Том против Джерри

…остается не знать, не смотреть и не слушать; плакать. Знать: кошмары тебя все равно и везде найдут. А спасают тебя только краски и лист бумаги. Свет включен по квартире с вечера до утра. Ты пыталась бороться - тебе не дано отваги. Ты пыталась лечиться, а доктор сказал - хандра. Рысья©

Тому пришлось позвонить Крицу и снова говорить под диктовку слова, части которых он не понимал. Несмотря на то, что Джерри просто исчез и не удосужился даже позвонить, чтобы сказать, что больше не будет тренироваться с ним, Криц согласился помочь и ничего не сказал по поводу такого вопиюще безалаберного поведения, которое считал неприемлемым. И очень скоро снова пришлось во всём внимать Джерри, чтобы разобраться, как это делается, и снять необходимую сумму наличностью. Криц сказал, что ему потребуется два дня на то, чтобы подготовить всё необходимое, и не обманул. Через два дня после первого звонка было назначено время встречи. Воспользоваться помощью Шулеймана для этой поездки Том не мог, и отправился к назначенному месту на такси, жутко нервничая от того, что вот она, ещё одна тайна, которую должен хранить ото всех, а точнее от Оскара. Поскольку он не должен был знать о тренировках по стрельбе, а Криц был прямо с ними связан, потому встреча с ним тоже должна была остаться тайной. Встречу Криц назначил у себя и вышел во двор, когда подъехало такси. Увидев этого пугающего мужчину-скалу, Том испытал одно желание – развернуться и убежать, и непременно бы убежал, если бы рядом не было Джерри. Пришлось дышать глубже и подойти, хорошо хоть, что здороваться и заговаривать самому не пришлось, Криц сразу перешёл к делу. В дом Тома Криц приглашать не стал, прямо во дворе забрал деньги и отдал ему чемоданчик, оказавшийся таким увесистым, что Том, приняв его, от неожиданности склонился, чуть не поставив его на землю. - Не спрашивай, что в нём, - остановил Джерри Тома от глупого вопроса, когда тот выпрямился и в недоумении посмотрел на чемоданчик. Том не спросил, молчал; внешне выглядел достаточно спокойным – старался, но внутри ощущал себя так, что умрёт от остановки сердца, если этот жуткий огромный мужчина сделает движение в его сторону. - Я был рад тебя видеть, - неожиданно сказал совершенно не склонный к сантиментам Криц и спросил: – Дело близится к завершению? Джерри правильно подозревал, что тренер догадывается, что он не просто так, для общего развития, а для конкретной цели учится у него «искусству наёмника». Он был не первым таким у Крица, и Криц никогда не брался судить своих учеников, которые хотели восстановить справедливость своими силами и обращались к нему за помощью в подготовке к этому. - Ты изменился, - произнёс мужчина через паузу, окинув Тома взглядом. – Правильно сделал, что срезал волосы, так куда меньше шансов, что тебе свернут шею. Распрощавшись с ним, Том вышел в калитку и поплёлся со своим грузом вперёд по улице. Не хотел ждать такси около дома Крица. Когда они сели в машину и поехали, Джерри, зная любопытную натуру Тома и его склонность не думать, что можно, а что нельзя, на всякий случай уточнил: - Не открывай чемодан до дома. Том, глядя вниз, чуть кивнул в ответ. Дома Том поднялся в спальню и, поставив чемоданчик на колени, наконец-то открыл его. В нём оказались три пистолета: для ближнего боя с удлинённым благодаря глушителю дулом, для дальней стрельбы, стреляющий винтовочного типа пулями, и крупнокалиберный монстр, внушающий ужас одним своим видом. Также внутри лежали коробочки с патронами и документы на всё оружие – шли в комплекте. Минуту Том молча смотрел на всё это и поднял к Джерри непонимающий взгляд. - Я пока не знаю, что нам подойдёт, - не слишком понятно ответил Джерри на него немой вопрос. - Я что, киллер? Зачем мне столько оружия? – Том спихнул чемоданчик на кровать и поднялся на ноги. Джерри подошёл и встал прямо перед ним, почти вплотную. - Конечно ты не киллер, - ответил, убирая Тому со лба волосы. Том дёрнул головой и спросил: - Тогда зачем? - Я не знаю, как всё будет, поэтому нам нужно разное оружие. - Что будет? – не сдаваясь, серьёзно спросил Том. – Для чего всё это? Джерри молчал, спокойно, как всегда идеально контролируя то, что выражает его лицо и взгляд, смотря в глаза Тому. Потому что на самом деле Том не хотел слышать ответ – ту правду, о которой сам догадался на днях, и сейчас и слишком рано об этом заговаривать, и момент не тот. Том и так взведён, пусть и не кричит, и если дать ему ответ, они просто потеряют время, возможно, не один день, пока он не успокоится и не смирится. Том не выдержал этой борьбы взглядами и не стал далее требовать ответов. Молчание Джерри дало крепкое ощущение, что ответ слишком страшен, и он не хотел этого слышать. Джерри был прав. Том сел обратно на кровать, не смотря на Джерри, чувствуя себя побеждённым, хотя не было боя, и раздавленным, потерянным, хотя ничего не было сказано. Не зная, куда себя деть, он взял из чемоданчика крупнокалиберный пистолет. Да, это настоящий монстр, таким можно убить, просто несильно ударив им по голове. Такие размышления-картины возникли в голове. И на долю мгновения захотелось приставить дуло к челюсти и пустить пулю, чтобы все мучения закончились, из такого монстра – это ведь будет наверняка. Но этот отчаянный порыв закованной в клетку и силки души разум даже не успел осознать, и он ушёл, словно испугавшись быть замеченным персональным надзирателем, который всё видит, всё чувствует. Джерри молчал и не сводил с него глаз всё с тем же нечитаемым выражением лица. В подтверждении того, что эта мятежная мысль ничего не значит, и он ничего не сделает, Том бросил пистолет обратно в чемоданчик. И, склонившись, уронил лицо в ладони, не зная, как дышать и быть, ломаясь изнутри какими-то острыми краями-сталактитами в мясо от отчаянного бессилия, он собственной слабости и загнанности. Он на самом деле всё понимал, понимал, к чему всё идёт, как бы ни не мог себе этого представить, как бы ни отрицал и не верил. Джерри сел рядом и обнял его, мягко прижав к себе, устроив его голову у себя на плече и гладя по волосам. Чуть раскачивался вместе с ним, укачивая, успокаивая, и не произносил ни слова. Том не сопротивлялся, спрятал лицо у него на плече и ненавидел себя за это, за то, что позволяет обнимать себя тому, кто его убивает, и не испытывает отвращения и желания немедленно вырваться. Напротив, ему было уютно в объятиях персонального проклятия, и сердце успокаивалось в оплетении его рук и от прикосновений. Ненавидел своё тело за то, что оно принимает его близость и тепло как нечто благоговейно правильное – ведь это так естественно – быть в тёплых и надёжных объятиях и чувствовать себя в них лучше, когда тебе плохо и распадаешься на куски. Все заслоны сопротивления окончательно пали после того, как он в больнице сказал своё «да»; то, что у него в голове и ещё силится противиться Джерри, больше ничего не значило. - Ты справишься с этим. Ты со всем справишься, - негромко произнёс Джерри, не отпуская своего Котёнка и не переставая гладить. Том ещё несколько минут неподвижно сидел в его объятиях и отстранился. Хмуро посмотрел на Джерри и, ничего не сказав, вышел из комнаты. Вскоре пришёл Оскар, и к приходу темноты Том наконец-то отошёл от событий утра и дня и смог нормально общаться с ним и смотреть на него, а не куда угодно ещё, находясь не здесь, а там, в спальне, где спрятан чемоданчик со страшным, преступным содержимым и в который раз сдался. Продолжались тренировки. Том не знал, послушал ли его Оскар или у него какие-то свои дела, не спрашивал об этом, но тот не проводил с ним весь день. Сложился своеобразный распорядок дня: Шулейман приходил в отрезке с пяти до восьми и или оставался до утра, или уходил часов в десять. Каждый день до его прихода Том и Джерри спускались в подвал, и Том постигал искусство владения огнестрельным оружием. С пистолетом для дальней стрельбы не тренировались, в подвале это не имело смысла, так как пространство слишком ограниченное, а вывозить Тома на стрельбища в полевых условиях Джерри не считал сейчас хорошей идеей. К тому же найти подходящее для этого место совсем не просто, и Джерри вообще не думал, что это оружие им пригодится, так, на всякий случай решил приобрести. А проба крупнокалиберного монстра ещё два дня напоминала Тому о себе болью в запястье, такая у этого чудовища была отдача. Но Джерри отметил, что Том переносит эти последствия в разы лучше, чем он сам, притом ему никто не помогал справляться с ними, сам сносил и, не хныча и не жалуясь на боль, продолжал нежеланные занятия. В эти моменты Джерри молча гордился им и думал, что он недооценивал Тома, и, какой же Том всё-таки парадоксальный: он невероятно боится боли, чуть только - сразу лапки кверху поднимает, но при этом умеет сносить боль и жить с ней лучше многих. Каждый день был разделён надвое, жизнь окончательно разделилась надвое: «я с Оскаром» и «я, когда его нет рядом». Вечерами Том был собой и вёл свою обычную жизнь – нормальную жизнь, если не заглядывать себе в голову, а первой половине дня, когда Шулейман был у себя или ещё где-то, слушался Джерри и постигал страшное и опасное искусство, что было его тайной, ещё одной. Сбывалось то, что сказал как-то Оскар, показавшееся нелепым: «Частная тайная жизнь Каулица». Да, так и было, он вёл двойную жизнь и держал это в тайне от того единственного, кто у него есть и кто почему-то оставался рядом, и старался держать его подальше от второй части своей жизни, в которой правил Джерри. От постоянного, перманентно нарастающего напряжения, в котором жил, Тома начали мучить кошмары, не запоминал их и не мог сказать, что в них было что-то на самом деле страшное, но они ещё больше изматывали, изводили. Том подскакивал посреди ночи и жался к Оскару, не обращая внимания на соприкосновение его и своей голой кожи и стараясь не плакать – хотя бы вслух и не разбудить его. А в те ночи, когда ночевал в одиночестве, вставал и не меньше часа бездумно ходил по дому, включив везде свет, или, если удавалось его найти, сидел с Маркизом на коленях, один раз так в кресле и заснул и проспал до утра. Том чувствовал так, будто Джерри высасывает из него душу, то, что он считал своей душой, собой. Он чувствовал, что теряет себя; Джерри превращает его – в себя, и Том старался урвать побольше от жизни, пока это ещё его жизнь, и бороться с ним. Но первое получалось паршиво, Том не мог открыто и как ни в чём не бывало общаться с Оскаром, а время с ним было его максимумом «отрыва и счастья». А второе просто было бессмысленно, потому что он сдался Ему уже во всём, в чём мог, и очень сложно было верить в свои силы и то, что произойдёт некое чудо и избавит их друг от друга. Пару раз Том задерживался в ванной около зеркала, смотрел в него и видел, что его глаза становятся пустыми. Ровно через две недели от начала тренировок, на четырнадцатом занятии Том сам попал точно в цель. Но не было радости от своего достижения – не потому, что вообще не желал этим заниматься, наверняка смог бы забыть на секунды об этом и по-детски порадоваться, что смог, если бы всё было иначе. Но в этот момент ощутил, что пройден ещё один рубикон, что он на шаг приблизился к тому самому «случится что-то плохое…». Том молча смотрел на поражённую мишень и затем хмуро взглянул на Джерри. Джерри кивнул в знак одобрения: молодец. Слова в эту минуту были лишними. Лето близилось к завершению. Ещё одно лето, которое он пропустил, пусть и присутствовал в нём. Том открыл входную дверь и захлопнул её не до конца, чтобы Оскар мог зайти самостоятельно; совсем не был уверен в том, что хочет его видеть, сегодня Том чувствовал себя особенно скованным и мёртвым. Бесцельно прошёлся по гостиной и поднялся на второй этаж, зашёл в спальню. На автомате, не думая, что делает и хочет сделать, брал в руки то одну, то другую вещь, поправил криво лежащий ноутбук на столе. Открыл верхний ящик стола, второй – не запомнил этого, поскольку это не было важным, но в него сгрузил альбом и часть красок, остальные рисовальные принадлежности, которые выгреб из шкафчика в квартире, когда съезжал, хранились ниже. На автомате достал тюбики и альбом с листами из плотной бумаги, переставил стул к подоконнику и устроился там со всем этим. Не тронул яркие цвета, которые всегда привлекали, а стал бездумно марать бумагу оттенками синего и немного чёрным, просто чтобы что-то делать и скоротать время. Смеркалось, но свет не включил, довольствуясь светом из окна. Не заметил просто, что уже не так хорошо видно. Методично выводил линии и спирали, заполняя пространство листа. Получалось что-то похожее на волнующееся море в барашках волн. Том не обратил внимания, когда открылась дверь за спиной. Зайдя, Шулейман поинтересовался: - Ты чего в темноте сидишь? - А? – Том обернулся к нему. – Я не заметил. Включи, пожалуйста, свет, - он вернулся к рисованию, хотя свободного места уже не осталось, обводил уже имеющиеся завитки. Оскар щёлкнул выключателем и подошёл, заглядывая ему через плечо в рисунок, который Том держал на коленях. - И давно ты рисуешь? - Я не рисую, - не отрываясь от своего занятия, которое снова затянуло в некий транс, ответил Том. - А со стороны выглядит именно так. Неплохо, кстати, - Шулейман снова взглянул на рисунок. – Напоминает «Звёздную ночь» Ван Гога, у него тоже небо вихрится. Видел? Том отрицательно качнул головой и сказал: - Это не небо. - А что? - Просто какая-то ерунда. На некоторое время воцарилось молчание. Шулейман, прислонившись к ребру подоконника и скрестив руки на груди, с интересом смотрел то в рисунок, то на лицо Тома, выражение которого было отсутствующим, особенно это касалось глаз, но при этом сосредоточенным. Было категорически странно застать Тома за рисованием, потому что он никогда не делал этого и не проявлял к этому никакого интереса, и это было одной из прерогатив Джерри. Но при этом у него не было причин усомниться в том, что перед ним именно Том, и, насколько он знал, Джерри рисовал совершенно другое и по-другому. Странно, очень странно… Том зачем-то произнёс: - Это всё вещи Джерри, я забрал их с той квартиры. Почему-то я не могу выбросить ничего его… - И ты решил порисовать? - Я не рисую, - отрешённо повторил Том. - Ты делаешь это прямо сейчас. И это весьма неожиданно с учётом того, что ты никогда не проявлял интереса к занятиям искусством, да и ни к чему другому тоже. Почему вдруг взялся за это? Том только пожал плечами. Долго молчал, прежде чем сказать: - Я в детстве хотел рисовать, а папа не разрешал… - О как. В таком случае странно, что ты не занялся этим раньше. Обычно, когда человек лишён возможности делать что-то, чего хочет, когда он получает её, сразу бросается исполнять желаемое. - Я недавно вспомнил об этом. - Очень интересно. Получается, ты хотел рисовать и не мог? А играть на пианино ты случайно не хотел? Том остановил движения кисти и на этот раз солгал: - Нет, не хотел. Бросив альбом на подоконник, он встал и быстрым шагом направился к двери. - Ты куда? – спросил Оскар. Том остановился и развернулся к нему: - Я есть хочу, нужно приготовить ужин. Ты будешь ужинать со мной? - Я уже поел. Так что ограничусь кофе и коньяком. - Ограничивайся коньяком без меня, - непривычно холодно буркнул Том и вышел из комнаты. Шулейман не побежал за ним, спокойно спустился и зашёл на кухню, где Том уже раскладывал на тумбочке продукты. - Кажется, мне тут не рады? – проговорил он тоже не слишком дружелюбным тоном. Том склонил голову и тихо сказал: - Извини… - сам не знал, что на него нашло до этого. Оскар ничего не ответил на его извинения и занял место за столом. Перебирая пальцами по столешнице, наблюдал за Томом, который так и стоял, застыв в той же позе с опущенной головой. Только через несколько минут Том вернулся к продуктам. Всё время приготовления ужина и трапеза прошли в молчании, что ужасно гнело Тома, но он не пытался заговорить, поскольку не знал, о чём говорить, и боялся снова ненароком «укусить». Несмотря на голод, еда не лезла в горло. Когда они перебрались в гостиную, Том всё-таки обратился к Шулейману: - Оскар, есть какие-нибудь таблетки, чтобы хорошо спать? Точнее я знаю, что есть. Можешь что-нибудь порекомендовать? - Удобно иметь личного психиатра, да? – усмехнулся тот, посмотрев на него. – Но ничем не могу помочь, пока не услышу картину бессонницы. - У меня не бессонница. Я просто сплю хуже, чем раньше. - И давно? - Нет. - Есть предполагаемая причина таких изменений? Том несколько секунд подумал и качнул головой: - Я не знаю. Я просыпаюсь по ночам, потом не могу уснуть и из-за этого чувствую себя уставшим. - Понятно. Как видишь, волшебного чемоданчика с лекарствами у меня с собой нет, - развёл руками Оскар, - так что можем завтра съездить в аптеку, подберём тебе что-нибудь. Но лучше выпивай перед сном немного коньяка. Нет, серьёзно, мой папа делает так уже много лет. - Хорошо, - смиренно кивнул Том и потянулся к его бутылке, но Шулейман успел перехватить её. - Ты уже собираешься спать? - Нет. - Вот перед сном и выпьешь. А то будет, как в прошлый раз. Перед сном Том действительно выпил полбокала, прежде чем лечь в постель, где уже устроился Оскар. Но это не помогло забыться спокойным сном, он не мог заснуть и крутился уже от гадкой горечи во рту и жгучего жара внутри.