Альфавёрс

Через год после описываемых событий. Сеульская тюремная колония запрещённых романтических отношений.       За продолжительные сексуальные и открытые однополые связи продолжали карать смертной казнью, однако до этого доходило не так часто. Тех, кто не заявлял прямо о своём отречении от противоположного пола, то есть «мелкие» преступники, пару раз замеченные за поцелуями или слишком не дружескими разговорами, могли посадить в эту колонию. Чаще всего в одной камере располагались парень и девушка — считалось глупым держать в камере людей одного пола, а так их можно натравить на «исправление». Те, кто заводил правильные отношения в исправительной колонии, в последствии мог выйти по УДО, но этой возможностью редко пользовались.       Конечно же новость об эксперименте разошлась по всей стране, да и миру в том числе. И Чан, отсидевший уже год среди тех, кто по своей воле нарушил закон и заводил отношения со своим полом, был, несмотря на свою традиционную ориентацию, как рыба в воде. Хоть и средний возраст заключённых был на порядок ниже его собственного, это было даже в плюс. Конечно же они немного расстраивались и по началу избегали его — он то натурал и любитель традиционных ценностей, — однако его позиция оказалась не такой скудоумной и вбитой пропагандой, как принято считать среди других таких же, как он. Интересный добрый Бани-Чани, как стали его называть, помогающий всем, кто попадётся на глаза.       С некоторыми он занимался английским языком, чтобы после освобождения они смогли уехать в страны, где скрывать свою неправильную любовь будет легче. Бывший учитель не стал сразу разрушать их мечты — он был во многих странах во время практики и прекрасно знал, что уголовная ответственность будет гнаться за ними везде вне зависимости от гражданства. И только с теми, кто должен был скоро выйти на свободу, он проводил долгий и аккуратный диалог.       Из-за всего этого заключённые любили Чана, ради жгучего интереса надеясь когда-нибудь увидеть в своей колонии новоприбывшего очаровательного мужчину, который растопит его сердце. А вдруг.       Среди заключённых были и ровесники, а один мужчина даже намного старше самого Чана — по его словам, его сыну сейчас ориентировочно восемнадцать лет. Его история была забавной, потому что он ушёл от жены почти сразу после рождения ребёнка, когда она стала «совершенно сумасшедшей». Она не была плохой, но от её грубоватой чрезмерно прямой манеры и несуразной любви было проще уйти к мужчине. Фамилия Ли и, по его воспоминаниям, «имя сына Минхёк или что-то подобное, не помню, бывшая выбирала» посмешили Чана — если это всё-таки совпадение, то слишком невероятное. По итогу из одного разговора вышла неплохая тюремная дружба.       Надзиратели тоже относились к нему с уважением — им известна история бывшего учителя и его правильная ориентация, поэтому они сами не раз в коротких личных разговорах отплёвывались от того, что он по сути незаслуженно гаснет в тюрьме.       Но Чан всегда улыбался. Хотя иногда и мог вспылить, если кто-то из заключённых начинал потасовки во время общих сборов на приёме пищи или отработках. Классный руководитель он и в тюрьме классный руководитель.

***

      За этот год к нему так никого и не подселили. Но вот в один день надзиратели по секрету рассказали, что ему планировали особого «гостя», выдвинутого кем-то из «верхушки». Неожиданно-приятная встреча.       — Здравствуйте, мистер Бан. — генерал Пак за год не утратила своей горделивой осанки и сурового взгляда даже при улыбке. — Новостей подарить Вам больше не могла, зато о Вас узнавала. Условия не жмут?       — Всё не так плохо, как предполагалось. — догадки Чана подтверждались, и он уже готовился к главному событию. — Спасибо.       — Замечательно. — обернувшись назад, мисс Пак обратилась к сопровождающим. — Заводите.       На первый взгляд нельзя было сказать, какой именно Чонин перед ним стоял — тот гений-вундеркинд или же просто телесная оболочка человека со сломанной в щепки психикой. Только одно стало ясно — это не тот привычный ему сумасшедший, пугающий своей вечной улыбкой. На щеке остался один длинный тонкий шрам — последствие исцарапываний лица после смерти отца.       Через десять секунд наблюдений Чан понял, что самые худшие опасения позади — это не бездумный психологический инвалид, а вполне себе рассуждающий человек — эти глаза живо бегали по нему самому, делая некие выводы.       — Работа прошла на славу — Ваши молитвы действительно сильны, но и наши медэксперты и психиатры постарались не меньше. — самодовольно заметила мисс Пак, отпуская сопровождающих. — Почти до идеала мы вывели из господина Яна все следы инъекции и вернули его мыслительные способности, однако есть проблема. Он способен прочесть целый роман и запомнить его почти дословно за час, однако в нём нет никаких чувств — в детстве он просто не научился испытывать эмоции, поэтому и сейчас для него это в новинку. А для учёного важно быть эмпатичным к другим — великолепных примеров обратного, к счастью, уже нет на этом свете. И хоть здесь запрещено держать в камерах двух однополых заключённых, мы настояли на Вашем соседстве — обучите его тому, что сами знаете и чувствуете. Будем весьма благодарны. А наша благодарность, как Вы уже узнали, имеет хороший вес.       Не прощаясь генерал вышла из камеры. Чан хоть и надеялся увидеть Чонина живым и невредимым, но определённо был не готов к тому, чтобы забыть обо всём. А тот, сделав собственный анализ сидящего, пошёл к своей кровати и оставил на ней чемодан — личных вещей там нет, только кипы научной документации, которую ему предстоит изучить. В организации разведки ему объяснили его цель: разобрать все материалы отца и дяди, если он не хочет провести в тюрьме все двадцать лет, а по выходу получить кругленький счёт за своё лечение. Но это было и ему самому выгодно — он бы на стену полез от бесполезной траты времени без дела.       — По нормам морали Вы требуете от меня извинений за всё, что я сделал и сказал. — перебирая бумаги, Чонин даже не повернулся, говоря тихо и неуверенно. — Однако, как Вы знаете, я не управлял собой.       — Извиняться нужно не для кого-то, а для себя. — Чан пытался распознать звучал ли Ян эгоистично-гордо или же это было просто безэмоциональное озвучивание фактов. В любом случае он решил улыбаться, как бы тяжело это ни было. — Извинения для галочки ничего не стоят. Ты что-то похожее на стыд чувствуешь? Можешь ко мне на ты, мы же теперь сокамерники, хах.       — Вы… ты улыбаешься, но я понимаю, что моя личность противна для тебя, и это лишь для того, чтобы смягчить атмосферу. — Чонин считал, что ничего не чувствовует, поэтому проигнорировал вопрос. — Подобное не прощается, даже если обстоятельства известны.       — Раз ты это понимаешь, значит признаёшь вину своего альтер эго. Какие мысли появляются?       — Смешанные. Как только я их пойму, то отвечу. Я помню всё, что произошло, и многие мои поступки выходят за грань. Странные эмоции: вроде гнев, радость, страсть, азарт…       — Азарт! Ты был очень азартным. — Чан подскочил со своего места, стараясь вытягивать аккуратно. — Но ведь и как учёный чувствуешь его? Разве не хочется разобраться со всеми делами быстрее? Почувствовать себя победителем?       — Возможно. При других исследованиях я чувствовал похожее волнение, как в НЦИЛС. А что же с остальным? Что я чувствую и как мне это чувствовать?       — У нас полно времени! — сделав несколько больших шагов, Чан положил руку на плечо Чонина. И тот сразу дёрнулся, повернувшись к его улыбке. — Когда ты узнал, что потерял отца и дядю, хотелось ли тебе злиться? Может слёзы сами собой навернулись? Или…       — Нет. Они не подходят под типичное определение «родни». Просто люди, получившие своё наказание. Они допустили ошибку, хотя могли сделать ещё множество полезных открытий. Я же буду исправлять эту ошибку. И ещё… — Чонин как будто брезгливо снял двумя пальцами кисть Чана и отвернулся обратно. — По всей видимости мой перегруженный мозг продолжает синтезировать два-фенилэтиламин, и я начинаю нервничать при такой близости с тобой. Но так как в этом нет никакого смысла, тебе стоит не трогать меня.       — Я гуманитарий, поэтому не совсем понимаю, о какой эмоции ты говоришь… Но если ты не хочешь, то я не стану тебе досаждать.       «Не хочу? Что значит «не хочу»? Просто это ни к чему не приведёт. Любой опыт имеет под собой финальный результат, но если он изначально провальный, то не стоит тратить время».       — Ты всё равно не отстанешь от меня. У тебя сделка с разведкой, и если ты научишь меня этой нелогичной чувственной базе, то тебя выпустят по УДО.       — Мне и без этого тебя жаль. Да и было бы интересно взглянуть на идеальную середину, когда ты ещё не сумасшедший гиперэмоциональный куратор, но уже не отчуждённый от живого мира учёный.       Какое-то время Чонин молчал, припоминая в своей памяти то, что подходило под понятие «интерес». Сейчас он разбирает научные материалы, но к ним у него ничего похожего не было — это просто обязательная задача, которую ему поставили. Доработает ли он лекарства и медицинские препараты до идеала, после чего процент больных людей уменьшится, или нет — ему это не важно.       Но тут же Чонин поймал себя на мысли, что он надеялся найти один довольно старый проект своего дяди, которого, по всей видимости, здесь нет. Видимо это и есть интерес к чему-либо. Да и по ещё одной непонятной причине, он обернулся обратно, посмотрел на Чана и как будто расстроился от того, что проекта нет. К чему именно он испытывает интерес? С чем он его путает? Вопросов много, но, к своему ещё и огорчению, Чонин изучал психологию человека многие годы, при этом настолько проникся научной частью этой темы, что и не думал чувствовать её на себе.       «Я действительно хочу узнать об этой примеси чувств с нерастворимым осадком или чтобы он что-то говорил на фоне?»       — Как ты ощущаешь интерес? — всё так же неуверенно Чонин обратился к Чану, медленно сел на свою кровать и положил ладони на колени, как будто пришёл на научную конференцию.       У них полно времени, но и огромные задачи для выполнения.

***

Спустя ещё восемь лет. Южная Корея, провинция Кёнсан-Пукто, город Пхохан.       Относительно небольшой, но и не безлюдный промышленный город на окраине Кореи. Хорошее место, чтобы не привлекать к себе особого внимания и скрыться среди обычных людей. Однако и здесь могут возникнуть недоразумения.       Сынмин был сильно уставшим, рассчитывая сегодня больше ни с кем не разговаривать. «Отпев», то есть отработав смену в своём ресторане с отвратительно уставшими связками, он уже подходил к последнему пункту назначения. Мысли были забиты тем, что всё-таки стоило пойти работать инженером, на которого он даже отучился в университете, но в компетенции которого из принципа не стал развиваться. Остатки лёгкого юношеского хулиганства или желание отвадить от себя родительское внимание выбрало путь хоть и хорошего певца, но явно не престижного представителя нации. К радости Сынмина это то, что у него не смогли отобрать, даже если бы сильно хотели. Только осознание этого мотивировало его возвращаться к надутым интеллигентным мордам, одаривая их своим пением — к несчастью его шутки там не принимались, получая одни штрафы. Пришлось терпеть рабочие дни, наслаждаясь более счастливыми вечерами.       Скупая мечта о том, что за опоздание воспитатель не остановит его и молча отдаст ребёнка не сбылась. Хотя это было ожидаемо — лучший детский сад Пхохана имел достаточно строгую дисциплину, распространяющуюся и на родителей.       — Жена не смогла забрать Ёнми, а моя работа заканчивается слишком поздно. — сразу начал Сынмин, когда воспитатель увела его в другую комнату для разговора. — Но я Вас предупреждал, и Вы сказали, что это не проблема.       — Я хотела поговорить с Вами по другому поводу. — воспитательница говорила с лёгкой тревогой, внимательно следя за его поведением. — Сегодня с Ёнми произошла неприятная ситуация. Дети бывают очень жестоки, впитывая слова взрослых, как губки, даже не понимая этого. С их родителями я обязательно поговорю, как только проясню ситуацию с Ёнми. Ребята начали смеяться над ней, цитирую со слов Ёнми: «твой папа — девочка, целуется с мальчиками и любит тоже только их». К сожалению меня не было рядом в тот момент, а младший воспитатель посчитала, что дети играют, но…       — Наверно мне стоит обратиться в полицию за то, что воспитатели лучшего детского сада в городе позволяют издеваться над моим ребёнком. — Сынмин резал своим взглядом женщину, ощущая, что сам вот-вот разрежется на две половины.       — Меры уже приняты. Но не меньше этого меня настораживают высказывания Ёнми. В порыве слёз она сказала, что Вы для неё никто и вовсе не отец, а воспитывают её «две невероятные мамы». Я не знаю, откуда у других детей появилось такое мнение насчёт Вас — вероятно от родителей, но ни с чего такие слухи не возьмутся. Поэтому ответьте: кем Вы приходитесь Ёнми? Какая у Вас семья? Я не стала сразу вызывать полицию и опеку, рассчитывая на разговор с Вашей женой, но…       — Замечательно. Великолепное оскорбление меня и моей семьи, а из аргументов у Вас только выкрики невоспитанных детей?       Сынмин был окончательно раздражён — последнюю долю его терпения испепелили угрозы полицией, чего он бы точно не хотел. Благо и на такой случай он был готов, вытащив из бумажника удостоверение, которое носил чаще, чем паспорт.       — Я и моя жена участники эксперимента НЦИЛС, вероятно Вы о нём наслышаны.       — Ох… — внимательно изучив документ, воспитательница уже не была так твёрдо настроена. — Тогда можно объяснить поведение детей. Скорее всего их родители узнали Вас на последнем празднике, и…       — И повели себя недостойно, унижая меня и мою семью той грязью, о которой мы уже десять лет пытаемся забыть. Теперь отвечаю прямо на Ваш вопрос — Ёнми ни мне, ни моей жене не родная. Через несколько лет, когда мы хотели завести детей, выяснилось, что из-за эксперимента я стал относительно бесплодным. Мы могли бы воспользоваться ЭКО, однако моя жена не способна выносить ребёнка. Государство пошло нам на встречу из-за наших льгот и позволило удочерить новорождённую девочку. Но мы не хотели ей врать, сказав правду о нас и о ней. И когда остальные невоспитанные дети прижали её в угол, она и сказала об этом в такой некрасивой форме. По большей части я слишком много работаю, и дочкой занимаются её мама и тётя, у которой своих детей нет — конечно же ребёнок воспринимает и её своей мамой. Дети видят только чувства, не зная о материальной составляющей, поэтому в заботе моей невестки нет ничего незаконного. Пожалуй я всё доступно объяснил, чтобы Вы начали заниматься настоящей проблемой.       Не дожидаясь извинений воспитательницы, Сынмин пошел в игровую комнату, позвав к себе спрятавшуюся в домик девочку пяти лет. Она сначала неуверенно посмотрела на него, делая шаг вперёд, а затем заново забежала в своё убежище. Ещё одна проблема, которую он тоже знал, как решить — по шаблону.       — Тебе не стоит расстраиваться из-за меня, Ёнми — мама со всеми разберётся, когда мы ей пожалуемся. — пару шагов девочка сделала, поэтому осталась малая часть, чтобы окончательно убедить неотёсанную воспитательницу в том, что он безупречный, хоть и вечно занятой отец. — Наша мама сказала, что если я заберу самого умного ребёнка, она даст мне то вкусное пирожное с кремом. Я отдам тебе его — ты же самая умная среди всех тех грубиянов, верно?       Это предложение ещё больше понравилось Ёнми, и она весело побежала к Сынмину. Спокойствие уже близко.

***

      Подъезжая к дому, им пришлось сделать остановку возле кондитерского — то самое обещанное пирожное из воздуха не появится, да и схема «купить пирожное → аккуратно отдать его матери → мать отдаёт его обратно отцу, только на глазах дочери → Ким отдаёт его Ёнми» работала буквально каждый раз, когда он забирал девочку из детского сада. Отдать пирожное ей напрямую не настолько хорошая комбинация — она больше ценила то, что с ней делились своим.       Великолепный двухэтажный дом на две семьи почти никогда не радовал его так сильно, как сегодня — провал был безумно близок. Если бы воспитательница немного меньше дорожила репутацией детского сада, трясясь над мнением родителей, и придавала большее значение словам детей, вероятно могло начаться долгое и затянутое дело, к которому Сынмин никогда не был готов морально. Хотя, как его всегда успокаивали, он просто слишком нервно воспринимал все неприятности.       — Мой месячный план успешно выполнен. — с порога крикнул Сынмин, когда услышал приближающиеся быстрые шаги по лестнице. Он звучал даже ещё более недовольно, чем ожидал — потому что встречали его очевидно не все домочадцы.       — Вы как-то слишком уж задержались. — подхватывая Ёнми, которая сразу же на её руках начала нахваливать отца и за это выпрашивать «для него» сладкое, Йеджи выглядела задумчиво. — Что-то на работе случилось?       — А по-моему счастливому лицу не видно, что сегодня всё прошло хуже некуда? Эх, зря старался.       — Завтра же ты отдыхаешь? — после кивка, Йеджи улыбнулась, думая о своём, и пошла в зал. — Значит можно было бы сегодня и помучиться, так что не страшно.              Выслушав рассказ от лица Ёнми, осторожно поговорив с ней и провернув свою верную схему с пирожным, они отправили счастливую дочь в её комнату, чтобы Сынмин мог обо всём рассказать детальнее. Йеджи хоть и напряглась, но скорее по причине детского буллинга, нежели из-за ответных слов-защиты дочери.       — Я обязательно с ней ещё раз поговорю. Сам можешь понять, что Ёнми и так очень хорошо держится для ребёнка, которым тяжело хранить тайны. Думаю, что воспитателю было полезно узнать, кто мы такие, а ты зря драматизируешь. — Йеджи хлопнула Кима по бедру и более ласково погладила, готовясь к его взрыву, который сама хотела завести. — Но всё-таки я попрошу тебя на ещё один вечер побыть отцом, о котором можно только мечтать.       — Я два раза в месяц еле выдерживаю — постоянно что-то происходит именно со мной. — Сынмин закинул голову назад и случайно стукнулся затылком об стену, взмолившись ещё сильнее. — Пожалей дочку и других неповинных людей.       — Забирать её не нужно, я приведу её домой, а ты просто посиди с ней завтра вечером — у тебя же выходной, сам сказал.       — Какие же ты хитрые вопросы всегда задаёшь, а я о них никогда не догадываюсь… Хорошо, раз не придётся ловить чужие додумывающие взгляды, то я согласен — в конце концов мы с Ёнми не чужие люди, хах. И куда ты собралась?       — С Рён хотим пойти в караоке — твоё пение в душе нам обеим уже надоело, а в доме ты нам петь не разрешаешь.       — Потому что я там распеваюсь! А вы только исполняете песни о том, какие вы сильные и классные. Как будто я и без них вас не боюсь. Фух… Мне начинать ревновать или ты обойдёшься?       — О-о, хах, безусловно начинай.       Ненадолго задержавшись на обсуждении завтрашних планов, Сынмин снова вернулся к вечернему инциденту. Предложение перевестись в другой детский сад было отвергнуто с целью посмотреть, что будет дальше. Сейчас в середине года это будет сложно сделать, однако конечно же это не единственная проблема в содержании дочери.       Несмотря на их непростое положение, которое даже спустя пять лет после эксперимента заставляло напоминать о себе, Йеджи решительно настроилась на то, чтобы завести ребёнка. Тогда то и обнаружились побочные следы от инъекции: по всей видимости пережитки омеги у Сынмина ослабили активность его сперматозоидов, а выведенные клетки альфы из тела Йеджи успели испортить её женское здоровье — никто не мог сказать, что это хорошо, однако благодаря этому они смогли вытребовать право не рожать ребёнка, уйти от уголовной ответственности и удочерить Ёнми.       Детские дома и дома малютки были переполнены — по государственной программе каждая семья обязана родить двоих детей — иначе тюрьма. Однако воспитывать их необязательно, поэтому с каждым годом количество детских домов расло в чудовищной прогрессии.        Из-за этого удочерение не было проблемой, хоть и вся забота о Ёнми упала на плечи Йеджи — главное условие, при котором Сынмин только иногда всё-таки становился отцом. Собственно говоря это устраивало всех, и каким бы недовольным он не казался, его смущали только оценивающие взгляды других людей — наедине с Ёнми он сидел со скрываемым удовольствием, иногда подумывая о том, чтобы внести и свою долю воспитания. Но за такие идеи ему тут же прилетали шутки по типу «она вырастет вечно бурчащим перепуганным дедом», а иногда даже физические угрозы от Черён, «второй мамы», жившей здесь же с мужем.       Наслушавшись с головой возмущений на родителей, не умеющих воспитывать ни своих детей, ни даже себя, Йеджи хитро улыбнулась — и это не к добру.              — Хах, дай угадаю — тебе просто обидно за то, что надо мной дети не смеялись, а тебя назвали девочкой?       — Ты вообще то тоже была в НЦИЛС, и наши отношения в СМИ никто не раскрывал — мы с тобой на равных, но омерзительный гей только я. Почему обществу так нравятся лесбиянки?       Сынмин мог бы долго ворчать под нескончаемый смех Йеджи, если бы в дверь не стали усиленно стучать ногой. Сначала он посчитал, что это всё-таки полиция или опека, которую решила «на всякий случай» вызвать воспитатель, поэтому без лишних слов он повернулся к жене — на сегодня ему хватило нервяка. Но Йеджи тут же сбежала в детскую — она же мама, а он здесь лишь для того, чтобы брать на себя весь удар. Конечно это их общепринятая шутка, но Сынмин воспринимал её порой слишком серьёзно.       Благо его страхи не оправдались — это всего лишь вторая семья, живущая здесь, которая не могла открыть дверь сама из-за занятых пакетами рук.       — Ого, ты такой джентельмен. — усмехнулся Сынмин, впуская пришедших. — Позволил жене таскать тяжёлые сумки.       — Как будто я мог у неё их забрать. — отрезал Хёнджин, поставив свои пакеты и взглянув совсем не по-доброму на веселящегося — он устал, но чувствовал скорую бурю. — «Я сама» и всё, не обсуждается.       — Тебе приносит какое-то неземное удовольствие называть нас с Йеджи «жена» или ты тупо забываешь наши имена? — язвительно заметила Черён, поставив один из пакетов Киму на ногу. — Это наше, а ваше у Хёнджина — всё готовить будешь ты.       — Зачем тогда делить на «наше» и «ваше»?.. О, значит я не скидываюсь?       — Не скидываешься. — сняв с Черён пальто, раздевшись и грустно взглянув на пакеты, Хёнджин приготовился ко второму заходу с тяжестью прямиком до кухни. — «Я сама» не касается финансовых вопросов, так что за всё полностью платил я.       — Я в долгу не останусь. — Сынмин положил руку ему на плечо и говорил так серьёзно, как будто это была не новая шутка с некрасивым намёком, а спасение жизни. — Не могу же я убивать твой семейный бюджет.       — Ты когда-нибудь успокоишься? — крикнула Йеджи со второго этажа, спускаясь вниз.

***

      В этом доме с равными обязанностями для всех они жили уже шестой год — куплен он на средства от моральной компенсации после эксперимента. Большой дом позволял сосуществовать двум семьям вместе в идиллии и, что чаще, в здоровом игнорировании друг друга. Почти шесть лет назад они в один день отыграли двойную свадьбу. Две одинаковые пары колец. Один стиль свабедных костюмов и платьев. Один ресторан, администратор которого заприметил интересный голос одного из женихов и забрал его к себе на работу. И даже одна фамилия на всех — Сынмин взял фамилию жены.       И один удивительный факт, иногда смущающий новых знакомых, когда они рассматривали праздничные фотографии: по логике и традиции сестра должна была стоять рядом с братом, а по бокам от них — Сынмин и Черён. Однако таких фото была лишь малая часть, а в основном в центре стояли либо женихи, либо невесты. «Друзья детства», «подруги с юности» или «визуально так смотрится лучше, чем странная чёрно-белая шахматка» — всё, что говорили члены двух счастливых и правильных семей.

***

      В доме было две кухни, чтобы никто никому не мешал лишний раз. Но сегодня появилось несколько тем для разговора, которые стоило обсудить всем вместе. Сынмин готовил, а остальные сидели, наблюдали за ним и переводили дух, готовясь к рассказу тогда, когда он уберёт нож куда-нибудь подальше — Йеджи жестом показала всем, что «этот» день настал.       Сынмин не был всегда таким, как сегодня — в основном спокойный и с хорошим приятным юмором. Иначе его точно бы заперли в одной комнате и держали там вечно, что даже старое неутраченное временем желание Хёнджина защищать его не помогло бы — он бы и был тем, кто запер.       Но стабильно в течении двух-трёх месяцев Сынмин накапливал всю свою усталость, выбирая «особый» день для того, чтобы вылить весь негатив сразу одним огромным потоком. А раз завтра выходной, вторую половину которого он проведёт с Ёнми, ему нужно было перебеситься уже сегодня. И насыщенный событиями день идеально подошёл для этого.       — Я думал вы хотя бы в какое-нибудь кафе зайдёте, но вы решили провести свидание в продуктовом? — он не хотел начинать этот разговор, рассчитывая, что это сделает кто угодно другой, но раз нет, значит время нервных шуток. — Эх, за годы брака страсть и любовь угасла, да?       — Да, есть такое. — подхватывал Хёнджин, закатив глаза. — Поэтому если вдруг этой ночью на твою шею ляжет чья-то сильная женская рука, я не стану просыпаться и защищать тебя.       — В продуктовом было веселее, нежели в ресторане. — перебивала Черён, как главный подозреваемый в будущем убийстве — с Сынмином у них были весьма натянутые отношения, держащиеся лишь на образовавшихся «родственных» отношениях и соседстве. — Романтика такая тяжёлая вещь, когда приходится её показывать, так ещё и на людях.       — Так вы просто заскучали? — игнорируя вторую часть сказанного, Сынмин определённо был в ударе, нарезая лук совсем мелко до состояния каши. — Раз были в ресторане, то лучше бы пришли ко мне, я бы скидочку вытянул для вас. Сегодня было ещё и особенно весело — кто-то из министерства напился до такого состояния, что чуть соседний с ним столик не разбил своей тушей. И ещё какая-то видная барышня предлагала мне жениться на ней, а на моё кольцо отреагировала лишь: «я прощу тебе это за твой голос, сладкий, и без проблем стану второй женой». Меня чуть не украли её телохранители после смены, благо удостоверение бывшей подопытной крысы и справка о бесплодии спугнули её настрой.       — Опять? — Хёнджин безвольно вёлся на такой простой трюк, выставленный шуткой, раздражённо дёргая ногой. — То есть по-твоему воровство тебя, как жениха, какой-то напыщенной влиятельной женщиной это то, на что мы с Черён с удовольствием посмотрели бы?       По логике недовольство должно было прозвучать от Йеджи, но конечно же она только смеялась — особенно тогда, когда на этот риторический вопрос об удовольствии Черён без сомнений ответила «да». Каким бы злым Сынмин не был после описанного инцидента, теперь на кухне — и самое главное, в безопасности, — он веселился от реакции Хёнджина. Не одному же ему грызть себя этим вечером.              — Но зато на наш счастливый брак достаточно нагляделись шпионы полиции. — Черён вернулась к тому моменту, с которого её перебили — она конечно посмеялась, но как и всегда в тех рамках, чтобы самый остроумный жилец дома многого о себе не подумал. — Пришлось остаться на дольше, чем планировалось, чтобы наши имена на следующий месяц точно вычеркнули из списка «подозрительно неискренней семьи».       — Будете пользоваться этой глупостью все три года? — Сынмин пытался заставить себя молчать, но атмосфера их общей семьи давно приучила его быть открытым при них. Открытым в таком виде, который он мог себе позволить. — А там уже и тюрьма, в которой можно не прикидываться, да? Посылки будете получать только от Йеджи.       — Кстати о тюрьме. Мне звонили из поликлиники. — в мгновение все напряглись, потому что на данный период этот вопрос занимал мысли всех. Черён с оскорблённым видом облокотилась на спинку стула, обращаясь к тому, кто вероятно отреагирует лучше других. — Что ж, Хёнджини, с твоим и моим безупречным здоровьем нам ЭКО не предоставят. «По старинке, вы ж молодые, а то придумали чушь» — буквально цитата.       Черён и Хёнджину оставалось три года до тридцати, то есть того возраста, до которого необходимо завести первого ребёнка, иначе их будут судить — шутка про тюрьму была не спроста. Они уже проверяли своё здоровье несколько лет назад, как раз вместе с Сынмином и Йеджи, и в отличии от последних у них было всё в порядке, поэтому без поблажек они стали выжидать момента, когда угроза станет критичной. И вот теперь вновь подтвердившееся стопроцентное здоровье перекрыло последний более-менее приемлемый вариант.       Один из представителей эмоциональной половины их дома, то есть Черён, перебесилась ещё утром в звонке с сотрудницей поликлиники, поэтому теперь сидела молча, поджав искусанные за весь день губы. Йеджи, всегда избегающая панику и старающаяся мыслить трезво, смогла только взять её за руку и уронить взгляд в пол — тяжело даже для неё. Хёнджин с каменной головой стал перебирать все оставшиеся варианты, однако остались только сумасшедшие и ранее отброшенные.       — Значит будем портить моё безупречное здоровье. — один из них он решил озвучить вслух, нервно поглядывая на того, кто так и не повернулся. — Как мне приобрести относительную бесплодность?       Если уж рассудительная часть собравшихся начала переживать, желая разбить первую попавшуюся под руку стекляшку — но нельзя, Ёнми спит, — то что уж говорить о втором представителе эмоций и ходячем комке спутанных нервов. После абсолютно идиотского по его мнению предложения, Сынмин бешено шикнул, выбросил нож в раковину и поднёс сильно порезанный палец ко рту.       — Отвратительный мудачий день! — с подавленным до кряхтящего шёпота криком, он решил отказать себе и всем остальным в ужине — наелся на неделю вперёд.       Переглянувшись с девушками, Хёнджин тяжело выдохнул, пожелал им спокойной ночи, что в связи со всеми событиями было явно невероятным везением, и пошёл за ним. Даже если бы он не знал, где находится их комната и случайно решил запутаться в большом доме, то по непрекращающемуся бурчанию легко смог бы найти верный путь.       Самое время возвращаться в свою семью.