Ночи Кумона

      Я ещё успел увидеть, как из-за угла выходит юноша-чужеземец в драгоценных одеждах Тайного Раба Халифа и достает из кармана печенье, чтобы накормить птиц, успел услышать низкий гул главной кривой струны чуффаддага за высокой стеной и одобрительно решить, что музыкант неплохо владеет инструментом, успел вдохнуть запах одежд проходящей мимо юной женщины, который означал: «Я не ищу новых любовных связей, но готова поддержать занимательный разговор, принять участие в игре или дать совет», – и порадоваться образованности нынешней молодёжи, в наше время древним языком благовоний владел, в лучшем случае, каждый десятый, так что зачастую трудно было прийти к взаимопониманию с незнакомцами, зато теперь… Зато теперь – всё. Макс Фрай, «Слишком много кошмаров»

      Красные небеса Уандука на закате становятся багровыми, почти черными. Большая, шумная даже в вечерний час Дворцовая площадь расцвечена алыми отблесками, истоптанные сотнями тысяч ног ее темно-красные прозрачные камни обретают в лучах закатного солнца розовые, малиновые и багряные оттенки. Даже сейчас, когда на Кумон почти спустилась ночь, площадь живет, звенит голосами, гудит низким гулом незнакомого струнного музыкального инструмента, пахнет медом, благовониями и почему-то дымом, так сильно, что кружится голова.       Из окна второго этажа площадь видна как на ладони, и можно различить спокойные лица носильщиков с уладасами, странные одежды возлежащих на них вельмож и причудливый рисунок, выложенный мелкими черными камешками, расходящийся по кругу от самого центра площади.       Всё чужое, все чужие.       Дворцовые покои – вычурная роскошь. Резные деревянные окна; затянутые шелком стены в цветочном узоре; ковры, в пестром ворсе которых утопают ноги; огромные, обитые вышитой золотом парчой диваны.       И даже одежда – богатая, расшитая драгоценностями, из тончайшего, восхитительного туланского шелка – ужасно непривычна. Широкие штаны, низко сидящие на бедрах, стянутые ремешками на щиколотках. Почти прозрачная мягкая короткая рубаха с широкими рукавами, едва прикрывающая живот. Ожерелье в три ряда из ярко-синих камней причудливой формы – кажется, если продать весь отцовский дом, не хватит даже на одну из его бусин. Свободный легкий плащ, небрежно брошенный на край дивана, похож на лоохи, а все равно не то.       Ночь сгущается за окном чернотой, и я сажусь на деревянный подоконник, обнимая себя за плечи. Будущее видится зыбким, непонятным и пугающим, но пути назад нет. По крайней мере, здесь гораздо меньше шансов, что тебя со злости или в приступе вдохновения испепелят Старшие Магистры. И с голоду умереть мне теперь не грозит. А чем придется за это заплатить – посмотрим. Может, еще и понравится. Причудливая, переливчатая музыка льется в окна. Я вслушиваюсь в нее, пытаясь отвлечься от мыслей о том, что предстоит мне этим вечером, и как бусы перебираю воспоминания о событиях двух прошедших дней, которые привели меня в гостевые комнаты Дворца Халифа.       В отличие от друзей детства, я никогда не мечтал вступить в Орден. Грезил морскими путешествиями, хотел податься в матросы, чтобы когда-нибудь потом, если повезёт, накопить денег и поступить в Корабельную Школу. Видеть меня Старшим Магистром желал отец, почти не способный к Очевидной магии и всю жизнь проработавший на кухне небогатого Ордена Спящей Бабочки. Он был в восторге, когда меня согласились принять не куда-нибудь, а в Орден Решеток и Зеркал, да еще и всего в пятьдесят лет.       Нет, поначалу я и сам был не против изучать магию. Да и карьера в Ордене была чуть ли не единственной возможностью выбраться из бедности. Но орденская жизнь оказалась совсем не такой, как я себе представлял. Тяжелая работа, постоянные стычки с другими послушниками, интриги – все это было мне в тягость, как обувь, сшитая по чужой мерке. За прошедшие под орденской мантией тридцать лет я так и не стал своим, хоть и выучил несколько дюжин заклинаний.       Я надеялся, что однажды мне удастся уйти из Ордена, но увы, сделать это оказалось сложнее, чем просто невозможно. До вчерашнего дня.       День, к слову, начался совершенно обычно. Учеба, работа, снова учеба. Никаких предчувствий – ни дурных, ни радостных. И когда вечером меня вызвал к себе Старший Магистр Арай Хаммари, я направился в его покои, размышляя лишь о том, успею ли выполнить поручение до заката, чтобы потом засесть в орденской библиотеке, куда у послушников был свободный доступ, но никогда не находилось достаточно времени, чтобы вволю почитать.       К моему удивлению, Магистр Арай сообщил, что ему срочно нужно отправиться в город, и велел идти с ним. Его взгляд – тяжелый и какой-то неприятный – очень мне не понравился. Но делать было нечего – устав Ордена требовал от послушников полного повиновения.       За размышлениями о том, что же понадобилось от меня Старшему Магистру, я не заметил, как мы прошли через зеленый пригород и вышли в город, свернув в маленький пустынный переулок. Внезапно поток магии откинул меня в сторону, больно приложив затылком о деревянное крыльцо одного из домов, и я потерял сознание.       Помню, первое, что я увидел, придя в себя – очень светлые раскосые глаза. Магистр Арай лежал на мостовой и, кажется, не дышал, а стоящий над ним человек смотрел на меня тяжелым, давящим взглядом, от которого хотелось сбежать или хотя бы отвернуться. Я узнал его – байками о нем пугали послушников Младшие Магистры, а Старшие предпочитали бояться молча и надеяться, что никто не заплатит Кеттарийскому Охотнику за их голову.       Вот и все, подумал я тогда, сейчас он меня убьет. Впрочем, наверное, оно и к лучшему, по крайней мере, это тоже способ покинуть Орден. Смежил веки и опустил немилосердно звенящую голову на мостовую. А в следующую секунду ощутил на затылке горячую руку и распахнул глаза. Удивительно, но от прикосновения ладони к волосам боль сразу отступила. В полном шоке я глядел на мужчину, который присел рядом на корточки и задумчиво меня рассматривал.       – Значит, хочешь уйти из Ордена.       Я робко кивнул, даже не удивляясь, что Кеттариец умеет читать мысли. О нем и не такое рассказывали. Поднявшись на ноги, он помог мне встать. Отряхнувшись и поправив лоохи, я бросил на него осторожный взгляд. Прежде я ни разу не видел его так близко, и мне было любопытно. Он был выше меня почти на голову, в хищных, острых чертах лица без труда угадывались шимарские корни. Он, пожалуй, был бы даже красив, если бы не вызывал у меня тихий безотчетный страх. Чиффа еще раз оглядел меня с головы до ног, словно о чем-то раздумывая, и, решив что-то для себя, сказал:       – Закрой глаза.       Не зная, что и думать, я послушался и ощутил, как плечо сжала тяжелая рука и почти сразу отпустила; в нос ударил сладкий горячий запах – смесь меда, специй, каких-то неведомых цветов и благовоний, а в уши ворвались звуки шумного города. Шокированный, я распахнул глаза, огляделся и понял, что мы стоим на краю широкой улицы, застроенной огромными причудливыми дворцами, а прямо над горизонтом на красном небе восходит солнце.       – Это Кумон. – Голос Кеттарийца заставил меня обернуться. – Здесь твои бывшие коллеги по Ордену до тебя не доберутся.       Я смотрел на него, не зная, что ответить, чувствовал, что должен как-то поблагодарить, но как будто забыл разом все слова. Как мы здесь оказались? Что дальше? Одно я знал точно – с Орденом покончено навсегда.       Он оглядел меня, возвел глаза к небу, тяжело вздохнул, полез в карман и всунул мне в руки несколько монет. Потом одарил еще одним взглядом, полным сомнений, бросил «ладно, будет совсем плохо – пришли зов» и исчез.       Очарованный незнакомым городом, так непохожим на родной Ехо, я бродил по его запутанным улочкам весь день, то и дело щипая себя за запястье, чтобы убедиться, что это не сон. И только вечером, расположившись в одном из трактиров и заказав ужин, окончательно осознал – все взаправду. Я действительно в столице Куманского Халифата. И привел меня сюда Кеттарийский Охотник, не иначе как Темным Путем. Да еще и пять корон вручил на дорожку, добрый, заботливый наемный убийца. Впору было сойти с ума от совершенной невозможности подобных событий, но я тогда лишь рассмеялся от их абсурдности и приступил к ужину. О том, что ждет меня дальше, и как я буду жить, когда деньги закончатся, я старался не думать.       Очень скоро мое уединение было нарушено. Богато одетый пожилой мужчина в белоснежном, расшитом драгоценными камнями и золотой нитью костюме подошел ко мне и, витиевато извинившись, спросил разрешения присесть за мой стол. Разглядывая незнакомца, я кивнул, и тот опустился на диван напротив. Улыбнулся и заговорил о том, что для столь молодого иноземца небезопасно одному гулять по улицам без уладаса. Что, интересно, могло со мной случиться?       Старик плел кружева слов, а я слушал его как зачарованный, будто сказку, рассказанную отцом в детстве. О Куманском Халифате и его великолепном Халифе, о Красной пустыне Хмиро и чудесном городе Черхавле, который иногда открывается путникам среди барханов. Я и сам не заметил, как в ответ выложил куманцу свою нехитрую историю, рассказав о том, что податься мне некуда, как заработать на жизнь я не знаю, и вообще оказался в Кумоне буквально этим утром совершенно случайно, а назад мне дороги нет.       В ответ на мои откровения старик вкрадчиво улыбнулся и сказал, что иноземный юноша очень понравился великому Халифу Нубуйлибуни цуан Афии. То, что он говорил дальше – цветисто, вычурно, осыпая многословными комплиментами мой образ мыслей и внешность – совершенно, на мой взгляд, обычную – заставило меня залиться краской и опустить глаза. Прямолинейность его казалась странной и стыдной, а тот, заметив смущение, похвалил мою скромность и сообщил, что Халиф готов оказать прекрасному юноше гостеприимство и дать время на размышления.       Смущенный речами старика до полного изумления, я позволил увести себя из трактира, прекрасно понимая, что податься мне все равно некуда. Сел на переносной диван – кажется, куманец назвал это средство передвижения уладасом – и отправился в полную неизвестность.       И лишь сегодня, проснувшись утром среди многочисленных подушек в гостевых комнатах дворца Халифа, словно уложив за ночь в голове все безумные события вчерашнего дня, я задумался о том, что же дальше. Уйти с гордо поднятой головой, отказавшись от милостей Халифа, и благополучно умереть от голода, быть зарезанным в подворотне или съеденным дикарями Энго. Впрочем, скорее всего меня за первым же поворотом поймают и продадут на ближайшем рынке рабов. Использовать Очевидную магию здесь, на Уандуке, невозможно, это нам в Ордене очень хорошо объяснили. Да и не знал я боевых заклинаний – им не учили послушников. И в своей способности отбиться от грабителей или охотников за головами я крепко сомневался. А уж там вообще неизвестно, к кому попадешь.       По всему выходило, что мне очень повезло. И было в этом везении нечто неестественное. Вчера, пришибленный и ничего не соображающий, я даже не задумывался об этом, но сегодня внезапно вспомнил все, что читал и слышал когда-то о Куманском Халифате. И теперь был очень удивлен, что со мной действительно ничего не случилось.       Но то, о чем рассказывал старик... Тайный Раб Халифа – красивое название для наложника, что и говорить. Нет, я, конечно, знал, чем люди занимаются в постели. Книжки читал. Умные. С картинками. И мужчины мне нравились, я иногда заглядывался на Магистра Ренто Имарра – статного красавчика с рыжими кудрями, любимца орденских женщин. Ну, и не только женщин.       Опыта, правда, у меня никакого не было – будучи постоянно занятым работой и учебой послушником одного из самых могущественных Орденов, крайне сложно получить хоть какой-то опыт в областях, отличных от магии и мытья полов.       Еще раз все взвесив, я заключил, что раз уж судьба меня привела во дворец Халифа, а не в котел к дикарям Энго, надо сказать ей спасибо и постараться получить удовольствие. Ну и любопытно было, в конце концов.       Стоило мне принять решение, как в дверь деликатно постучали, и на пороге возник пожилой мужчина в фиолетовом костюме.       Мелодия незнакомого струнного инструмента обрывается, и я выскальзываю из воспоминаний. Отмытый до скрипа в ароматной воде, разряженный, точно кукла – даже в длинные, до плеч, по орденской моде волосы умудрились вплести какие-то украшения – я сижу на подоконнике, подобрав под себя ногу, рассматриваю в окно вечерний Кумон и наматываю на пальцы длинную нитку бус.       Память подкидывает заманчивые картинки из книги, зачитанной послушниками почти до дыр. От будоражащих мыслей по телу разливается жар, стекаясь к низу живота, но и выкинуть из головы опасения и страхи никак не выходит. Я надеюсь, что Халиф не окажется слишком груб или некрасив, но, к своему удивлению, скорее предвкушаю, чем боюсь.       Додумать мысль я не успеваю. Дверь за моей спиной открывается, и я соскальзываю с подоконника. Безымянный старик – глаза и уши Халифа – делает приглашающий жест, я выхожу мимо него в коридор и, укладываясь на уладас, слышу свистящий шепот.       – Молодому господину не нужно беспокоиться. Никто из тех, кого Халиф приглашал взойти на его ложе, не оставался недовольным или опечаленным.       Краска смущения заливает лицо, и я радуюсь, что не нужно отвечать и благодарить вслух – этот безымянный человек и так знает все, о чем я думаю.       Я лежу на спине, чувствуя, как мерно покачивается подо мной уладас, и рассматриваю бесконечные узоры расписанного потолка в коридорах. Переплетения цветов неожиданно успокаивают, и я решаю, что теперь, когда все уже случилось – почти случилось – волноваться бессмысленно. А потому, открывая под одобрительным взглядом старика резную деревянную дверь, чувствую лишь предвкушение.       Войдя, я сажусь на пятки, погружаясь коленями в длинный ворс ковра, поднимаю взгляд, чтобы осмотреть помещение, и мгновенно оказываюсь пойманным другим взглядом. Он словно пронизывает меня насквозь, до самого дна, узнавая все мои тайные желания, мечты и сны. Это длится всего секунду, и я не успеваю испугаться, а потом пронизывающая бездна сменяется теплом и интересом.       В маленькой спальне горит лишь один небольшой светильник, пуская по стенам, затянутым бледно-зеленым расшитым шелком, причудливые пятна света и подвижные, переменчивые тени. Но полумрак не мешает мне видеть, как красив сидящий на огромной кровати мужчина. Разноцветные подушки, резной деревянный полог над кроватью, мягчайший пестрый ковер – кричаще-роскошная обстановка спальни резко контрастирует с очень простой белой одеждой Халифа. Но все это я отмечаю лишь мельком, не имея сил отвести взгляда от его лица.       – Какой красивый мальчик. – Негромкий голос пускает по спине сонм мурашек. – И так приятно звучит.       Интонации его голоса меняются на повелительные, и он приказывает, тихо, но так, что совершенно невозможно ослушаться:       – Встань.       Я поднимаюсь с колен, невольно тянусь к нитке бус на шее, но одергиваю себя. В глазах Халифа удовлетворение и жаркий интерес.       – Подойди.       Короткий приказ, и вновь я не смею, не хочу ослушаться, подхожу ближе. Повинуясь его рукам, снимаю одежду и встаю перед ним, давая себя рассмотреть. От жаркого, жадного взгляда нутро сводит предвкушением удовольствия, и я позволяю усадить себя на колени, оказываясь с ним лицом к лицу, плененный его властными, настойчивыми губами.       Требовательные руки скользят по телу, сжимают бедра, язык ласкает мой рот, и я задыхаюсь от удовольствия, готовый на все, лишь бы доставить наслаждение этому прекрасному человеку. И когда твердая рука ложится на плечо, покорно опускаюсь ниже, высвобождая из мягкой ткани горячий член.       Прежде мне никогда не доводилось этого делать, но легко представить, что понравилось бы мне самому. Я обхватываю губами крупную головку, обводя языком венчик, и с радостью слышу сверху тихий стон. Повинуясь настойчивой руке, сжимающей затылок, вбираю глубже, сколько могу, а потом немного отстраняюсь, скользя губами вверх по стволу, и опускаюсь опять. Это оказывается очень приятно – облизывать член и слышать, как срывается на тихие стоны чужое дыхание.       – Молодец. Вот так, умница. – Его шепот туманит разум, возбуждает еще сильнее. Халиф дает мне привыкнуть к новому занятию, а потом снова нажимает на затылок, понуждая взять глубже. Но я давлюсь, в уголках глаз появляются слезы, и, хоть есть в этом нечто странно-приятное, поднимаю умоляющий взгляд, безмолвно прося ослабить хватку.       – Не получается? Не страшно. – Пальцы нежно гладят шею, похоже, он использует какое-то заклинание, потому что секунду спустя я понимаю, что горло расслабилось и я могу взять глубже, на всю длину.       Собственный член почти болезненно ноет и хочется большего, и когда тяжелая рука отпускает волосы, я отстраняюсь, только сейчас замечая, что он снял рубаху и откинулся на постель. Поднимаюсь поцелуями вверх по животу, целую соски и ключицы, шею, чувствуя, как пальцы сжимают мои ягодицы, разводят в стороны, и влажный от слюны и смазки член скользит между ними.       Неожиданно он отстраняет меня и тихо приказывает.       – Возьми масло на тумбе у кровати.       Я послушно тянусь через постель к флакону тонкого зеленого стекла, расписанному золотыми узорами.       – Сядь ко мне спиной. – Дождавшись, пока я исполню требование, властный голос продолжает, – подготовь себя.       Прежде я делал это только наедине с собой, и от мысли о том, что я буду ласкать себя на его глазах, меня затапливает жаркий стыд. Я кожей чувствую его острое, требовательное внимание и подчиняюсь. Сажусь на колени, раздвигая пятками ягодицы, открываю флакон – пряный, с медовыми нотами запах наполняет спальню – и лью на пальцы прохладное масло. Прогибаюсь назад, смазываю вход и осторожно погружаю в себя сначала один палец, находя сладкую точку внутри. Острое удовольствие прорывается всхлипом, и я добавляю еще один, стараясь расслабиться, растянуть себя как можно лучше. Когда три пальца уже легко ходят внутри, к спине прижимается горячее тело, и я слышу новый приказ.       – Обопрись на спинку кровати.       Он заполняет меня собой и растягивает еще больше, начиная медленно, слишком медленно двигаться. Я схожу с ума от сладкого жара, от нового, незнакомого ощущения чужого члена внутри, от его движений, подаюсь ему навстречу, пытаясь насадиться как можно сильнее. Всхлипываю, почти умоляюще шепчу «еще», и он, наконец, ускоряется, вбивается размашисто, сжимает ладонями тазовые кости. Каждый его стон отзывается во мне, взвинчивая и без того острое наслаждение все выше и выше. Собственный член болезненно требует внимания, я тяну руку, но полный страсти голос выстанывает над ухом «не смей». Я хнычу, прошу помочь мне кончить, и, когда чужие пальцы наконец сжимают плоть, кричу, заливая семенем пестрые подушки.       Халиф укладывает меня на кровать, ласково перебирая влажные пряди волос, и последнее, что я слышу – «Какой сладкий мальчик. Теперь спи».

***

      Парадная столовая особняка бургомистров вольного города Гажина залита ярким светом. Зеби Хипелосис задумчиво разглядывает сквозь тонкие стенки бокала своего давнего друга. Карвен Нгарра, стоит ему сойти со своего бахуна с причудливым названием «Ветвь Маниовы» на берег, одевается, на взгляд старшего приятеля, совершенно безумно – узорчатое лоохи из тончайшей туланской шерсти поверх куманского костюма. Но в который раз бургомистру приходится признать, что странная эклектика Карвену к лицу. К тому же своему доброму другу Зеби, пожалуй, готов простить даже такой наряд.       Карвен тянется к бутылке, смеётся, сыплет шутками, наполняет бокал друга вином, и Зеби замечает выглядывающее из-под ворота лоохи драгоценное ожерелье из тёмно-синих камней. Он не спрашивает, почему тот носит такую красоту под одеждой, как не спрашивал никогда прежде. Его, как коллегу, интересуют совсем другие вещи.       – Карвен, ты так и не рассказал, как тебе удалось заключить с Халифом такой выгодный контракт.       – Через постель, Зеби, исключительно через постель. – Говорит Карвен самым серьезным тоном. А потом заливисто хохочет. Зеби смеётся вместе с ним и больше не спрашивает. У каждого свои профессиональные секреты.