У неба на краю

      В зале судебного заседания навязчиво пахло свежей краской. У Марты свербело в носу, въедливый запах давил на виски, а настежь распахнутые окна едва ли помогали — за окном правил балом конец лета. Правда, неподдельный интерес к изменениям, что случились в выходные, перебивал не самые приятные ощущения, взгляд сам собой скользил по тому, к чему теперь нужно как-то привыкать.       — Вы, это самое, извините, что в будний день заканчивать пришлось, — проговорил один из рабочих, убирая инструменты в потрёпанную спортивную сумку. — Мы бы вчера всё сделали, да аппарат сварочный сломался, как назло. В принципе, пользоваться можно уже, краска высохла, только запах остался, но он быстро выветрится.       — Да ничего, спасибо, — Марта чуть улыбнулась, затем, не выдержав, неспешно подошла к клетке, что возвышалась теперь до самого потолка, и, оглядев её, замерла. Потом усмехнулась — как будто бы неверующе. — Подумать только, никогда бы в такое не поверила, если бы вот сама сейчас не увидела.       — Ну а что? — хмыкнул рабочий, дёрнул собачку на молнии сумки и выпрямился. — Новая страна, новые порядки.       — Ну да, — Марта медленно переступила порог клетки, оказываясь внутри. Окружающая обстановка вдруг как будто сузилась, просторный зал показался крохотной каморкой. Пальцы сами собой заскользили по одному из прутьев — под пальцами растеклись холод металла и шероховатость белой краски. — Ну да.       — Ладно, мы пошли, нам ещё в двух ваших залах закончить надо.       — Конечно, спасибо.       Рабочий отсалютовал и вместе с напарником был таков, а Марта так и осталась стоять внутри небольшой клетушки, затем медленно опустилась на простенькую лавку и сложила руки на плотной форменной юбке. По спине невольно растеклись мелкие мурашки, стало как-то некомфортно, однако имелось в том состоянии что-то гипнотическое, такое, что не давало тотчас выскочить наружу и вернуться к привычным делам. Мир словно очертился равными полосами, стал уже и меньше, но оттого как будто бы проще. Здесь, в узком тесном пространстве, к удивлению, не находилось места ни времени, ни действительности, ни чему-либо ещё. Марта медленно и почти бездумно скользила взглядом по потолку, прутьям, бетонному полу, на котором красовались теперь редкие капли белой краски, и даже дышала, казалось, через раз от того странного морока, что разом напал на неё.       Когда дверь в зал распахнулась, и порог переступила Екатерина Николаевна — судья, у которой Марта служила помощником, — замерший на мгновения мир вдруг как будто бы ожил и продолжил свой привычный ход.       — Ты что это? Совсем заняться нечем? — Екатерина Николаевна представшую взору картину явно не оценила, а потому в голосе её без труда удалось различить нотки недовольства. Марта же только усмехнулась негромко и медленно поднялась, руки сквозь прутья пропустила и локтями о поперечину опёрлась.       — Просто диковинно смотрится как-то. Непривычно. Я не репетирую, не думайте, — на последней фразе Марта прыснула, а Екатерина Николаевна только глаза закатила и к столу своему прошла.       — Уж надеюсь. Что у нас?       — Повестки по Селиванову разослала, — Марта начала перечислять, вышла-таки из клетки и неспешно подошла к стойке, за которую обычно вставали допрашиваемые граждане. Навалилась на неё сложенными руками и обратила взор на чуть блеснувшее в дневном свете тонкое золотое колечко с маленьким камнем — наследство бабушки. — До Макарова дозвонилась, судя по голосу, он там пьёт нещадно, прям как будто про запас. Пригрозила ему приставами, клялся, что завтра будет здесь как штык. Потерпевшей его тоже позвонила, она идти не хочет, но вроде как согласилась. В крайнем случае, телефонограмму я составила, в деле есть. Ну, остальное по мелочи вроде, нормально.       Екатерина Николаевна угукнула, придвинула к себе один из толстенных томов, что лежали на столе, и перелистала машинописные страницы.       — Хорошо, что у нас стражных дел сегодня нет, не хватало ещё, чтобы подсудимый задохнулся в этой клетке.       — Рабочий обещал, что выветрится скоро, — Марта снова обратила взор к белевшим прутьям и пожала плечами. — Надеюсь, не соврал.       До следующего дела оставалось ещё целых сорок минут, коридор ожидаемо пустовал, а потому не оставалось ничего иного, кроме как вернуться к протоколам, черновики которых дожидались своей очереди уже второй день. Пройдя совещательную комнату насквозь, Марта вошла в свой кабинет, пошире открыла окно, позволяя слабым порывам ветерка ворваться в небольшое помещение, отомкнула сейф и достала из его тёмных недр заветные листы. Усевшись за стол, перебрала их, выбрала два наименее исписанных — чтобы успеть и протоколы нормальные составить, и покурить сбегать перед заседанием — и погрузилась в работу.       На то, чтобы разобрать собственный почерк, который от быстрого письма становился зачастую едва ли узнаваемым, уходило много сил и терпения, которого у Марты в принципе имелось не так много, как хотелось бы. Строки порой друг на друга находили, диковинные сокращения нет-нет да вводили в исступление необходимостью расшифровок, а рука начинала ныть нещадно уже через несколько минут кропотливого переписывания показаний начисто. Марта заполняла печатные формуляры, стараясь писать как можно ровнее, чтобы даже копии можно было без особого труда прочесть, от сосредоточенности не замечала, как кончик языка высовывала, и как неслось отведённое изначально время.       Поставив размашистую витиеватую подпись в нужной графе бланка, Марта собрала листы в тонкую стопочку, нацепила на неё скрепку и, отложив в сторону, выудила из ящика стола пачку сигарет. Крикнув Екатерине Николаевне, что вернётся через пять минут, подхватила лежавшую на краю столешницы связку ключей и выскочила из кабинета.       Солнце удачно спряталось за редкое облако, отчего дышать стало чуть полегче. Сбежав по ступеням, Марта быстрым шагом направилась к располагавшимся поблизости от здания суда гаражам и, зарулив за один из них, с наслаждением закурила. Едкий дым взмыл в воздух, в груди образовалась привычная уже тяжесть, и Марта прикрыла глаза, отдаваясь ощущениям.       По своей натуре Марта была трудоголиком и по-настоящему расслабиться могла лишь в двух случаях — когда вся работа оказывалась переделанной и когда наступал долгожданный отпуск. Отпуск как раз закончился, время, проведённое у родителей в Петербурге, обернулось прошлым, но зато к нынешнему часу удалось сделать всё, что планировалось с утра. Значит, и повод для расслабленности всё-таки имелся. Сигарета медленно тлела меж пальцев, сама Марта смотрела на проходивших мимо людей, каждый из которых в своих мыслях путался наверняка, и старалась не думать о том, что уже через двадцать минут придётся снова выходить в процесс, снова строчить черновики протокола и снова заниматься привычным, пусть горячо любимым, а всё же делом. Хотелось урвать мгновения праздности, которой всегда так мало, и которая всегда так желанна.       Сделав последнюю затяжку, Марта щелчком откинула бычок в сторону проржавевшей урны — не попала, конечно, — чертыхнулась сквозь зубы и, подойдя к пожухлой кочке, выудила его. Мгновение — и окурок оказался-таки на дне урны. Отряхнув ладони, Марта поправила юбку и зашагала в сторону пятиэтажного здания, в котором ежедневно и ежечасно вершились человеческие судьбы. Здания, которое очень быстро стало однажды вторым домом.       Сегодняшний день, словно подарок судьбы, в которую Марта не очень-то верила, оказался на удивление лёгким. Всего пара заседаний, среди которых не имелось стражных и в которых подсудимые вину свою признавали в полном объёме, что всегда в разы упрощало процесс рассмотрения и вынесения приговора. Такой исход событий не мог не радовать, а потому уже в начале седьмого вечера Марта оказалась свободна, словно птица.       Двухкомнатная квартира в панельной девятиэтажке встретила безмолвием. Скинув туфли, Марта хотела уже окликнуть Андрея, но вовремя вспомнила, что тот на суточное дежурство заступил, а потому ждать его дома смысла не имелось. Решив времени даром не терять, подошла к телефону и прокрутила наборный диск в давно заученной комбинации. Раздались длинные гудки.       — Алло.       — Петь, здорово!       — Привет, Мартын. Никак вернулась?       — Позавчера ещё, всё никак набрать не могла.       На том конце провода цокнули в рисованном недовольстве.       — Подваливай сегодня, мы на пару часов собраться решили.       Марта улыбнулась, телефонный шнур на палец нанизала по привычке.       — Если только на пару.       — Ой, не одной тебе на работу завтра, да? Давай, в половину девятого собираемся.       Не став прощаться, Марта опустила трубку на рычаг и рысью метнулась в ванную. Тёплые струи душа вызвали волну мурашек, казалось, весь день с его заботами и напряжением медленно стекал к ногам, растворялся в мыльной воде бесследно. Захотелось вдруг остаться здесь на час-другой, а потом завалиться в постель, но уговор всегда дороже денег, а потому пришлось отбросить соблазнительные мысли и продолжить сборы.       Джинсы вместо привычной тёмно-синей юбки, свободная футболка, с которой совсем не обязателен бюстгалтер, купленная недавно на скромные отпускные помада и духи с цветочным флёром — Марта спрятала руки в карманы, крутанулась вокруг своей оси и, оставшись довольной тем, что отразилось в зеркальной глади старенького трельяжа, поспешила из квартиры прочь. Только ветровку с крючка сорвала, в последний момент задумавшись о том, что вечерние часы, пусть и всё ещё летние, могли таить в себе опасную прохладу.       Асфальтная дорожка вела прямиком к небольшому овражку, в котором располагалась та самая беседка — место сбора небольшой, но вполне дружной и весёлой компании, частью которой Марта была уже шестой год. Странным образом здесь собрались однажды двое девушек и трое парней, и с тех пор многие вечера проходили в шумных гульбищах, разговорах обо всём на свете и своеобразных побегах от того, что составляло действительность нынешних времён. Времён страшных, непредсказуемых и сложных, но вместе с тем таких, которым не суждено повториться никогда. Ведь молодость давалась каждому лишь раз.       Глянув на часы, болтавшиеся на запястье, Марта поняла, что припозднилась. Да и со стороны беседки уже доносилось шумное многоголосье, которому вторили заграничные дискотечные мотивы — Петя явно снова притащил с собой магнитофон. Радостная улыбка набежала на губы, а ноги сами собой понесли вперёд быстрее прежнего. Минута, если не меньше — и Марта оказалась на пороге беседки.       Однако взглядов, обращённых в ответ на приветственный возглас, оказалось пять вместо привычных четырёх.       — Ба, какие люди! — Петя вскочил с лавки, стиснул в таких объятиях, что Марта чуть дух не испустила. — Что, Мартын, напутешествовалась?       — Нужно же было отдохнуть от вас, — кое-как выкрутившись из крепкого кольца рук, Марта обнялась с Ксюшей, помахала соревновавшимся в карты ребятам и, развалившись на свободном месте, приняла гранёный стакан, в котором плескался портвейн.       Ребят, которые без зазрения совести считались друзьями, Марта искренне любила, хоть в том и не признавалась. Любила Ксюшу, с которой можно было посудачить о косметике и парнях, любила Костю и Мишу, которые частенько ссорились, но очень быстро мирились. А Петю, который в их компанию влился последним после переезда, и вовсе искренне обожала за лёгкий нрав и умение найти нужные слова практически в любой ситуации. Вот и сейчас, когда Марта с непривычки от того, что компания их увеличилась на одного, потупила было взгляд, Петя обхватил её за плечо и навалился, шутливо повисая.       — Ты, надеюсь, не против того, что мы тут с прибавлением? Можем выгнать, конечно, я только «за» буду, ты ж меня знаешь.       Марта фыркнула, пересеклась взглядом с сидевшим напротив с картами в руке Пашей и в тот же миг поняла, что послужит ответом на выпад.       — Давай, попробуй, — Паша хмыкнул, а Марта только стаканом ему отсалютовала в безмолвном согласии и сделала глоток.       Павел Морозов в их компании появлялся крайне редко, был самым старшим — по весне справил двадцатисемилетие, — а с Мартой они, как бы удивительно то ни звучало, имели общего куда больше, чем могло бы показаться. Днём оба носили форму, служили государству и ни словом, ни делом не показывали того, что знакомы не только по работе, а редкими вечерами позволяли себе разделять друг с другом общую компанию, вместе с казёнными одеждами избавляясь и от масок чинного общения.       О том, что в лице Пети у помощника судьи Марты Лавицкой и следователя районной прокуратуры Павла Морозова имелось связующее звено, ни один, ни другой не догадывались до недавних пор. На работе личное обсуждать не приходилось, а впервые в их беседку Павел пришёл поздней весной, когда не то по службе трудности навалились, не то в личном что-то произошло — Марта предпочла не лезть, хотя и подмывало по первости. До конца в компанию Паша так и не влился, что выглядело вполне логичным, однако до сих пор присоединялся порой, и в том имелось нечто привычное и обыденное.       Вот и сейчас Марта невольно поймала себя на мысли о том, что не удивилась и особого значения всё-таки не придала.       — Вы же дежурите завтра? — Паша кинул на лавку девятку треф и глянул чуть искоса. Привкус портвейна обернулся на кончике языка горечью, Марта невольно поморщилась.       — Не напоминай.       — Приеду к вам с арестом. Там нормально всё, не переживай.       — Не переживаю, это же ты, а не Бурков, — Марта сделала новый глоток и закусила протянутой Ксюшей конфетой. Искусственное тепло медленно растеклось под кожей.       — Эй, заканчивайте! — возмутился явно проигрывавший Костя и с раздражением кинул карты в бито. — В суде общайтесь об уголовниках своих.       — У-тю-тю, какие мы нежные, — беззлобно поддела друга Марта, но тему развивать не стала, лишь с ухмылкой следила за тем, как партия закономерно подходила к концу. Всё-таки оставшись в дураках, Костя разразился досадливой тирадой и вышел из беседки к высохшим от жары кустам. Раздался хруст веток вперемешку с негромкой руганью. — А на что играли-то?       — На костёр, — Паша, не скрывая удовольствия, собрал карты в стопку и перетасовал их.       Услышанное вызвало смех, отставив стакан в сторону, Марта щёлкнула кнопкой магнитофона, и размеренная мелодия сменилась более быстрой. Захотелось танцевать. Несколько секунд Марта ещё сидела на месте, только ногой в такт потрясывая, а потом не выдержала — выскочила из беседки и, отойдя от пыхтевшего над костром Кости чуть в сторону, задвигалась под ритмичный мотив. Взгляд сам собой устремился в потемневшее небо, в котором мерцали щедрой россыпью звёзды — здесь, на самой окраине Москвы, любоваться ими удавалось без особенного труда. Марта раскинула руки в стороны, вдохнула свежий воздух, который успел остыть, и почувствовала, как музыка, простая, незамысловатая, проникала под кожу и растворялась внутри, текла от кончиков пальцев рук к груди и рёбрам, как заставляла тело двигаться, а сознание отключаться. Всё отошло вдруг на дальний план — и беседка, и ребята, и даже конец лета девяносто четвёртого. Существовала лишь музыка, наполнявшая Марту изнутри, и голос зарубежной певицы, которая рассказывала историю — наверняка о любви.       Чего-чего, а вот любви у Марты толком не случалось. За двадцать четыре года жизни чувства испытать довелось лишь дважды, первые — ещё в школе, к однокласснику, с которым всех «отношений» — пара прогулок за руку по парку. Вторые — на третьем курсе института, когда казалось, что вот оно — на всю оставшуюся жизнь. Марта любила, не замечая, что позволяла водить себя за нос, доверяла, слепла и в итоге в одночасье оказалась не у дел. Избранник нашёл себе другую, а Марта несколько месяцев кряду провела в слезах и едва учёбу не забросила. Тогда прийти в себя помог Андрей, внушивший, что ни один мужчина не стоил таких переживаний, и как раз та самая компания, к тому времени уже ставшая родной.       Память подкинула вдруг картинки былого, в которых Марта, серая от печалей и жалости к себе, сидела в этой же самой беседке, истово гоня прочь навязчивые мысли, и слушала болтовню ребят. Минуло время — и теперь лишь беспечная улыбка набегала на губы, как единственная оценка тому, что успело приключиться. Марта простила и сумела отпустить, вот только нового не ждала и не желала. Одноклассницы и бывшие подружки детства одна за другой обзаводились семьями, вили собственные гнёзда, а Марта лишь упрямо отмахивалась от любых попыток мамы привести в пример очередную дочь очередной подруги. Ежедневно сталкиваясь лицом к лицу с теми, кто добавлял в и без того смутные времена чёрных красок своими деяниями, Марта убеждалась в том, что никакие ячейки общества ей не нужны — слишком легко было потерять то, что непременно стало бы самым важным. Потому жизнь складывалась, в общем-то, пусть и не по принятым в обществе устоям, зато так, как хотелось именно Марте — любимая работа, которая пусть самую малость, а всё же помогала вносить в действительность хоть сколько-нибудь справедливости, друзья, родители и Андрей.       Музыка оборвалась на высокой ноте, отголоски её растворились в воздухе, а слух уловил лёгкое потрескивание. Костя успел развести костёр, и теперь яркие всполохи его добавляли красок в поздний летний вечер. Стало ещё уютнее, запахнувшись в полы ветровки, Марта подошла к костру, опустилась на траву и поджала ноги. Следом уселась Ксюша, за ней — ребята. И только Паша остался стоять, руки на груди сложив и куда-то в сторону глядя в явной задумчивости. Марта не собиралась донимать вопросами, а потому лишь снова обратила взор на огонь, из которого в воздух взмывали редкие оранжевые искры.       — Ну и как там город-герой Ленинград? — подал голос Миша, почти всё время молчавший и по натуре своей отличавшийся любовью к немногословности. Поначалу Марте казалось, что ему просто скучно с ними, однако спустя время удалось осознать, что в том лишь черта характера крылась.       — Стоит, что ему сделается, — Марта плечами пожала в беспечности и ноги вытянула, не заботясь о том, что трава успела покрыться вечерней росой и наверняка оставляла следы на джинсах.       — Что-то не шибко ты многословна во впечатлениях о малой родине.       Услышанное вызвало насмешливое фырканье.       — Ещё не хватало! Терпеть его не могу. Да и не родной он мне вовсе.       — А зачем же ездишь тогда? — спросил Паша, подошедший как-то совсем незаметно. Ответила Марта не сразу — поначалу молча следила за тем, как он подхватил одну из тлевших веток и прикурил от неё, а сама думала, стоило ли в принципе говорить правду. Внутренний голос подсказывал, что почему-то стоило.       — У меня родители там живут, отца командировали в своё время, так они оба там и осели. А я взбрыкнула, сказала, что школу, так и быть, закончу там, а поступать буду в Москве. Ну и переехала, благо, у меня дядя тут живёт.       Паша только усмехнулся в ответ — показалось на мгновение, как будто бы чему-то своему.       — Да, Марта у нас такая. Вроде и династию продолжает, — сказала Ксюша, опуская голову Марте на плечо и глядя куда-то на огненные всполохи, — а вроде и наперекор идёт. Я бы так не смогла.       Ксюша всегда росла родительской гордостью. Носила длинную толстенную косу до пояса, в школе училась на одни пятёрки, имела золотую медаль и красный диплом, которые, впрочем, едва ли ей пригодились — работать пришлось там, куда сумел пристроить отец, швеёй в местном ателье. Огромное счастье, что ателье то ещё не закрылось на фоне повальной нищеты. Так что приходилось Ксении, сызмальства мечтавшей о театральных подмостках, корпеть над разноцветными тканями и гнать от себя мысли о том, что жизнь однажды свернула куда-то не туда.       Марте, в сущности, повезло, и повезло крупно. Работа по специальности подвернулась ей случайно — заведующая кафедрой в институте имела множество знакомых в судебной сфере, и то Марте, однажды озадачившейся своей дальнейшей судьбой, сыграло на руку. За неё замолвили доброе словечко, и она по сей день истово старалась не разочаровать тех, кто рискнул ей помочь однажды. Грезила о том, что когда-нибудь станет, как Екатерина Николаевна, сдаст экзамены на судью и пойдёт по стопам той, которую считала не просто начальницей, но и по-настоящему дорогим сердцу человеком. Екатерина Николаевна являла собой образчик женщины — строгая, справедливая, с несгибаемым стержнем внутри. Такой нельзя не восхищаться, и Марта себе в удовольствии не отказывала.       — А у нас, представляете, — слова с губ сорвались будто бы сами собой, — в суде клетки установили. В каждом зале.       — Это что же, — Петя оживился вдруг, ухмыльнулся, — как в зверинце теперь будете?       Услышанное Марте не понравилось, однако она не успела даже мысленно ответ сформулировать, потому что вмиг охолодевший до ледяных ноток голос Паши заставил поёжиться невольно и обернуться, глянуть поверх Ксюшиной макушки.       — Не зубоскаль, — сам Паша на брата смотрел так, словно хорошую затрещину тому дать готов был без раздумий. Пару мгновений стоял недвижимо, только взглядом как будто дыру проделать желая, потом, руки в карманы спрятав, прошёл к костру ближе и опустился на корточки рядом с Мартой. — Ничего смешного здесь нет. И ты прекрасно об этом знаешь. Иногда там оказаться очень просто.       От возникшего молчания стало неуютно. Ксюша отстранилась, выпрямилась, закутавшись в вязаную кофту. Ребята усиленно делали вид, что не замечали искрившейся в вечернем воздухе напряжённости. Марта же, не выдержав, посмотрела на Пашу и впервые увидела, как от озлобленности даже лицо его, казалось, заострилось. А сознание подкинуло вдруг свежее воспоминание — запах свежей краски и холод металла, что растекался под пальцами от прикосновений к железным прутьям клетки. Оказаться по ту сторону иногда и впрямь можно было совсем легко — всего лишь сделав шаг. Такой, какой Марта сделала днём.       Конечно, истина в странной мысли находилась едва ли. Да и сравнивать ситуации не имелось ни малейшего смысла. Но, верно, что-то внутри так сильно желало хоть как-то абстрагироваться от возникшего напряжения, что и подкинуло настолько диковинные размышления.       Тряхнув волосами, Марта сбросила морок и рискнула попробовать нарушить сковывавшее плечи безмолвие.       — Миш, а у тебя как дела? Давай, не отмалчивайся!       Миша плечами пожал, как будто бы в неловкости.       — Да нормально вроде… я же чего, так, таксую, как и раньше. Что случиться нового может?..       — Я сколько раз предлагал тебе, чтобы ты ко мне шёл, придурок, — уже изрядно поднабравшийся Костя обхватил Мишу за плечи и чуть покачался из стороны в сторону. Марта уже знала, что прозвучало бы следом, и не смогла не нахмуриться. — Мотались бы вместе, всё не баранку сутками крутить.       Костя промышлял челночеством. Не единожды бывал за границей, привозил тюки с одеждой, которая потом продавалась на местных рынках и, по большому счёту, не имел особенных проблем с деньгами. Марта и сама не упускала возможности достать через приятеля какую-нибудь редкую вещицу, спустив на неё добрую часть и без того скромной зарплаты госслужащей. Эпоха лихолетья, доставшаяся её поколению не самым щедрым жестом судьбы, диктовала свои условия, под которые приходилось подстраиваться. Имелся ли выбор? Марта и рада бы поискать ответ, да только понимала, что он вряд ли бы нашёлся. Потому что отступать от намеченного однажды пути не собиралась, а, стало быть, и дорога жизни у неё была одна.       Миша явно предпочёл не отвечать, хотя несогласие, что отразилось на его лице, оказалось красноречивее любых слов.       В пустой болтовне незаметно пролетел ещё час, стало ощутимо прохладнее, и Ксюша предложила расходиться. Марта идею поддержала, потому как ранние подъёмы ненавидела всей душой, а времени на сон оставалось всё меньше. На то, чтобы прибраться и затушить костёр, ушло ещё минут пятнадцать, и после вечер окончательно подошёл к своему завершению, а на столичные улицы между тем плотным одеялом опустилась ночь.       — Ты это, — шедший рядом Паша прочистил горло прежде, чем заговорить, и Марта, задумавшаяся о чём-то своём и на усыпанное звёздами тёмное небо поглядывавшая, невольно вздрогнула, — не злись на Петьку. Сама знаешь, он как ляпнет что-то, так хоть стой, хоть падай.       Ребята вызвались проводить до дома Ксюшу, а Марта безропотно согласилась на общество Павла, хотя за несколько минут безмолвия, чего греха таить, и позабыть успела о его обществе. А оказалось, что они шли едва ли не нога в ногу и ночную тишину двора делили поровну.       Улыбка тронула губы.       — Да брось, я и не думала на него злиться. Привыкла уже давно. Он же у нас такой — сначала брякнет, потом уже подумает.       — Ну да, — ответом послужил лёгкий смешок, — с детства его одёргиваю, толку никакого.       — У-у, злобный старший брат, — глумливо протянула Марта и засмеялась, когда Паша легонько хмыкнул услышанному.       Повисшее вновь молчание — тому, верно, и удивиться впору — не давило, а лишь мягко обволакивало, даже как будто бы согревало, с лёгкостью проникая через ночную прохладу. Сложив руки на груди, Марта неторопливо шагала по асфальту, не замечая, как с каждым мгновением оказывалась всё ближе к своему дому. Когда перед взором оказался подъезд с нарисованной мелом четвёркой на двери, остановилась, обернулась и посмотрела на Пашу. Синие глаза его сверкнули в тусклом свете фонаря.       — Ну что? До завтра? Надеюсь, ты с арестом не прокатишь, всё нормально будет?       — А когда я подводил?       Марте очень захотелось припомнить хоть один проступок — из вредности природной, с которой родилась когда-то, — но, как назло, в отчаянных попытках на ум только Славка Бурков приходил, у которого ошибок и промахов целая котомка имелась, в отличие от казавшегося порой идеальным старшего лейтенанта Морозова. В такие моменты даже скучно становилось, и Марта только выдохнула шумно, с трудом сдержавшись от того, чтобы глаза к тёмному небу с рассыпавшимися по нему звёздами не возвести.       — Ну ладно, ладно, только на похвалу не напрашивайся, не дождёшься.       Паша только засмеялся вдруг, помахал рукой вместо прощания и, спрятав руки в карманы ветровки, неторопливо двинулся в обратном направлении. Марта хмыкнула беззвучно, перевела взгляд на мерцавшие вдали созвездия и, без труда разглядев Большую Медведицу, замерла, любуясь. Казалось, всё вокруг остановилось, замерло, притихло, дозволяя просто стоять здесь, посреди узкой дорожки, и смотреть на небо, такое необычайно красивое и спокойное.       Боковое зрение уловило вдруг крохотную вспышку, что мелькнула на мгновение, но и его хватило, чтобы понять — то звезда упала и растворилась во мгле.       Марта не стала ничего загадывать.       Только улыбнулась легко и, развернувшись, шагнула к подъезду, в котором отчаянно мигала старенькая лампочка.