тянутся к шее, полосят розовым по бледной коже с помощью ногтей, но тот ничуть не отстраняется, наоборот — легко скользит рукой по животу и ниже, касается ее через белье, а после звякает своей пряжкой ремня. Мишель мокро целует в уголок губ, и ей почти что хочется, чтобы остатки помады отпечатались там же — чтобы все те первокурсницы, которые, на удивление, пускают слюни на Лоренцо, а не на Йоичи, увидели, что он занят. Она не собственница, нет, ни в коем разе, максимум — чуть-чуть. Просто сейчас действительно хочется. Дон слишком осторожен и нежен, слишком много думает о партнёре и едва не забывает о себе, за что Кайзер иногда — лишь иногда — испытывает непривычный стыд за собственную эгоистичность; но тут же забывается, стоит телам слиться воедино — ахает задушенно и мычит, почти что застенчиво спрятав лицо в изгибе твёрдого плеча. Лоренцо — другой и не похожий, местами тошнотный и раздражающий, улыбчивый и дразнящий — Мишель разобьёт ему лицо однажды, непременно, но не раньше, чем зацелует. Кайзер слегка приоткрывает глаза, хотя ресницы бликами мешают обзору, но сосредоточить взгляд удаётся: не совсем, правда. Скачет между расстегнутой рубашкой и свисающим галстуком, на непорядочно растрёпанные кудри, на порозовевшие губы и колющую щетину, к которой, вопреки всему, все равно тянет. Следит пристально за каплями пота, стекающими с мускулистой груди, и собственной становится чрезвычайно тесно в ткани лифчика. Лоренцо чересчур добр и мягок, — слишком даже, раз и сейчас, по мнению Кайзер, тупо тратит время на то, чтобы раскатать латекс по члену, когда мог бы забить и поверить ей на слово, но нет — совершенен, отличен от неё во всех чертах, кажется, полная её противоположность, и им друг до друга — как земле до небес. Но различные притягиваются, верно? Ведь всю эту химию в чистом виде не описать иначе. Тела движутся хаотично и дерганно, и совсем не ясно, от волнения это или страха быть пойманными, а может и вовсе из-за возбуждения от подобной мысли, от извращения, питаемого обоими; проделывают то же, что и раньше, но все так же, как в первый — как будто ни разу не видели друг друга нагими, как будто ни разу не делили постель и уж точно не они сегодня поприветствовали друг друга неловким поцелуем в губы. Мишель все еще надеется сохранить мнимую неприступность и безразличность, глядя на покрытую лозами руку, на ладонь, которую сжимает чужая, но с крахом проваливается, блаженно застонав в голос. Прозрачному и легкорушимому, как хрустальные фигурки в руках ребёнка, образу здесь точно не выстоять. Не тогда, когда Кайзер податливо выгибает спину навстречу, когда все тело горит от ощущения чужих рук на нём, когда хватает пересечения взглядов, синхрона дыхания и смазанного касания губ щеки, чтобы довести до исступления, чтобы заставить почти что пылать, и теперь никому из них не холодно. Спасибо, администрация, за отвратительное отопление! — глумится Мишель на мгновение. Она до боли, до крови сжимает его плечи, так, что слышен хруст ткани, но даже на это Дон любовно и нежно прижимается горячими губами к ложбинке меж грудей, тихо шипит, как только она вновь оттягивает за волосы, но явно не для того, чтобы оттолкнуть — наверно, хочет выдрать с корнем и оставить себе на память, а может — просто садистка, заботящаяся только о собственном удовлетворении. Вот только теперь, — окончательно, видимо, сдавшись — уступчиво раздвигая ноги и искусывая губы в кровь, держа равновесие только лишь посредством крепкой хватки на чужих предплечьях, весь доминантный и стервозный силуэт рушится, осыпается штукатуркой с чердака старого здания, стоит лишь услышать судорожный, восхищённый вздох, почувствовать, как дрожат пальцы, ласково поглаживающие бедро. Кайзер кажется, что она ощущает все в трехкратном размере — пульсация налитого кровью члена внутри мнится нереальной, настолько, что каждая венка чувствуется — а может, это лишь обман тела? — обман разгоряченного разума, желающего захватить все и сразу, слиться вместе каждой клеткой, коснуться веками и прижаться плотнее. Хотя, ближе некуда. Но она все равно жмётся, царапает напряжённые мышцы и стискивает сильное тело своими коленями, призывно стонет и трётся грудью об его. Лоренцо даже двигается чувственно — дерганно и быстро, но все равно так складно, так, словно вот-вот уже, возможно — слегка грубо и почти по-животному, но совсем немного; а этот грёбанный контраст между мелодичным итальянским с нежным поцелуем в шею и всепоглощающей страстью, влажным блеском в глазах и похотливой улыбкой определённо стоит запечатлеть в памяти, сохранить на сетчатке и вспоминать-вспоминать-вспоминать. Наверно, обоим в голову вдарило что-то — может, это все потепление и вышедшее солнце, а может — обоюдное помешательство, вероятно, возмущённые лекции Йоичи о том, что, вообще-то, обжиматься на работе далеко не комильфо, грязно и в целом пошло, не работают уж точно — прямо как они. А Кайзер весьма неизбирательна, чтобы воздержаться от такой же возмущенной ругани в ответ, и вот уже Лоренцо приходится оттаскивать их друг от друга, как кошку от собаки. Взрослые люди, казалось бы. Но Кайзер с Исаги и Мишель с Доном — две разные, не похожие друг на друга личности, почти и не скажешь, что все один человек. Лоренцо она, безусловно, тоже пошлёт, если понадобится, но мягче — ему хватает одного этого факта, чтобы согреться изнутри и посмотреть на стервозную коллегу под другим углом. Вплотную и сверху, например. Хочется схватить покрасневшие щеки и через разной тональности поцелуи высказать, показать все, что не вяжется словами, все, что не сможет описать поэт или художник, но Лоренцо — не тот, и не другой, зато истинно он сам во всей своей очаровательной красе. С каплями пота, стекающими по лицу, со вздутыми венами на шее и тыльной стороне ладоней, с помутневшим, но все ещё горящим взглядом, и абсолютно с обжигающим, сжигающим к чёрту все дыханием — Кайзер опасается ожогов в тех местах, куда он тычется носом и, слегка переборщив, слишком сжимает бёдра, оставляя красные отпечатки худых пальцев. Довести до оргазма оказывается куда проще, чем изначально думалось — Мишель не знает, насколько она сошла с ума, если даже после смотрит на него так же, если до сих пор обнимает и, очевидно, не планирует отстраняться, пока не оставит сильный укус прямо на кадыке — все ради этого измученного вздоха и томного блеска в глазах. Оно того стоит. И кажется это полным бредом, законченным безумием, но мысль о котором она все-таки допускает. Любовь — это, наверное, когда ни секс, ни онанизм не помогают.