Том против Джерри

Я здесь, я стою, я один в кругу порочном, Душа пуста, мир вокруг непрочный. Не усложняй же и не ищи меня. Я знаю точно, В придуманный мир я попал невольно, Теперь не хочу тебе делать больно, Но иногда ты вспоминай меня, Таким, каким был я. Токийский гуль, перевод на русский язык©

Том всё же заснул, слишком долго лежал, отодвигая своё размытое «потом» на более далёкое потом. Проснулся уже вечером, на закате, который залил комнату своим цветом, разукрасил все светлые поверхности и предметы румянцем. Очень насыщенный сегодня был закат, красно-розовый, яркий, огненный, ещё и расплавленного золота было вдоволь, его реки расчертили небо и собирались лужицами на земле. Но золота Том не видел, для этого нужно было выглянуть в окно, а он лежал и смотрел в потолок - высокий, тоже румянящийся. Окна спальни выходили точно на запад, и поблизости перед этой стороной дома не находилось никаких высоких построек, потому было так ярко, что затапливало цветом и уходящим светом. Казалось, что по-прежнему спит – не что это сон, а что именно он сам спит, его нет. Как ещё назвать состояние, в котором нет ни мыслей, ни ощущений, кроме одного – удобства, но и оно было столь блеклым, что не считалось за чувство. Тело пресытилось бессменным положением, затекло, растеклось буквально, перестав передавать в мозг тактильные и внутренние сигналы. Как будто его нет. И тебя нет. Ты сон самого себя. Том повернул голову вбок. Неподвижная сейчас, просвечивающая занавеска пропускала огненный, умирающий свет, но скрывала объекты за окном. Желудок был уже пуст, но голод ощущался настолько смазано и слабо, что не считался так же, как и совершенная мягкость постели, в которую влюбился сразу, проснувшись в первый раз и не зная ещё, где проснулся. Сон. Спит. Повернул голову обратно, вновь прилепившись взглядом к потолку. Так и лежал, наблюдая смену оттенков неба на контурах комнаты, и, когда уже властвовал синий, постепенно темнеющий цвет сумерек, задремал. И снова заснул затем. В следующий раз Том проснулся уже новым утром, в рань, лежащим на боку ближе к краю кровати. В голове было всё так же пусто, но ощущение сна прошло. Теперь это была явь. Непонятная, застывшая, но явь – вместе с холодком на вылезших из-под одеяла пальцах ноги, белым утренним светом и ноющей ломотой в затёкшей руке, на которой проспал неизвестно сколько часов. «А может, всё-таки сон? – подумал он, и сразу следом возник встречный вопрос: - А где я проснусь?». Хотелось ответить, что в доме Оскара, и действительно хотелось бы проснуться именно там. В первые три секунды хотелось. А потом вспомнил, как тот с ним обошёлся, как готов был отдать на потеху своим друзьям или вообще посторонним людям. Так даже с вещами не обращаются, не говоря уже о собаках. Хотя нет, именно так с вещами и ведут себя, с ненужными подарками, например, когда и выкинуть жалко вроде бы, и беречь нет ни желания, ни смысла. От этой болезненной, поднявшейся и распирающей грудь обиды, которая есть – разочарование, Том шумно втянул воздух. Перекатился на другой бок и распахнул от шока глаза, и спугнутое дыхание замерло в груди, потому что совсем рядом лежал безымянный мужчина. Он был обнажён по пояс, а одеяло, закрывающее ноги и бёдра, не позволяло увидеть, что на нём надеты трусы. Том подумал, что он голый. И сам тоже был голый и раскрылся вдобавок во сне, пусть и не полностью. Том подскочил, сел, прижимая к груди одеяло и во все глаза смотря на мирно спящего мужчину. Друзья так не делают, не спят в одной постели, тем более без одежды и разрешения. Да и не подходят они друг другу в качестве друзей, этот же человек – взрослый, очень-очень взрослый. Том не успел дойти логической цепочкой до предположения, какие отношения могут их связывать, если не дружеские. И не мог такое даже предположить. Путаясь в одеяле, Том замотался под ним в плед и убежал из комнаты. Забился в гостиной в угол дивана, съежившись максимально, прижав колени к груди, и только глазами метался, переходил взглядом от одной точки комнаты к другой. «Кто этот мужчина?». Этот вопрос и вчера колол, но мельком, без опаски, а потом и вовсе расслабился и забыл о нём думать, подумав, что незнакомец ушёл. Но теперь он стал важным, острым – потому что незнакомец остался, они провели ночь под одной крышей, о чём он, Том, узнал только постфактум. Для успокоения готовой разбушеваться паники Том заставил себя оторваться от дивана и пошёл по квартире, чтобы убедиться, что другой спальни нет, а значит, оправдано, что они спали вместе. Но за одной из дверей обнаружилась вторая спальня – такая же комфортная, с такой же большой, застеленной кроватью. Том растерянно стоял на пороге гостевой спальни, разглядывая её и обнимая ладонью дверную ручку. Никак не могло уложиться в голове и найти свой ответ – почему, если есть ещё одна спальня, безымянный мужчина лёг к нему? И почему не ушёл? И кто он вообще такой? Том бы подумал, что тот ему опекун, ни на какую другую роль Гарри в его понимании не подходил в силу возраста, но понимал, что у самого возраст не тот уже, совершеннолетний он, взрослый. Какой может быть опекун в девятнадцать лет? Или всё-таки может? А пересчитать свой возраст с учётом прошедших трёх лет забыл. Даже это число, девятнадцать, держал в голове только благодаря тому, что вбил его туда. Отступив назад, Том закрыл за собой дверь гостевой спальни, прикусил большой палец, второй рукой сжимая плед, чтобы не спал, думая, как быть дальше. Нужно хотя бы одеться. Так решил, не придумав ничего более масштабного и вообще ничего более, и пошёл обратно к спальне, из которой сбежал. Приоткрыв дверь, опасливо заглянул и на носочках зашёл внутрь, подкрался к шкафу и аккуратненько так, чтобы без шума, открыл его. И застыл, всё больше каменея и теряя мысли по мере того, как взгляд продвигался по нарядам на вешалках. Большая часть одежды, которую видел перед собой – красивая, аккуратная, даже на вид очень приятная на ощупь, в его понимании никак не являлась мужской, как во многом и было на самом деле. А когда дошёл до платья, висящего с правого края, окончательно уверился в том, что эти вещи принадлежат некой женщине или девушке. Мысль, выцепленная вчера из разговора с Гарри, которую ещё не обдумал, - что эта квартира принадлежит ему, перевернулась в мозгу и переродилась в начало конца. Раз вещи в шкафу женские, значит, здесь живёт женщина. Значит, он, Том, здесь не живёт. Значит, безымянный мужчина его обманул и заботился о нём, вероятно, тоже не просто так. Внутри всё похолодело и сжалось. Один раз взрослые его уже обманули, предложив помощь. Мысли – призрачные, прозрачные абсолютно, разлетались, и глаза метались вслед за ними. Том не отдавал себе отчёта в том, во что конкретно вляпался, не было в голове нужного определения, но в том, что это кошмар, был уверен. Кошмар, который, как надеялся, ещё не успел начать воплощаться в жизнь. Том нервно оглянулся к кровати, на которой всё так же мирно и беззвучно спал безымянный мужчина. А вдруг не спит на самом деле? Вдруг притворяется? А сейчас вскочит и… Том сдавленно сглотнул; руки потряхивало. Мысль о том, что безымянный мужчина плохой человек, желающий ему зла, сменилась другой, диаметрально противоположной, но такой же страшной. Что, если это он, этот мужчина, жертва? Если Джерри привёл его сюда, чтобы…? Он постарше возрастом, чем те, о ком было жутко вспоминать, но тоже, в принципе, подходил для того, чтобы пополнить страшный список. Взрослый такой мужчина. И, если взять во внимание фотографии с телефона и то, что пришёл в себя с длинными крашеными волосами и макияжем на лице, можно было допустить, что он, Том, на самом деле живёт в этой квартире, точнее Джерри жил здесь, а показавшиеся женскими вещи принадлежат Джерри. Мозг вскипел от этих мыслей, каждая из которых и по отдельности была слишком тяжёлой и между которыми нужно было сделать выбор. И предпринимать что-то в соответствии с ним. Спасаться или спасать. Или… Том обхватил голову руками, вжимая пальцы в кожу под волосами, а ладони в виски – до боли. Зажмурился что было сил, а затем распахнул глаза, поскольку ничем не поддерживаемый плед соскользнул на пол, оголив беззащитное, исковерканное тело. Уставился на безымянного спящего, который, боялся, успел проснуться. Выбор, как поступить, был сделан без обдумывания, инстинктивной вспышкой. Том подхватил плед, завязал его узлом на бёдрах, чтобы руки были свободны. Схватил из шкафа то, что более-менее не разрушало его представление о том, как он должен выглядеть. Тёмно-серые джинсы с дырками на коленях, одну из которых разодрал безбожно с треском, попав в неё впопыхах ногой. Белую майку, которая оказалась короче привычных, до пояса штанов едва доходила. И толстовку надел. И, ещё раз оглянувшись, выскользнул из спальни на поиски выхода. С трудом, тратя драгоценное время, которое отзывалось молоточками в висках, Том нашёл обувь, скрытую от глаз в специальном шкафчике. Натянул кроссовки и сбежал из квартиры. Как часто бывало, когда жил у Шулеймана, Том не воспользовался лифтом, а пошёл пешком, побежал вниз по лестнице, часто-часто перебирая ногами и рискуя переломать их, споткнувшись случайно. Но повезло, не споткнулся, вырвался на улицу и, не успев перевести дыхание, а только подняв взгляд от асфальта, замер, изумлённо, с шоком смотря на высящуюся впереди башню. До этого Том не задумывался о том, где он, в какой точке земного шара, а сейчас неожиданно, подобно окату холодной водой понял – он не там. Не в том месте, где был, где ожидал быть, хотя ничего и не ожидал, не успел. Остро и безапелляционно понял и прочувствовал каждой клеточкой – не там. Не в том времени, не в том месте. Был вырван из мира, кажущегося незыблемым, и вброшен обратно. В тот же мир, но в совершенно другую реальность, в будущее. В этот момент Том в полной мере осознал случившуюся и продолжающуюся катастрофу-трагедию под названием: «Прошли три года. Без меня». Ещё три года. Когда-то, не так давно по меркам своего сознания, заболел мечтой увидеть Эйфелеву башню, глупо и безуспешно пытаясь разглядеть её из окна своей палаты, потому что знал – она где-то там есть. Лишь мельком урвал её вид – совсем не так, как хотел, как мечтал, но не пикнул об этом, проносясь по центру Парижа в слепящей красной Феррари, не зная ещё, насколько всё больше никогда не будет как прежде. Что доведётся покинуть страну, улететь навстречу обещанному долгожданному счастью и тёплому дому, неважно, что он на севере, потом, разбившись и окоченев, вернуться, а потом – пропасть. Том словно в трансе побрёл вперёд и шёл так, пока не приблизился к башне. Вблизи она выглядела ошеломляюще огромной, высилась надо всем отливающим медью, легендарным, наверняка зазнавшимся и уставшим от внимания исполином. Только сейчас народа вокруг не было, время-то ранее совсем, нет ещё и семи. Вот она, та самая великолепная башня, как и мечтал, близко настолько, что можно потрогать. Том прошёл ещё немного вперёд, протянул руку и приложил ладонь к холодному после ночи основанию металлической конструкции. Мечта сбылась. Он стоял в самом сердце Парижа, прикасался к его главному символу, только радости от этого не испытывал совсем. Потому что не должно его быть в Париже. И нигде, такое чувство, не должно быть в этой реальности, которая убежала в будущее без него. Том отвернулся и прислонился спиной к ноге башни, окинул потерянным, тоскливым взглядом простор вокруг: часть площади, посреди которой стоял, маленький абсолютно и незаметный по сравнению с её главной достопримечательностью, уже распушившиеся листвой деревья, здания впереди, редких, спешащих куда-то прохожих в расстегнутых куртках. А ему некуда было идти, некуда спешить, и так уже обогнал себя на три года. Ещё на три. Не ощущал себя частью даже этой картины, в которую был влит, был чужеродным элементом в пейзаже, кляксой на холсте. Потому что его не должно здесь быть. Не то время. Не то место. Снова. Но теперь было по-другому. Хуже. Странно было так думать, но в первый раз было проще, проще было в центре. Там он привыкал к своей новой жизни и себе изменившемуся постепенно, там ему всё объясняли и помогали, там не нужно было думать – о тебе заботились другие. Там и тогда, в конце концов, он не понимал, насколько всё серьёзно, не понимал, что это не период такой сложный и мучительный, богатый на ужасные открытия и потери, а так отныне будет всегда. Никогда больше не будет хорошо и спокойно, счастливо, хоть надейся на то, хоть нет. А теперь понимал. Не будет больше папы, который тыл, поддержка, лучший друг и целый мир вокруг. Не будет другой семьи. Не будет друзей, хоть уже и не мечтал о них давно. Не будет дома – того самого, настоящего, в котором твои близкие, родные сердцу люди и всегда тепло, будь хоть какая буря за окном и беда в душе. Все его мечты, надежды и важные и не очень вещи, из которых складывается жизнь, его настоящее осталось в ушедшем прошлом. В далёком на самом деле прошлом, в которое ни он, ни кто-либо другой никогда не вернётся. А в настоящем «здесь и сейчас» не за что было зацепиться, не было ничего его. Даже волосы, которые изредка шевелил дыханием ласковый ветер, ненавязчиво вынуждая видеть их боковым зрением, были не его. Здесь и сейчас он был мальчиком-подростком, который, помнил, ещё совсем недавно в игрушки играл, а вдруг проснулся взрослым – ещё более взрослым, чем в прошлый раз, в ещё дальше убежавшем времени и вновь изменившихся обстоятельствах. И никого рядом, никого знакомого или просто безопасного и понятного, не к кому обратиться. Понурив голову, Том побрёл к лавке, сел на неё, так и не подняв голову, опустив её ещё ниже и смотря себе под ноги. Так хотелось с кем-нибудь поговорить, неоформленные слова, которые на самом деле вряд ли бы смог озвучить, сложить в полные предложения, тянули под сердцем, крутились в пустоте пробитой в груди дыры. Хотелось, чтобы рядом был кто-то тёплый, тот, за чью руку можно удержаться в этом свободном падении и мёртвой подвешенности и подтянуться вверх, или чья рука вытянет, что скорее. Мысли снова вернулись к Оскару, нарисовали его образ невероятно живо. Том бы ему позвонил, снова нашёл бы способ, просто знал откуда-то, что смог бы. Но он не мог. И дело не в хиленькой гордости и самоуважении, которые изредка в нём всё-таки просыпались. Дело в том, что Том думал, что нужен – потому и тянулся к нему, потому вспоминал именно о нём, когда умирал, а оказалось, что нет. Том не пытался поверить в него во время второго их сожительства, после предательства родных он в самом деле оставил все надежды на доброе и светлое, но поверил. С Оскаром всё было по-другому, Том его не боялся, доверял ему, только с ним смог расслабиться и быть собой – никудышным, неправильным и неумелым собой без мыслей, что разонравится и разочарует, что потеряет. С ним даже целоваться было почти не страшно и не противно. Точнее совсем не противно. Потому что всё было игрой, и знал, что больно не будет. И потому что это был он. Том верил ему и в него. А оказалось, что был для него даже не помесью мебели и домашней зверушки, а игрушкой-потехой, вещью без мозгов и чувств, с которой, может, что-то интересное получится. Никак Оскар к нему не относился и обошёлся с ним так же, как не случившийся друг Александер когда-то – сделал развлечением для себя и своих друзей, только более жестоко. И наверняка Оскар давным-давно забыл о его существовании, ведь это для него, Тома, прошли два дня, а для всех остальных – три года. И всё, больше никого нет и не будет, потому что Оскар был единственным, единственной стабильной и понятной опорой в постоянно рушащемся мире. И не хотелось больше никого. И ничего не хотелось. И вряд ли удастся влиться в поток жизни, которой, в принципе, нет разницы, есть он в ней или нет Том поднял глаза к голубому, ясному-ясному небу. «Папа, забери меня». Обращался к папе-Феликсу, точно так же, как взывал к нему в центре, когда ещё не знал, что того уже четыре года как нет. И, что именно ему обязан тем, что жизнь переломилась в самом своём начале, медленно поползла под откос, чтобы сорваться с обрыва в то самое свободное падение и зависнуть в подвешенности. Уже давно не было ни злости, ни ненависти к Феликсу за то, что он сделал. Том всё равно любил его глубоко внутри, любил и был привязан безусловно. Такую любовь, прививаемую с первых дней жизни вместо вкуса материнского молока, ничто не способно вытравить без следа. Том не знал, что именно имеет в виду своей просьбой. Не хотел умирать, что придало бы ей самый прямой смысл. Хотел просто, чтобы всё это закончилось. Хотел вернуться в свою параллель времени, в свой мир. «Папа…». Но не отец ему Феликс. И не ответит он уже никогда, его нет уже… Его нет уже восемь с половиной лет. У Тома глаза расширились в шоке, когда посчитал это про себя, прочувствовал. В этом году будет девять лет с тех пор, как пошёл на вечеринку в честь Дня Всех Святых. Девять лет, подумать даже страшно, невозможно поверить. А прожил из этого почти десятилетия всего два года, семь лет пропустил. Это невозможно, невыносимо осмыслить – что тебя не было в собственной жизни целых семь лет, что твоё настоящее настолько далёкое прошлое, но нет возможности это не принимать. Потому что вот ты, совсем уже взрослый, выросший без себя, и вот мир, тоже ушедший вперёд, но такой же реальный вместе с солнцем, небом, ощущением ветра и первым за девять лет апрелем – тот, который провёл в больнице, не считался, тогда не видел весну и не чувствовал. Мир, по которому неизвестно как и куда ходило твоё тело без тебя. Прервалась связь с отцом-Феликсом, которого почти почувствовал физически, столько душевной отчаянной силы вкладывал в слова к нему. Том поднялся и пересёк площадь, остановившись у самого её края, где через дорогу, которую и не заметил до этого и лишь чудом перешёл без происшествий, не смотря по сторонам, высились приметным особняком три белых здания с просторными красивыми балконами и верандами, из одного из которых вышел. Из пекарни дальше по улице тянулись такие ароматы, что хоть плачь, только сейчас понял, что голодный, почти сутки ведь прошли с прошлого завтрака, после которого ничего не было во рту. Рот мгновенно наполнился слюной от этих чарующих, влекущих за собой запахов наисвежайшей, дышащей выпечки; из только-только открывшегося кафе на углу тоже заманчиво, но не настолько ярко доносились запахи кофе и вкусностей. Но не было с собой денег, а даже если бы и были, Том не пошёл бы, не умел он так – зайти куда-то, сделать заказ, посидеть поесть в одиночестве и расплатиться, не растерявшись и не перепутав ничего. Том поднял взгляд к верхним этажам зданий, где располагалась якобы его квартира. Тянуло вернуться? Нет, ни капли, да и не посмотрел номер квартиры, убегая, понятия не имел, куда возвращаться. Взрослые должны сами решать свои проблемы, слышал не раз. Вот и решил. Том развернулся и, спрятав ладони в карманы и опустив голову, пошёл прочь, прошёл между ног башни и дальше, до противоположного конца площади, по улице до первого поворота.