Альфавёрс

В комнате допросов.       Первые вопросы полковника были базовыми, почти не вызывая в миссис Ким отторжения. Зато Сынмин понял, что даже малую частицу лжи и даже недоговаривание прочтёт датчик обмана. Сравнив это устройство с прозорливостью Минхо, он не удержался и коротко не к месту рассмеялся. Веселье недолгое, потому что от главных вопросов уйти не получилось.       — Вы сказали, что курирующий вашу группу Ян младший мог запереть двоих людей в случае их сексуальных отношений на почве гона или течки. — полковник тихо постукивал ручкой — ему привычнее проводить допрос с отъявленными преступниками, нежели со школьниками. — Тогда ответьте: Вас запирали, формируя условия неизбежности половых актов?       — Да. — ответ Сынмина был ожидаем, но мать до последнего надеялась, что датчик покажет ложь.       — Подскажите с кем и при каких условиях. — полковник уже знал ответ, потому что уже допрашивал самого Хёнджина, однако для точности дела было необходимо опросить и второго пострадавшего.       — Нас заперли после первого полового акта. У другого подопытного был гон, из-за которого он совсем скоро начал сходить с ума. Держался долго, но в итоге он перестал контролировать себя. Когда я был рядом, его сознание отключилось — при этом тело функционировало, полностью захваченное инстинктами альфы. Так же было и в последующие разы. — после паузы и повторения первой части вопроса, Сынмин перевёл дыхание и отвернулся от матери. — Это был Хван Хёнджин.       — То есть в состоянии аффекта господин Хван изнасиловал Вас?       — Не совсем так. — неприятный писк заставил Сынмина скорчиться, а его мать прикрыть рот от уже панического шока — в ответе было недоговаривание. — Нет, всё произошло по моему согласию. И в первый, и в последующие разы. Я хотел, чтобы ему стало легче, потому что мне было больно на него смотреть.       — То есть Вы не воспринимали все половые акты, как способ получения удовольствия и не желали бы повторить эту близость?       — Я… — как оказалось, на остановку на полуслове и последующее молчание датчик тоже мог реагировать. — Так этот прибор считывает меня даже тогда, когда я подумаю о том, чтобы соврать? Хах, интересно… Я долго врал сам себе, но у меня возникало физическое желание к нему и до всей ситуации с гоном. Оно есть и сейчас. Если бы этот эксперимент был действительно идеей государства, то я бы стал одним из блистательно успешных результатов, ещё и добровольно.       Датчик молчал, подтверждая слова Сынмина. Однако другой неприятный для уха звук произошёл в паузе между ответом и новым вопросом — что-то среднее между щелчком и хрустом. Полковник Со тут же вызвал сотрудников, которые должны были отвести миссис Ким к врачу — от нервов она сломала на своей руке два пальца.       Консервативная мать, всё это время оправдывающая поступок сына как вынужденный слом его личности, узнала о том, что он хотел этого. Ещё и с кем — со своим лучшим другом, чьё влияние она всегда считала положительным. А что в итоге — её сына испортили, ещё и по его собственной воле? Улыбка Сынмина, с которой он об этом говорил, появившаяся на его лице от отвратительного чувства тревоги, была засчитала миссис Ким, как насмешка над ней и над правительством. Непозволительное хамство, которым он сам себя собирался закопать.       — Ты должен был думать перед тем, как поддаваться глупости! — боль в сердце жгла намного сильнее, чем в пальцах, поэтому миссис Ким не слушала полковника, стуча этой же больной рукой по столу. — И чего твои надуманные желания стоят?       — Если бы они ничего не стоили, я бы не переступил через себя, доказывая тебе их ценность. — страх и без криков матери пробирал всё тело, но Сынмин не повышал тон в голосе, горя одними глазами. — До того, как всё произошло, я был уверен в том, что мне будет противна эта близость, но пошёл на неё, лишь бы Хёнджин чувствовал себя лучше — это возможно из-за надуманной глупости? Неужели ты думаешь, что ради мелочи я смог бы сломать эту железную клетку, в которую меня посадили? Мам, я люблю его — и поверь мне, с собой я боролся намного отчаяннее.       — Господин Ким, вы говорите уже больше того, что я спрашивал. — полковник врезался своей репликой в диалог, делая предупреждение. — Но всё, сказанное Вами, я должен записать, и оно пойдёт в Ваше дело, Вы это понимаете?       Он чувствовал, что находится на перепутье между обязанностями и гуманизмом — незаконные высказывания следовало внести в ход дела, которые вероятно усугубят положение Сынмина. Поэтому тот, услышав прозрачный намёк быть посдержаннее, попытался снять пелену бешенства и настойчивости — но намного лучше с этим помогла миссис Ким.       — Сломал «железную клетку», чтобы оказаться в ней же, только не фигурально? Чтобы тебя на первой же петле повесили? Ваша любовь, какой бы сильной не была, не даст вам помилование — что мне прикажешь делать с этим? Принять и порадоваться? Может сумасшедшая миссис Хван и смирится, начнёт поддерживать — вот только у неё целых два ребёнка, и видимо поэтому она не дала Хёнджину прописные истинные, чтобы сберечь его. А ты у меня один, и я не готова тебя терять! Понимаешь ты это или нет?       Её гневную тираду прервали выскочившие из глаз слёзы. В груди смешались чувства разочарования, тоски, тревоги и злости — убийственный яд. Воспользовавшись паузой, в которой Сынмин задыхался, а миссис Ким пыталась стереть слёзы — она считала, что из-за них её слова не звучат так твёрдо и убедительно, как должны бы, — сотрудник всё-таки вывел её из комнаты допроса. Сынмина вместе с ней не пустили, ведя прямиком в зал обратно и доложив, что после похода в медпункт его мать направится домой, как и остальные родители после допроса. На этом всё.

***

      — Не смотри на меня так. — устало протянул Хёнджин в ответ на попытки Йеджи отправить его к зашедшему в зал Киму. — В этот раз я сам не хочу с ним говорить. Я просто не могу, Джи.       Когда Сынмин вернулся, то даже не посмотрел в его сторону. Поэтому изъев себя ещё несколько минут, Хван вышел в туалет — куда угодно, лишь бы не думать. Его терпение и безусловное прощение всех поступков Кима были буквально железными, но ведь и железо может заржаветь. Особенно тогда, когда стало известно, что чувства могли быть искусственными, а его не стали разубеждать в этом. Сейчас хотелось просто перевести дух, чтобы колющее чувство обиды осело и можно было вернуться к своему привычному спокойствию.       Сынмин думал пойти следом за ним, но пока не мог — фразы матери глубоко ударили по нему. Да и он действительно еле дошёл до зала из-за всё возраставшей боли, и совершить повторный подвиг было бы тяжело.       Но как бы плохо он себя не чувствовал сейчас, всё обязательно должно усугубиться.       — Выглядишь говённо. — рядом послышался язвительный голос Минхо. — Чё, та херотень наверно не переставала пищать, да? Мадмуазель Хван немного рассказала, чё так к чему, так что я уже слегка представил твой допрос.       — Датчик пищал, но в основном я говорил правду. — прижав колени к груди, Сынмин спрятал лицо в образовавшейся яме. — Сейчас не до твоих шуток, хотя бы раз отвянь.       — Чё, больно? — Минхо не собирался прекращать, пытаясь в разговорах выбросить лишнее переживание за Хана. Сначала он турзучил свою компанию, потом Йеджи, потом одного Чанбина, потом только Феликса, причём уже совсем безжалостно, но не получилось. Последняя надежда — Ким. — А ты чё Хвани обидел, что теперь он от тебя убежал? Когда успел то, так ещё и чтобы я не приметил?       — Видимо обидел. Оправдывался перед мамой и ляпнул совершенно не то, что думаю, а он слышал.       — О, так это классика. И чё он приебался то? — Минхо весело посмеялся, но важная мысль сделала его посерьёзнее. — Стоять. Иди мирись блять! Депрессия Хвана нам с Хани нахер не упала. Помиритесь, так ещё и потрахаетесь, и тебе лучше в двойном размере. А ну-ка погнал!       — Что ты несёшь? — Сынмину пришлось вцепиться в своё кресло, с которого его выпихивали. — Здесь тебе не центр, в котором за это только хвалили. Вас с Джисоном разнимать стали, когда вы просто в обнимку шли — а переспать, по-твоему, проще простого?       — А тебя только это смущает? — Минхо хитро прищурился, смотря на раскрасневшегося Кима, подвинулся ближе и тихо добавил на ухо. — Ну так слушай — в туалете нас с Хани никто не разнимал, камер нет. Рот зажали и поехали, догнал? — перед тем, как ему могли успеть хоть что-то возразить, он поднялся и пошёл к своей маме — Черён вернулась, значит на допрос он идёт следующим. — Ну удачи. Не смей приносить мне плохие вести — Хани расстроится и я тебя сам затрахаю.

***

      До предложения Минхо Сынмин бы не осмелел, да и сейчас не до этого. Даже самые упрямые некрасиво пошлые мысли, к которым пришлось просто привыкнуть, исчезли, когда он зашёл в туалет. К своему сильному огорчению его предположение подтвердилось.       — Джини? — тихо постучавшись в кабинку, откуда доносился еле слышимый плач, Сынмин надеялся услышать чужой голос.       — Я там нужен? — собравшись, Хёнджин говорил спокойно. — Скоро приду, иди.       — Ты мне нужен. Открой, пожалуйста.       Хёнджин всегда долго терпел, а когда его окончательно перекрывали негативные эмоции по разнообразнейшим причинам, он мог позволить себе выпустить их через слёзы. Конечно же только так, чтобы никто об этом не знал. Поэтому застуканный именно Сынмином, Хван молниеносно переключился на своё обычное состояние — нельзя. Нельзя, потому что вероятнее всего сейчас начнётся печальный для него разговор. К нему он был готов, понимая, что лучше сразу всё оборвать. Но пожалуй всё пошло не так, как предполагалось. Ответственный мысленный прогон проведён зазря.       Хёнджин даже не успел выйти, как его затянули обратно и закрыли дверь изнутри. Встав ногами на сидушку унитаза и сев на бачок, стараясь правильно распределить свой вес и, желательно, не упасть, Сынмин напоследок прислушался к посторонним звукам — нет, сейчас они точно одни. И если вдруг кто-то зайдёт и решит заглянуть под дверцу кабинки, то не заподозрит никаких нарушений — его ног не видно. Хван понимал цель всех этих манипуляций, но зачем, если природа его чувств сейчас совершенно не понятна? Хотя разговор им действительно был нужен.       — Как прошёл допрос? Ты смог всё объяснить маме? — проверочный вопрос для Кима, чтобы окончательно понять его позицию.       — Объяснил всё так чётко, что она от злости сломала пальцы на своей руке. — Сынмин снова почувствовал панический страх от прошедшего допроса, но ещё сильнее он боялся заставить снова усомниться в себе. — Я опять попытался соврать, но датчик намного умнее меня. Пожалуй я наговорил на пожизненное, если нас не оправдают. Прости меня, я испугался говорить правду перед мамой и сболтнул лишнего. Тогда, когда мы ещё на допрос не ушли, ты наверно услышал это и…       — Не знаю, что ты ей сказал после «я омега». Хоть я и был сильно удивлён и мне стала интересна твоя речь, но я решил уйти. Подслушивать некрасиво — это раз. А во-вторых — если миссис Ким узнает, с кем ты был, то мне… О, я бы точно умирал в муках. Ты же это не сказал?       Хёнджин рассчитывал на то, что раз он на допросе обо всём рассказал, значит Сынмина не тронут. Однако когда тот быстро описал всю сложившуюся в комнате допроса ситуацию, он отключился. Миссис Ким была безумна права — Хван то и раньше это понимал, например когда в первый раз признавался в чувствах. Однако раньше они были никем, а теперь после участия в таком огромном деле за ними будет особенное внимание, которое возможно никогда не ослабеет. И такой жизни Хёнджин ему точно не желал. Он считал, что лучше держать любимого на расстоянии и в безопасности, чем вместе с ним идти на эвтаназию.       — Нам стоит расстаться.       — Нет. — как будто Сынмин не ожидал этого предложения тогда, когда пришёл.       — Ты же слышал полковника Со. Нет здесь никакой любви, ради которой можно было бы жертвовать всем.       — А если есть? — выловив из-за спины Хвана его руки, Сынмин поднёс их к своему лицу, слегка касаясь кончиком носа и губами — запах помогал, но это то, чего он хотел не только из-за боли, а ещё и по своему личному требованию. — Нам снова придётся мучиться в догадках, правильно ли мы сделали? Я не знаю, что будет дальше — уже ощущаю, что мне становится плохо от мысли «а если чувства действительно навязаны?». Но я устал думать. Давай вернёмся к этому разговору тогда, когда додумывать ничего не придётся и всё станет ясно?       — Это бессмысленно и рискованно. Нет. Чем больше мы оттягиваем, тем мне больнее будет отказываться.       — Да почему ты считаешь, что придётся отказываться? Сейчас я тебя люблю, и раньше, уверен, тоже… Я бился лбом об стол, думая о твоих губах ещё до того, как ты мне признался в чувствах. Тогда я боялся, но когда наконец осмелел ты решил отступить? Чего ты боишься? Твоя немая защита мне не помогает, Джини, я хочу знать, на чём основываются твои решения. Говори со мной, а не молча отстраняйся.       Сынмин всегда был рассудительнее и осторожнее, поэтому Хёнджин совершенно не понимал, почему ему вскружило голову настолько, что теперь он не видит прямой опасности. Ни один из аргументов и озвученных страхов никак не преуменьшал его настойчивость.       — Раньше мы могли бы скрываться, как и полмира, а теперь, даже если ты меня не разлюбишь, за нами будет особенное внимание.       — У нас точно есть пару месяцев до того, как следствие над центром закончится. Жить мне на самом деле тоже хочется, но… Прошу, давай не думать об этом хотя бы сейчас.       — Мини, ну зачем… Как я могу защищать тебя, когда ты такой упрямый? — Хёнджин таял, но от страха так просто не избавиться.       — Хватит делать то, о чём тебя не просят. Мы будем последними слабаками, если выберем простой путь. Нам с тобой нужно что-то посложнее и с большей драмой. — от этого замечания Сынмин горько улыбнулся самому себе, но он уже сделал выбор. — И теперь я буду за тебя переживать, так что больше не пытайся смахивать наворачивающиеся слёзы, чтобы я не дай бог не увидел.       Упёртость Сынмина грела сердце так, что оно готово было сгореть ради него.       — Я сдаюсь. — Хёнджин тихо усмехнулся, мысленно поклявшись самому себе, что разрешит себе быть счастливым, не прекращая оберегать любимого. И что иногда позволит ему делать то же самое с ним. — Тогда ты можешь попереживать, раз уж всё-таки пока любишь.       — «Пока»? Я бы сказал «привет», причём самый пламенный и дружелюбный.       — Каламбур был бы хорошим, если бы не последняя издевательская часть. — в противовес своих слов, Хёнджин рассмеялся, закатив глаза и оставив взгляд на потолке.       — Мне так плохо, что я начну шутить ещё хуже. Хочешь?       После немого кивка, Сынмин поставил руки Хвана на свою талию, а сам обхватил его шею ладонями. Хёнджин неуверенно отстранился, сглатывая слюну — если это и была обещанная шутка, то совершенно не смешная, а очень даже опасная для его нескончаемо бегущего вороха мыслей.       — Ты точно уверен, что хочешь этого?       — Я хотел этого ещё до того, как ты мне впервые признался в чувствах. Сейчас я просто не отрицаю своих желаний.       «Желать нельзя бояться» — чувство страха у обоих было разное, зато сковывало одинаково. Но уже предвкушая опасность и последствия, им было тяжело не хотеть любить друг друга. Поцелуй получался неловким и совершенно не таким, как представлялось — постоянные остановки на проверку того, что никого постороннего не появилось, — о чём-то большем и можно было только думать. Но и этих крупиц нервной радости хватало, чтобы успокоить друг друга — хотя бы на время.       — Нам пора. — в губы прошептал Хёнджин, не в силах отстраниться более, чем на миллиметр. — Иначе поймают.       — Ты прав, да… — Сынмину тоже пришлось постараться, чтобы отпустить его и выйти из спасительной кабинки. Конечно же он нервничал — голова с непрошенным возбуждением рассчитывала на другое. И шутка с серьёзным лицом не заставила себя ждать. — Минхо буквально заставил меня сюда прийти, чтобы мы переспали. Он точно решит, что мы так и сделали.       — Амм… — сжав рукой ручку двери, но не открыв её, Хёнджин нахмурился и решил не поворачиваться. — Если мы дойдём до этого, то точно не в этом месте…       — Мы уже доходили до этого.       — Я этого не помню и никак не смогу принимать за существующий факт. То — дурацкая дружеская поблажка из жалости и мои животные инстинкты. Я говорю о другом.       — Ох, забыл упомянуть — датчик обмана меня разгадал. Я не жалел тебя, а вполне себе хотел. Так что по сути у меня всё было, а ты… отсыпался. И как после этого верить твоей влюблённости?       — Как я мог посчитать, что взаимность будет счастьем — это моё личное наказание… Пфф… — Хёнджин обернулся к улыбающемуся и протянул руку. — Будем знакомы, я Хван Хёнджин. Я Вас, видимо, не знаю. Мой Мини не смог бы сказать о таком вслух. Вы слишком рискованны, раскованы и смелы для него, мне страшно.       — Я Ким Сынмин, рад знакомству. — Сынмин протянул свою руку в ответ, и при рукопожатии неловко погладил тыльную часть ладони пальцем. — Признаюсь, мне очень стыдно и неловко за это, но любить Вас открыто и не бояться осуждения… Это невероятно. А ещё Вы смешно краснеете.       Он видел, какая сильная борьба происходит в Хёнджине между опасными желаниями и желанием безопасности для самого Кима. Но Сынмин, у которого вся голова была забита воспоминаниями их близости, не посчитал непростое положение Хвана аргументом. Если бы он мог передать свои мысли ему в голову, чтобы тот страдал вместе с ним, то определённо бы сделал это.       — И в честь моего нового принципа жить без страха, я поинтересуюсь одним моментом. — всё так же держа Хёнджина за руку, Сынмин пригнулся и очень серьёзно спросил. — А как ты себе представлял наш первый раз?       Самый ужасный издевательский вопрос, оглушивший «ответчика» в одно мгновение. Однако они действительно провели слишком много времени в этом месте, а Ким не был настолько «рисковым», как его описали.       — Всё, Джини, иди первым, я приду через пять минут. Стоит поменьше ходить вместе. Люблю тебя. — добавлено шёпотом и так нежно, что щёки Хвана, которые так же невинно поцеловали, запылали краской. Хотя и абсолютно не невинный вопрос тоже сыграл свою роль.       Хёнджин с огромными глазами посмотрел на машущему ему рукой, мучительно выдохнул и вышел из туалета. Сынмин тут же метнулся в кабинку, в которой они были — собрать остаток успокаивающего его запаха, раз уж при других они не смогут быть достаточно рядом друг с другом. Но с недовольством Ким принял отвратительный факт: Минхо и Джисон были в этой же кабинке. Когда Хёнджин стоял здесь с ним, его запах перебивал их присутствие, но теперь всё смешалось воедино — тошнотворно. Расстроенно повздыхав ещё какое-то время, Сынмин пошёл обратно в зал.       К тому моменту, как он вернулся, всех уже допросили — даже Джисон успел пройти тщательный осмотр у медэкспертов, сдать анализы и сходить вместе с Чаном на допрос. И в честь этого самого Кима забрали, потому что «кто-то» напомнил полковнику Со о его течке, ещё и попросив разобраться с ней. Конечно же волнующийся взгляд Хёнджина с лёгкой улыбкой раскрыл эту анонимность, но вдобавок тот ещё и помахал ему. А ведь Сынмин рассчитывал «просто пошутить», но как и всегда даже в шутке Хван нашёл повод, чтобы помочь.       Опрос был достаточно постыдным для Кима, поэтому он изначально не настаивал на том, чтобы ему помогли. Однако с каждой минутой становилось всё больше плевать на этот стыд — боль и уже невыносимое возбуждение победили. Жаль, что временных гарантий на создание подавителя никто дать не мог.

***

      Пронзительный ночной крик прошёлся бы по всему этажу, если на подобный случай «источник» этого крика не поместили в комнату с подавляющими звук стенами. Это была отвратительная боль, сковывающая половину тела. С каждой новой минутой идея оторвать кусок живота казалась всё более заманчивой и вполне себе реально выполнимой. Сынмин уже сотню и один раз пожалел, что решил обойтись одними разговорами и поцелуями — ближе к вечеру он снова пересёкся с Хёнджином в великолепной кабинке, конечно же до этого выслушав стендап номер Минхо на тему его кретинизма и позорно упущенных возможностей. И может если бы в этот раз он подчинился этим шуткам, то сейчас смог бы продержаться немного дольше.       Хоть Сынмин так и не смог уснуть, однако внезапно вбежавшая троица сотрудников всё равно напугала его: двое из них быстро схватили его за руки, а третий без объяснений или хотя бы предупреждений мгновенно оголил шприц и вколол раствор. Пожалуй полковник Со слишком недооценивал их исследовательскую лабораторию, не желая давать пустых надежд, которые могли и не оправдаться.       Теперь можно начинать жить — боль пропала почти сразу. Только горьковатым послевкусием осталась одна мысль: вколот подавитель или же антидот от инъекции? Каким он проснётся на утро? С опухшей головой Сынмин всё-таки уснул.

_____

      Утром он не смог однозначно ответить на свой вопрос, пока не пересёкся в коридоре с кричащими Минхо и Джисоном. Хотя, если быть точнее, второму слова дано не было, пока Ли не выльет всё своё утреннее разочарование, поэтому ему пришлось сжимать кулаки и выслушивать всё до конца. К середине всей на первый взгляд ссоры подошёл Хёнджин — изначально он планировал первым делом поговорить с Кимом, но теперь переключился.       — Ты меня понял? — Минхо орал рьяно, но не слишком громко, сжимая кофту Хана обеими руками. — Сначала я тебя придушу, а потом закопаю! Если захочу, то закопаю в выгребной яме.       Хёнджин уже было двинулся на него, чтобы разнять их, однако Сынмин, стоявший здесь дольше, поставил руку прямо перед ним, предлагая послушать дальше.       — Да как скажешь! — Джисон бешено сжал и стянул со своей кофты упрямые руки, но окончательно не отпустил их. — Но я вообще-то тоже проснулся с мыслью о тебе и понял, что уже глубоко на дне выгребной ямы. Смысла душить меня и угрожать нет — антидот не помог!       — Чё? — Минхо хлопал глазами, сменив гнев на просто лёгкое бешенство — до милости пока что было далеко. — Ты же вчера с такой надеждой пиздел, что хочешь разлюбить меня! Так раз антидот дали, хули не разлюбил?       — Ты тоже хотел любить только себя — тогда зачем угрожаешь мне мучительной смертью, если я вдруг захочу прервать наши отношения?!       — Да потому что мне похуй, чё хочешь ты — я хочу и дальше пускать по тебе слюни, пока ты растекаешься от случайно вырвавшихся из моей хлебалки милых фразочек!.. Стоп — какого хера мы спорим? Ты меня любишь, я тебя люблю — в чём проблема то блять?       — Это ты начал с угроз! — Джисон по привычке не захотел соглашаться, бегая глазами вокруг. — Ну симпатия, может быть, присутствует… Милую фразочку из «хлебалки» кинь и я подумаю.       — Хани… я щас тебя через прогиб кину.       Минхо возмущённо цокнул и отвернулся — что значит симпатия? Точно так же, как и Сынмину, ему ночью ввели антидот, однако засыпая в сладких чувствах прощания со своей зависимостью, он проснулся вместе с ней. Сначала ему хотелось решить, что инъекция ещё сидит в нём, однако один фактор, вернувшийся к нему после столь тяжёлой разлуки, заставил забыть об этой мысли — утренняя эрекция, которой он, ради окончательной проверки, воспользовался.       Раздражаясь от того, что он такой зависимый кретин, которому уже ничего не поможет, Минхо готовился к высокомерному тону от Джисона, каким тот его одарил в самом начале эксперимента. А тот, к слову, точно так же был уверен в том, что утром его чувства рассыплются в прах об едкую ухмылку.       Но теперь, когда всё прояснилось, он не мог не улыбнуться даже на такой грубый ответ — его любят взаимно. Руки Хана скользнули по плечам отвернувшегося Минхо, и одна из них остановилась на поглаживании груди, а вторая — щекотке шеи. Ужасное использование слабостей, на которое атакуемый дёрнулся, пробурчал что-то недовольно-довольное и в порыве прижал Джисона к себе за талию, внимательно разглядывая его лицо.       — Переставай быть таким невыносимым. Я не рассчитывал злиться на твоё очарование, застрявшее занозой в заднице. Нахмурься. — когда Хан нахмурил брови и отвёл голову назад, Минхо прищурился и почти сразу же по-детски захихикал. Однако проверка на безукоризненную любовь продолжалась. — Теперь надуй щёки и закрой глаза.       Джисон выполнил всё в точности, и после лёгкого смеха по его щекам хлопнули, выпуская весь воздух, и быстро поцеловали в возмущённо сжатые губы. После утреннего страха всё это грубое ребячество с постоянно повторяющимся уменьшительно-ласкательным прозвищем вызывало особый трепет в груди.       — А когда попросишь трахнуть тебя, мне тоже выполнить твой приказ? — сказано специально куда-то в шею, чтобы слегка коснуться губами чувствительной кожи.       — Забудь об этих временах, Хани. — Минхо с наслаждением почувствовал дрожь в своём теле, издевательски прошептав ответ на ухо. — Я проснулся со стоявшим хером, и хер ты теперь от меня убежишь. Будешь расплачиваться за каждый выбитый из меня стон, понятно?       — Что? — чужой язык в ухе никогда не был лишним, вот только теперь Джисону ещё и угрожали, поэтому он был готов спорить.       — А ни чё. Но из-за огромной непонятной любви я дам тебе шанс. У кого первого встанет, то и ебёт.       К сожалению или счастью, но Минхо молниеносно проиграл под чужое смущение и смех.       — Я давно не практиковался. Заново играем, пока я не выиграю.       — Так ты обнули меня, чтобы мы могли начать второй раунд.       Абсолютно нечестные условия получили справедливое предложение. Веселясь уж совсем не к месту — так казалось другим, но этим двоим, — Минхо подхватил Хана на руки и стал кружиться с ним на месте до того момента, пока тот с бешеным криком не слетел с его хватки — зачем это было? Захотелось. Ещё ему захотелось сверкнуть глазами на сконфузившиеся лица Сынмина и Хёнджина перед тем, как улизнуть отсюда вместе с Джисоном в мужской туалет — пускай завидуют молча. По его мнению разведчики и штатные сотрудники тоже молча завидовали, стараясь остановить и разнять их по пути.       Неожиданная проблема оказалась решённой и без его вмешательства, поэтому Хёнджин вспомнил о своей. Окликнув Сынмина и слегка коснувшись его руки пальцем, он получил в ответ лёгкую улыбку с кивком. Поразительно, что вчерашний тяжёлый разговор привёл их к тому, что они смогли понять друг друга без слов — рисковать и озвучивать свои чувства при разведке не хотелось. Но конечно же они всё обсудят в слепой от чужих ушей зоне тогда, когда одна шальная и самая наглядная пара освободят её.

***

      — Слушаю ваш отчёт, ребята. — полковник Со собрал всех в зале, изучая результаты последних анализов. Все малые изменения в их крови нейтрализованы, но осталась психологическая сторона. — Господин Хан, как Ваше самочувствие? Желание ударить по чему-нибудь или придушить кого-то осталось?       — Что? — Джисон отвлёкся на нашёптывания Минхо, но вскоре вопрос мистера Со прогрузился в его сознании. — Ох, нет, всё отлично.       — Отлично. Господин Ким?       — Всё в порядке, никакой боли. — ни физической, ни моральной, ведь Хёнджин сидел рядом.       — Отлично. А теперь вопрос для всех — навязанное влечение к своему полу осталось? — в зале пронеслось «нет» разными голосами, причём одно было совсем язвительным, но полковник не обратил на это никакого внимания. — Отлично. На самом деле наши задачи состояли лишь в захвате НЦИЛС, вашем освобождении, разработке антидота и расследовании дела. Вопросом вашей ориентации занимается специальный отдел полиции. Вот там то уже и будут решать, кого отпустить, кого просто в тюрьму, а кого сразу на эвтаназию. — столкнувшись с взволнованным взглядом Чана, мистер Со беззаботно усмехнулся. — Однако они займутся этим только в том случае, если мы передадим им вас, но мы думаем, что в этом нет особой нужды. Для вас главное, пока вы находитесь здесь, не давать нам повод.       Данное решение приняли на общем совете, где генерал Пак и полковник Со докладывали о ходе дела. Они, как и все остальные разведчики, встречались с последними моральными уродами и настоящими предателями родины, поэтому не захотели создавать новых проблем для тех, кто провёл две долгие недели, как марионетки безумных кукольников. Даже если их действия могли посчитаться нарушением закона, для разведчиков это не было тем, за что можно убить. Никакой неприкосновенности после закрытия дела, конечно же, для потерпевших не планировалось — им хоть и дали поблажку, но защищать свою любовь и жизнь они должны сами.

***

      В течение всех месяцев расследования решения разведки долго обсуждались не только на собраниях, но и вне рабочего времени. Генерал Пак, ответственная за него, приглашала в свою личную комнату полковника — там не было камер, а значит можно было без вреда для себя описывать детали происходящего. Вместе с ним, к его огромному удивлению и смятению, вскоре стал приходить Чан, которому без необходимого сокрытия рассказывалось обо всём. По началу полковник подозрительно относился к этому, но через месяц их общих личных собраний он понял, что к чему на самом деле.       Всё потому что Чан был слишком настойчивым и бесстрашным перед выше поставленным лицом, упорно выбивая из генерала Пак новости в расследовании. Ещё в центре она оценила его боевой дух смешанный с эмпатией, но окончательно перестала напоминать ему о его неустойчивом положении и предупреждать о возможных последствиях только тогда, когда он её, откровенно говоря, достал.       В этом деле помимо поблажки перед учителем, генерал Пак показала себя с неожиданно чувственной стороны. Во-первых, явное помилование потерпевших, которым, если бы она не настояла на закрытии их дела, сулила бы могила за то, что они не прекратили свои запрещённые отношения. Доказательств этого было море: иногда Феликс с Чанбином случайно «забывали», где находятся, переходя за дружескую грань; Сынмин с Хёнджином были настолько аккуратны при всех, что их периодически долгое отсутствие настораживало ещё сильнее, чем если бы они при ком-то хотя бы единожды обнялись; Минхо и Джисона вообще пару раз застукали в мужском туалете во время секса — благо, что они попадались лишь Чану или полковнику. Только Йеджи с Черён вели себя абсолютно адекватно: то ли из-за отсутствия романтической симпатии, то ли, как посмеивалась генерал, из-за присутствия мозгов.       Во-вторых, это вложение огромных средств и научных сил на лечение Чонина, который, если вспомнить, когда считал мисс Пак обычной сотрудницей НЦИЛС, отправил её на поиск потерявшихся подопытных прямо в руки «захватчиков». Половина вопросов Чана как раз-таки тоже касалась именно его состояния, хотя и у него было мало приятных моментов, связанных с бывшим куратором. Но если его поведение объяснялось эмпатией и автоматическим переживанием за всех «детей», то генерал преследовала более расчётливую цель — возродить гениальный мозг, который может послужить во благо.       Хотя нельзя сказать, что к волнению учителя она относилась совсем безразлично, не понимая его. Слушая его рассказы об учениках, когда они были ещё в НЦИЛС, а позднее пересматривая записи с видеокамер, мисс Пак прониклась душевными терзаниями всех пострадавших от безумной идеи Ян Кегвана. Разобрав биографию Чонина, ей стало немного жаль и его. И конечно же с этим новым чувством связано ещё и огромное количество поблажек для Чана. Однако генерал Пак могла помочь ему только до того момента, пока он вместе с подопытными находится под её защитой.

***

      День суда. Заместитель руководителя НЦИЛС Ян Кёнду приговорён к смертной казни с полноправным переносом всех его научных исследований и открытий государству. Над огромным количеством сотрудников центра и директором школы было вынесено наказание в виде пожизненного тюремного заключения. Остальные сотрудники и замдиректора школы — на пятьдесят лет. Классный руководитель Бан Чан приговорён к пятнадцати годам тюремного заключения с правом выхода по УДО — с руки генерала срок сократился с вероятных тридцати. Почти такое же решение принято над судьбой Чонина — признанный невменяемым, он продолжит лечение в психиатрической клинике, но в случае удачного лечения так же будет приговорён к двадцати годам тюремного заключения с правом выхода по УДО. Ученики же не несут уголовную ответственность за случившее, полностью оправданные Национальной службой разведки, и более того — им выплачена достаточно крупная моральная компенсация, прикреплённая к их счёту, доступному им после их совершеннолетия.       Никто не смог остаться равнодушным после печального известия о классном руководителе, который, не реагируя на собственный судебный приговор, ярко улыбался в зале суда, когда подошла очередь его учеников, в итоге оставшихся не тронутыми жёсткими рамками закона. Однако для многих предстояло столкнуться с новым испытанием — тяжёлый разговор с родителями, состоявшийся уже без надзора камер и разведчиков.

***

      — Если что, то я один дома. — печально встретив гостя, с которым не виделся и не списывался неделю с судебного заседания, Хёнджин первым делом рассмотрел его на признаки побоев — родители то строгие. — Даже Джи ушла к Черён, так что смеяться некому.       — Хах, как и раньше — я у тебя в гостях, и Йеджи нет дома. Только теперь ты ничего не подстраивал, чтобы мы с ней не увиделись. — Сынмин не спеша поставил в угол свой рюкзак, ещё и раздевался и разувался медленно, едко улыбаясь на всё, что творилось у него в голове. — Но она была достаточно мягка ко мне, когда мы находились в суде, так что я даже мог бы взгрустнуть. А про миссис Хван я знаю — мама сказала, что они встретятся. Кстати она сама меня отпустила к тебе, и я даже не просил.       — Мин… — с порога, как это было раньше, Ким не собирался ничего рассказывать, поэтому Хёнджин сам решил завалить его вопросами. — Что было в течение этой недели? Что сказали родители? Почему мама тебя сама отпустила? И… почему ты не просил?       — А твоя мама как? У меня долгая история, давай начнём с твоей семьи, иначе ты потом перерасстроишься и ничего мне не расскажешь… Хочу чай. Хотя стой, ты уже начинаешь надумывать…       Находясь всё ещё в одном кеде, Сынмин сделал шаг разутой ногой и, чтобы не упасть от неудачной стойки, ухватился за Хёнджина. Чмокнув его в щёку, ему пришлось оттолкнуться от него же обратно, падая на входную дверь. По иссушенному сомнениями лицу Хвана ему стало понятно, что игнорирование с его стороны повлияло на него, а значит он бы не сделал этот маленький шаг первым. Теперь хотя бы у них обоих появился живой красный румянец и настроение для предстоящего разговора.

______

      — Мне пришлось рассказать обо всём — мама хорошо вытянула из меня это своим волнением. — подытожил Хёнджин, когда они уже сидели на кухне и допивали чай. — Даже про начало моей симпатии. И про гон тоже. Так что мама скорее расстроилась из-за меня, нежели злилась — попросила ещё раз всё обдумать и понять, что хоть я вылез сухим из воды, но в дальнейшем так просто не будет. А ещё Джи постоянно вставляла свои пять копеек, шутя о том, что я увёл у неё парня. Жаль, что мне пришлось слушать её шутки — твои тоже выводят меня, но не так унизительно.       — Мне очень жаль, что я научил её этому. — Сынмин не был так заинтересован чаем, предпочитая держать не чашку, а чужую руку. — Что ж, я рад, что самое страшное для тебя — это Йеджи.       — Мини, так ты…       — Пойдём в твою комнату. Хочу прилечь.        Хёнджин сильно терзал себя эту неделю. И чай, к которому даже не притронулись, хотя так настойчиво просили, укреплял половину его мыслей. Вторая, к сожалению или счастью, испарилась — Сынмин любит его, и нет там места для обычной дружеской жалости. Взгляд буквально кричит об этом. Однако в нём же притаилась тревога, которую Хёнджин так настойчиво пытался разделить с её хозяином.       — Я не знаю, как мистер Бан это сделал. — наконец начал Сынмин, и, к слову, на кровать не лёг, а положил голову Хвана к себе на колени, чтобы медленно копаться в его волосах — антистресс. — Но он явно достучался до мамы. Она решила, что лучше уж я буду таким неправильным, нежели сумасшедшим, истерзанным, мёртвым ну и прочее, что произошло с другими жертвами Кегвана. Мистер Бан привёл ей в пример Чонина — оказывается он сошёл с ума из-за препаратов его же собственного отца. И гением стал тоже из-за него, вот только остался без детства и юности. А теперь неизвестно, выживет ли вообще. Представляешь?       — Да, моей маме он об этом тоже рассказывал, а она — мне… — Хёнджин удручённо выдохнул и закрыл глаза. Это известие серьёзно перевернуло его самого несколько дней назад, однако сейчас было и другое, от которого снова пытались убежать. — Мини, ты отвлёкся. Что там с мамой?       — Ты такой бесчувственный эгоист. — Ким шутил с серьёзной нахмуренной миной, но его трюк в этот раз не сработал. — Чонин, конечно, вёл себя по-мудачески, но он же…       — Сынмин.       — Да там почти нечего рассказывать! Ох, ладно… Мы очень долго и нудно стояли на одной и той же точке. Меня слегка побил отец, но хоть и не сразу, но мама его оттянула по итогу, так что не страшно. Как говорится, всё в порядке, не переживай, да? — на улыбку Сынмина не ответили, одарив холодным взглядом — Хёнджин хотел наброситься на него, но понимал, что от его ласки оставшаяся часть истории снова забудется. — А потом они вдвоём очень долго и нудно разговаривали. Потом опять вернулись ко мне, я стал выдвигать аргументацию того, что о нас с тобой никто не узнает. И вот мы втроём пришли к компромиссу. Они приняли мою любовь к тебе. — когда Хёнджин подскочил, Сынмин заново уложил его на свои колени. Взгляд остановился на какой-то маловажной точке на шкафу, не в силах посмотреть вниз на улыбающееся лицо, а рука окончательно застряла в волосах. — И к твоей маме моя пошла с достаточно хорошим настроем — не думаю, что сегодня она захочет насылать на неё проклятия.       Договорив, Сынмин застыл, не реагируя на попытки растормошить его. Когда Хёнджин всё-таки распутался из хватки, приподнялся и положил ладони на его затылок, заставляя объяснить причину своего подавленного настроя и дрожи в теле, ему пришлось отмереть.       — Какой компромисс, Мини? Нам разрешили общаться, но встречаться запрещают? Это не страшно, будем пока «друзьями». Нам осталось только пару лет до совершеннолетия, а потом можем вообще убежать куда-нибудь! Компенсации хватит на спокойную беззаботную жизнь в любой стране минимум на лет пять. Можем поехать в Россию — там, вроде, всё менее консервативно и…       — Мою любовь к тебе приняли и отказываться от меня не собираются, потому что, всё-таки, любят. — Сынмин снял руки со своей шеи, сжимая их со всей своей силы, и наконец посмотрел в горящие глаза. — И ради меня мы переезжаем. Куда — не знаю, просто куда-то очень далеко. Мама отпустила меня к тебе попрощаться. Уезжаем сегодня.       Импульс паники прошёлся по всему телу Хёнджина, но след от неё был заперт в одних глазах — только ими было тяжело врать. Утешительно улыбаясь, он говорил уверенно и ласково. Но про отношения на расстоянии Ким не мог даже слышать — эта надежда в нём самом горела недолго.       — За моим телефоном будут следить, собственно как и всю эту неделю. Если отец захочет, он сможет отследить все звонки, которые я буду делать; захочет — за мной будут следить; захочет — посадит меня на домашний арест. И последнее, кстати, не моя догадка, а его собственные слова. Он вытянул из школы данные о НЦИЛС после нашего исчезновения и дал наводку разведке на них, так что оторвать меня от тебя прямиком до моего совершеннолетия не составит никакого труда.       — С этого надо было начинать! — Хёнджин хотел заплакать, но для потухшего Сынмина готов был даже на петле найти способ решения. — Тогда заучишь мой телефон, а я обещаю его не менять. Немного ждём, а потом после твоего совершеннолетия мы созваниваемся, уезжаем из Кореи, встречаемся в России и…       — Джини, остановись. До совершеннолетия два года — целых два года никакого взаимодействия, ты это понимаешь? Даже если взять тот год, что мы были в ссоре, то его нельзя даже рядом ставить с тем, что ты хочешь пережить — мы ругались, но были рядом друг с другом. Я не хочу, чтобы ты ждал не пойми чего, тратя свою юность для отношений, которым никогда не стать свободными и счастливыми.       — Хватит решать за меня. Ты захотел — и мы с тобой больше не друзья, а заклятые враги. Захотел — и мы с тобой снова друзья. Захотел — и мы с тобой встречаемся. Захотел — и мы с тобой не обрываем наши отношения, хотя это оказалось всё ещё незаконно. А теперь после пяти месяцев ты снова захотел — и… А всё, теперь я хочу и решаю. Хочу ждать тебя — буду ждать. Тебя обязывать не собираюсь — ты свободный человек. Я изначально говорил тебе о том, чтобы ты жил без меня, но что ты мне тогда сказал? «Я устал думать» — так я тоже устал надумывать. «Нам с тобой нужно что-то посложнее и с большей драмой» — чем тебе не драма? Сложнее уже не сделаешь. Всё — вернёмся к этому разговору тогда, когда всё станет ясно и никто нам не помешает в случае чего. — отсев и отвернувшись, Хёнджин старался говорить гордо, хоть и получалось очень плохо. — Уходи, я собираюсь плакать и не хочу, чтобы ты меня разлюбил за мою тщедушность, ещё и так скоро. Хотя бы немного, но ты должен попереживать за то, что мы пропустили столько времени и важных событий. И за все пошлые шутки, кстати, тоже. В отношениях ты отвратительный человек, Ким Сынмин, а я слишком долго тебя прощал.       Хёнджин хотел подняться, но его тут же утянули к себе на колени дрожащие руки — сейчас Сынмин окончательно забыл о том, что у прикосновений с парнем есть нерушимая грань. Ещё и о том, что плакать, тем более при ком-то, тоже нельзя — прижавшись к его груди, он плакал так же сильно, как и в последние дни — план «отплакаться дома, чтобы не смутить Хёнджина» успешно провалился. Хван стёр свои слёзы и провёл ладонью по его лбу — следов от кровоподтёков нет, значит действительно, как и обещал, Ким покончил с этой дурной привычкой, — хоть что-то радует.       Когда Сынмин успокоился, Хёнджин хотел пересесть обратно на кровать, но для этого его нужно было отпустить на несколько секунд, что сейчас было непозволительно.       — Мини… Всё у нас будет хорошо при любом исходе. А ты вообще гомофоб с принципами, вспомни об этом и перестань терзать себя.       — Я люблю парня. Я хочу парня. И я уже давно переименован в телефоне Минхо на «Сынмо-гей» — без шансов. И раз ты меня тоже любишь, то простишь мне ещё одно решение — сейчас я не уйду. Я уже взял с собой свои вещи, и поеду только через несколько часов прямо в аэропорт. Как понимаешь, тебе нельзя меня провожать.       — Я с уголка аэропорта буду поглядывать. — Хёнджин опять улыбнулся, гладя Кима по покрасневшей щеке, что раскрывало его наглую ложь. — Сейчас прощу, но планирую разлюбить тебя через неделю, так что давай напоследок хорошенько попрощаемся, и ты не будешь волноваться, хорошо?       — Хорошо.       Наконец Хёнджина отпустили и он смог сесть рядом. Только блеск в глазах Сынмина возник уже не из-за слёз, отчего тот заранее напрягся.       — Джини, я давно хотел спросить, потому что ты очень странно реагировал на некоторые мои шутки. Но по этой же причине я не решился тебя смущать.       — Ты меня выводил ужасным образом, но смущать не захотел?! Хорошо, я слушаю — отвечу на любой вопрос.       — А ведь если ты меня так сильно и долго любил, то… то ты так и остался девственником, серьёзно? Точнее уже не остался, но если учесть только те разы, которые ты помнишь…       — Да. — Хёнджин не хотел, но всё-таки смутился, нахмурившись и выдавив из себя ответ. — Всё, что было в центре — это не секс. Это…       — Да-да, не рассказывай — я Минхо и Джисону говорил то же самое, злясь так же, как ты сейчас. Ты так классно профукал свои лучшие годы на меня, мне даже стыдно.       — Тебе не стыдно, хватит улыбаться! Ты так долго терпел свои принципы, чтобы теперь доводить меня? Мини, я люблю тебя, но хвастаться передо мной своим опытом с Джи это отвратительно. Я и так плохой брат, раз позволил тебе расстаться с ней, ещё и радовался, когда ты, по сути, попользовался ей и… Погоди… ну нет…       Сынмин подшучивал над Хёнджином не для того, чтобы «похвастаться» — он просто нервничал от своей идеи. Но всё же коварно улыбался, перекинув ногу через в момент отключившегося и сев на его бёдра.       — Как бы неправдоподобно это не звучало, но это было её решение, и я тогда не настаивал. А вот у тебя снова нет права выбора.       — Мини… я не это имел ввиду под «хорошенько попрощаемся»… — сказанное потеряло коннект с мыслями, зато они отлично сочетались с закушенной щекой, прерывистым дыханием и руками, без воли самого Хёнджина скользнувшие по спине Кима. — Просто останови меня в случае…       — Хватит тормозить. Когда мы помирились, я обещал вернуть тебе все долги за твоё отношение ко мне. И профуканная на меня юность, надеюсь, подарит мне и тебе приятное последнее воспоминание… Я люблю тебя и не остановлю.       — Крайнее. И я тебя люблю. Спасибо, что пришёл.