Скоро рассвет

      Наутро Игорь и Лена обнялись у подъезда, пожелали друг другу удачи и разошлись, чтобы больше никогда не встречаться.       Наступило лето. Не выдержав безумных перемен и непривычно жаркого июня, умер отец, и Игорь уехал в Екатеринбург. Ни на похоронах, ни после, он ни разу не заплакал. Как будто все возможные слёзы истратились за последний год.       Мать, напротив, причитала каждый день, в основном о том, что отец так и не дождался внуков. Игоря же больше волновало, что тот не дожил нескольких месяцев до пятидесяти. «Надо заняться своим здоровьем», — промелькнуло в голове и моментально забылось.       О том, что статью за мужеложство уже несколько месяцев как отменили, он узнал только в Москве, осенью, совершенно случайно услышав обрывок разговора на улице. Слёзы вернулись с прежней силой. Всю ночь он, уставившись в темноту, думал о том, как сложилась бы его жизнь — их жизнь — случись это на несколько лет раньше.       Пару дней спустя Игорь оказался в Ленинке, поехав туда за материалами для диссертации. Полдня копался в подшивках газет полувековой давности, а перед выходом решил забежать в туалет. Мужчину у окна он увидел сразу. Тот, оценив его взглядом, довольно поджал губы.       Игорь обычно избегал зрительного контакта с этими людьми. Он стал замечать их ещё тогда, в восемьдесят девятом. Они стояли в парках, у общественных туалетов, и нередко здесь, в библиотеке. Ему было страшно пересечься глазами с кем-то из них. Страшно было встретить в этих глазах понимание. Он обходил стороной те плешки, о которых слышал ещё от Макса, но продолжал натыкаться на них в других местах.       Теперь, вместо того, чтобы, как обычно, просто отвернуться к писсуарам, Игорь не отвёл глаз и направился в одну из кабинок. Мужчина пошёл за ним и закрыл за собой дверь на шпингалет.       Игорь рассмотрел его ближе. Лет тридцать, чёрные, слегка сальные волосы, глубокая морщина на переносице. Широкий рот с почти несуществующими губами. Кривой, будто сломанный в юношеской драке, нос. От мужчины пахло сигаретами. Игорь попытался найти в нём что-то привлекательное, чтобы почувствовать хоть какую-нибудь симпатию, но не получалось.       Он думал, что мужчина просто приступит к минету — по крайней мере так рассказывал о подобном Макс. Тогда можно было бы просто отвернуться и ничего не видеть. Но мужчина продолжал стоять и пристально смотреть в глаза.       — А ты ничего, — сказал он, наконец.       — Спасибо, — неуверенно ответил Игорь, а потом неожиданно для себя потянулся к губам нового знакомого своими.       — Ну ты куда? — увернулся тот. — Давай-ка без этого.       Игорь кивнул.       Мужчина начал расстёгивать брюки и глазами показал Игорю, чтобы сделал то же самое. Тот послушно потянулся пальцами к ремню, и вскоре они стояли друг напротив друга с полуспущенными штанами. Не дождавшись инициативы, мужчина взял руку Игоря и положил на свой член.       — Первый раз, что ли? — спросил он.       — Нет, — Игорь послушно принялся двигать ладонью.       Так продолжалось пару минут в полной тишине. Игорь смотрел только на свою руку, а когда поднимал взгляд, видел, как мужчина закусывает губу.       — Ну, повернись, — услышал он.       Игорь послушно повернулся, положив руки на стену перед собой.       — Выгнись, выгнись.       Игорь подался бёдрами чуть назад и уткнулся лбом в тыльную сторону своей ладони.       — Костлявый. Люблю таких, — мужчина провёл кончиками пальцев по выступающим костям таза, и из лёгких Игоря от этого первого проявления нежности вырвался тихий стон.       Но тут раздался звук плевка, и когда влажный кончик члена прикоснулся к его ягодице, перед глазами Игоря в деталях пронеслось всё, что произойдёт сейчас, и как плохо ему будет потом. Его пружиной выгнуло обратно, и он судорожно принялся натягивать трусы и брюки, еле попадая ремнём в дребезжащую пряжку и повторяя онемевшими губами «извините, пожалуйста, извините ради бога, я не могу».       — Ну ты серьезно? — мужчина схватил его за локоть. — Раззадорил и всё? Как натуральная баба, честное слово.       — Извините, я не могу так, — повторил Игорь и отдернул руку.       — Так? А как тебе надо?       — По-человечески.       — По-человечески? — мужчина усмехнулся. — За «по-человечески» я к жене пойду. А в туалетах не бывает по-человечески.       — Но ведь закон отменили.       — И что? Что-то изменилось? Собрался со мной в парке под ручку гулять?       — В Сан-Франциско же гуляют…       — Что за бред. Откуда ты это взял?       — Друг там живёт, он рассказал.       — А ты и поверил. Эти поуехавшие и не такого наговорят, чтобы не признаваться, что обманулись сказками про Америку. Не будет такого никогда — и не надо. Не повезло нам родиться больными, так не выпячивать же это теперь? У тебя жена есть?       — Нет.       — Женись. Тебе же лучше будет.       Шпингалет заело, и, когда Игорь наконец справился с ним, дверь кабинки резко открылась, и он выпал оттуда, еле удержав равновесие. В этот же момент на пороге туалета появился мужчина средних лет. Он посмотрел на растерянного Игоря, затем заметил, что в кабинке оставался кто-то ещё, поправляющий брюки, и, изменившись в лице, попятился и исчез.       — Видишь? — раздался голос за спиной. — Всем понятно, что ты дефективный.       На следующий день Игорь позвонил Лене. Её родители уехали на дачу, и она пригласила его к себе. Они переспали. Это было лучше, чем в их первый раз пять лет назад: Лене уже не было больно. Правда, от её прикосновений не разливалось тепло по всему телу, а от поцелуев не останавливался мир вокруг. «Разве это плохо?» — спрашивал Игорь себя наутро. Ведь потом он уснул и снова спал долго и без сновидений.       Они продолжили встречаться: то у неё дома, когда родителей не было, то сами уезжали на пустующую дачу.       Лена не торопилась чего-то от него требовать, не ждала особых знаков внимания, не намекала на какие-то шаги. Он приходил сам, когда бессонница становилась невыносимой.       С ней не только спалось. С ней не нужно было прятаться, бояться, что на улице встал слишком близко. Можно было гулять, держась за руку, и не отдергивать её, когда кто-то приближался, а потом целоваться на эскалаторе и искренне смеяться над редкими ремарками пенсионерок о безнравственности сегодняшней молодёжи.       Можно было сказать «мы встречаемся». Сначала друзьям. Её друзьям. Со своими он никак не решался её познакомить. Потом остальным знакомым.       Наконец, о Лене можно было рассказать маме.       Но не хотелось.       Плохо — не было.       Было нормально.       Кто знает, сколько это могло продолжаться, если бы Лена случайно не забеременела через год этих непонятных отношений. Она сразу заявила:       — Я уже делала однажды аборт, второго не будет. Я понимаю, что тебе это всё не сдалось, и поэтому ничего требовать не буду. Мы можем разойтись здесь и сейчас.       Но Игорь так не смог и на следующий же день предложил ей расписаться.       Он тянул, не рассказывая об этом друзьям, пока до свадьбы не осталась неделя, и оказался прав в своих опасениях. Лёха расхохотался, Олег промолчал, Маша ушла в другую комнату, хлопнув дверью. Игорь растерялся, а потом последовал за ней. В лоджии мерцал огонек сигареты. Он подошёл и молча встал рядом.       — Не пойми меня неправильно, — сказала она, — я не ожидала, что ты будешь хранить ему верность до конца жизни. Наоборот, никогда не желала бы для тебя такого. Но, по-моему, ты совсем не туда свернул.       — А куда мне оставалось идти? В подворотни?       — Какие подворотни? У меня есть приглашение на двоих на Космополитеновскую тусовку. Пошли со мной. Я там как минимум двоих классных мужиков знаю. Один — журналист, другой — фотограф. Вообще не подворотня.       Тень сомнения промелькнула в его голове, но теперь было уже поздно. И с мужчиной — хоть из редакции глянца, хоть с научной кафедры, хоть шахтёром, хоть инженером, — каким чудесным он бы не оказался, Игорь не смог бы построить настоящей семьи.       — Она хорошая, Маш.       — И что? Это достаточная причина, чтобы связывать с ней жизнь? С человеком, на которого у тебя с трудом стоит?       — Ну она же как-то забеременела. Значит, достаточно хорошо стоит.       — Да твою ж мать. И эта беременность ещё. Ты дурак, Игорь. Я три года ездила с тобой в Коломну и смотрела, как он превращается в тень, чтобы что? Чтобы ты потом так просто сдался и забыл, кто ты? Стоит у него. Ты её любишь? Скажи мне честно.       Вопрос прилетел кулаком в диафрагму. Этих слов они с Леной ни разу не произносили. Игорь о них даже никогда не думал. Он развернулся, чтобы уйти, и, обернувшись напоследок, бросил:       — Да.       Друзья всё же пришли на свадьбу, сухо поздравили молодых, сели втроём на дальнем конце стола, не произнесли ни одного тоста и незаметно испарились. Игорь не стал обижаться. Не имел права.       Вопрос с жильём начали обсуждать заранее. Лена, зная, что он ютится в общежитии, предложила переехать к ней и её родителям, хоть это и подтвердило бы давние слова отца о том, что она «нашла себе лимитчика».       После колебаний, Игорь, не желая создавать лишних конфликтов с новой семьёй, признался Лене, что у него есть квартира. Наврал, что она досталась ему от двоюродной бабушки, у которой не было других наследников. На резонный вопрос, почему он там не живёт, он признался, что боится. Бабушкиного призрака. Лена засмеялась и пообещала, что защитит его.       Игорь заведомо вывез оттуда вещи, книги, пластинки и виолончель — Олег согласился временно разместить их в подсобке своей мастерской. От прежнего владельца остались лишь мебель, фортепиано и едва заметный запах. Но его призрачного присутствия это не уменьшило, и уснуть там, даже рядом с Леной — особенно рядом с Леной — Игорь так и не смог. После трёх мучительных ночей он предложил сдать квартиру в аренду, а самим снять что-то другое.       Они нашли место подальше от центра, ближе к Лениным родителям и с лифтом, а сюда поселили показавшуюся им приятной семью с ребенком. Но те съехали через неделю, по телефону осыпав Игоря трёхэтажным матом. Угрожая милицией, они требовали вернуть им деньги.       Игорь с Леной в недоумении приехали в пустую квартиру и обнаружили на стене прихожей очень недвусмысленную надпись.       — Объяснишь? — спросила она, и Игорь понял, что продолжать врать не стоит.       Они сели в загаженной кухне и, без тени эмоций на лице, боясь Лениной реакции, он рассказал ей всё. Почти всё.       — Каким же дерьмом бывают люди, — тихо сказала она и обняла его, а через несколько мгновений добавила, — а у тебя же нет этого? Ты ведь сказал бы мне?       — Сказал бы, не переживай. Меня обошло.       И, переклеив в прихожей обои, они продолжили искать.       После очередных внезапно сбежавших жильцов, которые признались, что об истории квартиры им настучала старуха со второго этажа, Лена предложила попробовать снова поселиться здесь самим, но на этом сроке беременности Игорь с чистой совестью мог объяснить своё нежелание отсутствием лифта. О Максе они больше никогда не говорили.       Новым жильцам, чтобы избежать сюрпризов, он рассказал всё, когда они только осматривали квартиру. Это оказалось самым верным решением: они не испугались и остались там надолго.       Тогда же Игорь понял, что после аспирантуры пойдёт работать в школу. Репетитором он был уже больше двух лет, а это вряд ли сложнее, думал он.       — Игорь, родной мой, ну зачем же так категорично? Нам ведь нужны такие профессора, как вы, на замену старпёрам вроде меня, — говорил ему научрук, — нам нужна гуманитарная наука с молодым лицом, антиноменклатурным, которое ориентируется на запад. А вы рождены для такого.       Игорь отвечал, что это новое поколение — не только профессоров, а людей в целом — кто-то должен воспитать. Научрук вздыхал, но соглашался, напоминая, что если решит вернуться — ему будут рады.       Оля родилась весной. Лена, уйдя в декрет, потеряла свою референтскую зарплату, и в первые месяцы с деньгами было туго. Игорь, удвоив количество учеников, параллельно готовился к защите кандидатской. Он начинал понимать, что в школе много не заработает, и уже успел передумать, когда помощь неожиданно пришла от Олега. Благодаря его связям Игорь устроился в элитную школу, где состоятельные родители зорко следили за условиями и результатами обучения своих отпрысков. Поэтому учительские зарплаты там выдавались вовремя, внеурочные занятия оплачивались дополнительно и щедро, а «подарки» и «благодарности» в форме наличных были в природе вещей.       В будни Игорь допоздна мотался между школой, учениками и любовницами, а в выходные брал ребёнка на себя и отпускал Лену отдохнуть. Меняя грязные пелёнки и нагревая на водяной бане сцеженное молоко, он вспоминал Генины рассказы о том, как Макс помогал им с новорождённым сыном, и каким хорошим отцом тот мог бы стать. В груди давило, напоминая о том, что в его семье вроде бы всё хорошо, но чего-то не хватает. Он упорно отмахивался от подобных мыслей и к Олиному первому дню рождения незаметно убедил себя, что по-настоящему счастлив.       Вскоре Лена предложила завести второго ребенка. Она сказала, что всегда хотела двоих, и сейчас самое время, иначе потом она уже не решится. У Игоря тогда даже не возникло мысли попытаться отговорить её. Лена быстро забеременела, и год спустя у них появился Дима.       Прибавилось учеников, чтобы закрыть возникшие финансовые дыры. Любовниц прибавилось тоже.       А потом наступил 2000-ый год, и стало понятно, что всё пошло куда-то не туда. Нужно было срочно что-то менять.       И похоже, он всё сделал не так.       Чёртовы Мытищи.       После конференции он начал избегать Виталия в коридорах, не смотрел на него на уроках, перестал вызывать к доске. Если тот всё же попадался на глаза и здоровался, Игорь сдержанно кивал в ответ и отводил взгляд, пытаясь исчезнуть как можно быстрее.       Терпеть оставалось всего две четверти. Всё должно было пройти, так или иначе. Но проходило с трудом. Игорь зачастил «в библиотеку», пытаясь отвлечься с помощью Насть, но думал совершенно не о них. Он достал рецепт на транквилизаторы; они помогли с экземой, купируя эмоции в течение дня, но ночью то, о чём думать было нельзя, приходило в медикаментозно усугублённые яркие сны. Игорь выкинул оставшиеся таблетки очередным утром.       Новый 2002-ой поехали встречать к Олегу. Его детям-близнецам недавно исполнилось два года, и Жанна расспрашивала Лену о том, как та вернулась в форму после двух родов. Лена отвечала, что пока оба ребёнка не пошли в сад, шансов почти не было. А там уже стандартный набор силовых и аэробных.       — Ты же мастер спорта, я правильно помню? — спросил Олег.       — Было дело, — грустно усмехнулась Лена.       — Короче, слушай сюда. Есть маза. У клиента жена тоже после родов никак не восстановится. Но сама она никак не поймёт, что ей делать. В спортзал ходить не готова, потому что стесняется. Тренера на дом муж ей вызывать на даёт, потому что не хочет, чтобы вокруг неё в его отсутствие крутился накачанный мужик. А тренерш мало. Деньги хорошие. Несколько раз в неделю, пару часов в день, и будешь получать больше своего мужа.       — Да я не умею, — неуверенно сказала Лена. — Я же только с детьми занималась, и то это было ещё при Горби.       — Я тебя умоляю, что там уметь. Погоняешь её по кругу, скажешь «это ешь, то не ешь», и всё. Соглашайся.       — А добираться? Это же на другом конце Москвы.       — Муж оплатит такси или шофёра пришлёт. Вообще не должно тебя волновать. Только им вечером нужно. Она по утрам не хочет. Богема, мать их.       Дома Лена задумалась:       — Знаешь, я, наверное, попробую. Я в этой шараге всего два месяца, а мне уже надоело. Сплетни, козни и цифры, цифры, цифры. Поначалу казалось, что ничего, но не моё это. Мне нужно что-то поживее.       Игорь, уже привыкший к идее, что его рутина останется прежней, растерялся:       — Лен, ты что? Я работаю целыми днями, кто-то должен по вечерам быть с детьми. А от твоих родителей помощи не дождёшься.       — Ты издеваешься? Я могу получать нормальные деньги, работая меньше, чем сейчас, а у тебя какие-то нелепые отговорки. Ты будешь детей забирать вечером и сидеть с ними. Не сломаешься. Если мне действительно будут платить столько, сколько Олег говорит, ты вполне можешь отказаться от частных уроков. Или из школы уволиться.       Игорь, не веря своим ушам, моментально закипел:       — Как я брошу своих учеников? Ты с ума сошла?       — Пока нет, но скоро сойду. Это у тебя какая-никакая общественная жизнь. А у меня? Мне снится, что я мхом и грибами зарастаю. А твои ученики и без тебя справятся. Не ты первый, не ты последний.       — Ты не понимаешь, Лен. Почти нет учителей, которые учат думать самостоятельно. Я не могу просто взять и прекратить.       — Ты и не будешь прекращать, просто станешь работать чуть меньше. И, честно, Игорь, ты не единственный такой. Хватит совать свой идеализм во все дыры.       — Господи, Лена, я не замечал за тобой таких мещанских настроений.       — «Мещанских»? Что это за привет из шестидесятых? Я просто мыслю рационально. Я семь лет занимаюсь твоими детьми и твоим домом, и в кои-то веки у меня появляется возможность сделать что-то интересное для себя и полезное для нас всех, и я не могу, потому что кроме тебя никто не спасёт эту разнесчастную страну? Иди ты на хуй.       Лена ушла спать на диван, а наутро, попросив прощения, сказала, что погорячилась, и, в целом, не очень-то и хотелось. Она продолжила ходить на свою работу и сидеть с детьми, как прежде, но что-то едва уловимое в их отношениях надломилось.       Учебный год подходил к концу. Игорь, получив список тех, кто будет сдавать экзамен по его предмету, обнаружил там свой приговор по имени Виталий. И дело было не в том, что им теперь придётся видеться чаще. Игорь просто не понимал, зачем он это сделал. Ему же сложно. Какой же дурак. К конференции он готовился так долго, а там была всего одна тема. Выучить все билеты он точно не сможет. Игорь будет смотреть, как Виталий проваливается на экзамене, и не сможет его спасти.       К радости и тревоге Игоря, тот приходил на подготовку, никак не пытаясь выделиться, но постоянно молчал, и было совершенно невозможно понять, готов он или нет.       В день экзамена Игорь пожалел, что выкинул таблетки. Из всех учителей, которые могли войти в комиссию, почему-то ему достались именно те, что отличались своей закостенелостью и вниманием к ненужным деталям.       Виталию повезло. Один из вопросов был на тему, связанную с его докладом. На тему второго он отвечал однажды у доски. У него были хорошие шансы.       Он встал перед комиссией, теребя пуговицу на рубашке, и никак не мог начать. К горлу Игоря от волнения подступила тошнота. Ответы Виталий, конечно, должен был знать, но даже после той конференции его устные навыки не слишком улучшились. Игорь теперь винил себя в том, что перестал спрашивать его на уроках.       Виталий продолжал молчать.       «Ты можешь», — Игорь пытался передать телепатически.       Виталий посмотрел на него, Игорь подбадривающе кивнул, Виталий еле заметно улыбнулся и заговорил.       Игорь выдохнул.       Когда пришло время оценок, коллеги требовали поставить Виталию четвёрку за то, что тот «тему знает, но рассказывает без выражения». Игорь ответил, что это бред, и вообще никак не отражает владение предметом. Убедил. Отстоял. Был горд собой.       Ночью ему приснилось, что они вышли вдвоём из здания школы, и на крыльце, стоя ступенькой ниже, Игорь повернулся к Виталию и посмотрел прямо в искрящиеся надеждой глаза. Поправив падающую на них чёлку, Игорь поцеловал его и тут же проснулся, ещё долго осязая на своих губах слишком реальную влажность тех, которых никогда не касался.       Он понял, что делать. Приближался выпускной. Всё заканчивалось. Больше не было условностей. Они могли, наконец, поговорить начистоту. Просто поговорить.       В оставшиеся до выпускного дни Игорь совершенно забыл про Насть. Вместо этого сидел дома и, уставившись в нескончаемые отчёты, которые расплывались перед глазами в бессмысленное пятно, пытался подобрать правильные слова.       К счастью, его не стали впрягать в подготовку и даже не попросили прочитать речь, поэтому ему нужно было всего лишь присутствовать на этом выпускном и улыбаться, что он теперь и делал, рассеянно беседуя в актовом зале с другими учителями и тревожно оборачиваясь на каждого, вошедшего в двери.       И раз за разом в них входил не Виталий.       Когда шея устала от постоянных оборачиваний, Игорь вышел в фойе и встал у окна возле гардероба: оттуда открывался обзор на вход, но решётка оставляла его самого в тени. На пороге появлялись то девочки в длинных платьях и залитых лаком салонных прическах, то парни в плохо сидящих костюмах, то учительницы в своей лучшей одежде, которая зачастую, к сожалению, была лучшей уже лет десять.       Вбежала группа парней — одноклассников Виталия, но его самого среди них не было. Они хохоча отряхивали брюки и ботинки от пыли — наверное шли через близлежащие гаражи. «Ты лицо его видел?» — «Да, вот уёбок!» — донеслось до него. Этих он не смог научить принятию и терпимости. Игорь вздохнул. Никак не мог привыкнуть, что достучаться получается не до всех.       Началась церемония, а Виталий так и не появился. Потом выпускников повезли автобусами в Москву, а Игорь побрёл домой.       Волнение, распиравшее его целый день, уступило место душной тяжёлой тревоге.       «Наверное, он заболел, — думал Игорь. — Надо позвонить, проверить. Взять в школе телефон. И адрес. Навестить — даже лучше. У него же почти нет друзей... Или это плохая идея?»       Он думал об этом всю ночь, а утром позвонил единственному человеку, который точно будет знать ответ, — Маше.       Следующим вечером у неё дома Олег, которого Игорь в последний момент позвал тоже, поинтересовался, не передумала ли Лена насчёт его предложения:       — Тот мой клиент нашёл-таки какую-то бабу, так она мало того что ничем не помогла, она у них ещё денег и драгоценностей скоммуниздила и умахала куда-то. Ищут новую. И не только они. Золотая жила, я тебе отвечаю. Я намекнул, что у меня есть кое-кто, но обещать не стал, пока с вами снова не поговорю.       — Мог не намекать. Точно нет, — Игорь уверенно покачал головой.       — Ну ладно, — устало сказала до сих пор молчащая Маша. — Ты точно не просто сюда коньяк пить пришёл. Что это за аварийное собрание?       Игорь, глядя на эту парочку, подумал, что Олег почти не изменился за годы их знакомства, разве что слегка раздобрел. Как будто ему всегда было сорок. А вот Маша прошла самую большую метаморфозу в их компании, превратившись из девушки с косой в скромном платье, с которой Игорь познакомился полтора десятка лет назад, в бескомпромиссную женщину с мальчишеской стрижкой, седеющими висками и чемоданом журналистских историй из горячих точек. Она и раньше, несмотря на субтильную комплекцию, не была робкой, но теперь стала совсем стальным в своих принципах человеком. Игорь был уверен, что в этот раз она должна его поддержать.       — Я это… — он замолчал, а потом выпалил, — я встретил кого-то, мне кажется.       — Чего? — Маша поставила рюмку на стол и зажгла новую сигарету. — Рассказывай.       Игорь вкратце описал события последних месяцев.       — Игорь, ты совсем поехал крышей? — Маша потушила окурок и легонько хлопнула его ладонью по лбу. — Почему тебя из крайности в крайность швыряет? То ты играешь в заслуженного гетеросексуала Российской Федерации, то влюбляешься в ребёнка?       — Ему семнадцать, — виновато сказал Игорь.       — А по-моему нормально, — вставил Олег.       — И этот туда же. В каком месте это нормально?!       — Ну а что, он студент без пяти минут, — Олег пожал плечами. — Что такого?       — А этот — взрослый хуй с семьёй!       — А когда мы познакомились, ему сколько было? Сколько тебе было, когда у вас началось? Тоже ведь совсем зелёный дрыщ был.       — Восемнадцать. С половиной.       — Вот! — почти зарычала Маша. — Хотя бы совершеннолетний.       — А Максу — двадцать пять. Тоже намного старше.       — Ты сравнил, конечно. Гораздо меньше разница. И никаких семей, самое главное.       — А Ханс, забыла? — спросил Олег.       — Тот шведский подонок? Его забудешь, — Маша достала очередную сигарету. — Что с ним?       — Чего сразу подонок? Ты помнишь, как Макс с ним хорошо смотрелся? Они ведь познакомились, когда Максу семнадцати не было. А ему — под тридцать.       — Смотрелся хорошо? Олег, у тебя странные понятия об отношениях. Ты помнишь вообще, каким Макс был тогда? Как он о нашем существовании забывал, когда тот в Москве появлялся? А как только уезжал, как он потом прибегал к нам с поджатым хвостом, чтобы мы всё побросали, привели его в порядок и ждали, когда его снова размотает на ошмётки? А ты ещё и поощрял это со своей квартирой. Тоже идиот.       — Да ладно тебе, мы все в то время из пламенных побуждений делали что попало. Думаешь, я потом не мучился, понимая, что натворил? А тогда мне казалось, что я как минимум Сахарова со Щаранским у себя укрываю. Что было, то было, Маш. Мы все делали ошибки. Ты со своими сборищами поэтическими не подставляла никого что ли? Тебе просто повезло, что никто не настучал.       — Люди, которые приходили на мои квартирники, были взрослыми людьми, которые знали, куда они идут, и чем это может быть чревато. Но ты прав. Я ошибалась. Вместо того, чтобы сказать ему, что он придурок, принимала весь его бред.       — Но ведь я же не такой, как Ханс… — тихо вмешался в спор Игорь.       — Ты не такой? Послушай. Ты не видел Макса в том состоянии, в котором видели его мы. И я очень боялась, что ты его отправишь опять на дно. Кто же знал, что ты окажешься образцовой Пенелопой. Но ты тогда — не такой, как ты сейчас. Ты слишком похож на Ханса. Я ведь очень хорошо помню, что с Максом было после, того, как Ханс в их последнюю встречу признался, что у него в Стокгольме жена и дети. Макс после этого запросто мог по стопам своей матери пойти. А ты ведь, как я понимаю, тоже не собираешься разводиться ради этого мальчика. Что ты вообще с ним делать будешь? Ты его даже не знаешь толком.       — Вот я и хотел его ближе узнать…       — Ты его поближе узнаешь, и нет гарантий, что не разочаруешься. А он влюбится, и всё. И ты человеку взял и жизнь испортил. Ты об этом подумал? А ты подумал, что будет, если тебе кажется? Если он вообще не такой? В лучшем случае он тебя на хуй пошлёт. А вдруг он расскажет кому-то? Ты понимаешь, чем это чревато? Послушай меня. Не делай этого. Ты хороший человек, разумный. Лучше просто разведись и живи нормальной жизнью с подходящими людьми. На дворе уже давно не восемьдесят восьмой.       Маша, как всегда, попала в точку. До этого момента Игорь не задумывался о том, что будет, если. Даже в голову не пришло.       В душной маршрутке он долго смотрел на текущий мимо поток фар, позволяя им выжигать сетчатку вспышка за вспышкой, до тех пор, пока не мог уже держать глаза открытыми. На всё вокруг опустился кровавый занавес, слёзные железы свело спазмом. Из-под сжатых век потекли ручьи.       Игорь вдруг понял: он об этом не думал просто потому, что никогда бы этого не сделал. Он не смог бы. Уж точно не смог бы когда-нибудь уйти от Лены и детей. И не смог бы дотронуться до Виталия, пригласив его тогда к себе домой. Не смог бы признаться на выпускном. Не смог бы сейчас постучать в его дверь.       Он очень хотел верить, что не смог бы.       Ведь самый безопасный вариант — тот, который невозможен.

***

      Невозможно.       Это слово крутилось в голове с того момента, как на пороге Эдинбургской квартиры он расстался с Виталиком, чтобы никогда его больше не видеть. С тех пор прошло несколько дней. Игорь вернулся на работу, в выходные съездил в Москву и отдал детям подарки, наврав Лене, что всё это время был один и жил в отеле.       До того, как всё произошло, он думал, что сегодня — в день рождения Виталика — он позвонит ему прямо с утра. Но даже приземлившись в Москве, не смог найти в себе сил отправить хотя бы сухое сообщение о том, как долетел.       Невозможно.       Близкие годами подталкивали его к этому пути, уверяя, что он правильный, но не предупредили, что он будет намного сложнее, чем тот, который Игорь выбирал на протяжении долгих лет.       Потому что молчать было легко. Врать — легко. Секс с людьми, к которым не испытываешь ничего — легко. Жить потом с этим было тяжело. Тяжело, но возможно.       Простить предательство человека, который успел пронизать тебя насквозь?       Невозможно.       Представить себе, что он больше никогда не окажется в твоих руках?       Невозможно.       Рассказать ему, насколько тебе больно?       Невозможно.       Больно было оттого, что ему дали понять, что его недостаточно. Он и сам это прекрасно понимал. И точно так же понимал, что после собственных измен, какими бы давними они ни были, у него не было права жаловаться.       Больно было и оттого, что всё опять закончилось, не успев начаться, и вынести это ещё раз он был не в состоянии.       И снова было стыдно. За то, что не смог дать Виталику того, что ему было нужно, и наверное, никогда не сможет. А ещё больше — за то, что испытывал к нему тогда, много лет назад. Сегодня, после всего, язык не повернулся бы назвать те чувства любовью. Похоть, обсессия, попытка заткнуть собственные душевные дыры абсолютно ни в чём не виноватым существом, которое просто попалось на пути.       Но теперь Виталик уже не был тем чистым и недоступным созданием. Он был взрослым, умным, опытным, с собственной болью и пережитыми утратами. Он был живым. И уж точно он не был безгрешным.       Хотя бы в этом они были равны.       Поэтому сейчас всё иначе.       Не так, как десять лет назад.       И тем более не как двадцать пять лет назад.       Можно не молчать.       Не нужно молчать.       Нужно не молчать.       Здравствуй.       С днём рождения.       Я надеюсь, что ты хорошо его отмечаешь и твои друзья рядом, как ты и планировал.       Я желаю тебе счастья и успехов. Хотя, если судить по нашей последней встрече, я мог оставить совершенно другое впечатление.       Мне не нужно было уходить так, не сказав ничего. Но в тот момент мне чрезвычайно сложно было подобрать слова. Да и сейчас легче не стало, кого я обманываю?       Но всё же, я думаю, что нам нужно поговорить.       Нет, лучше так:       Я очень хочу с тобой поговорить о том, что произошло.