У неба на краю

      Дни летели, складываясь в недели, всё дальше оставалось лето и казавшийся уже чем-то вроде миража отпуск. Марта неслась за каждым днём вдогонку, ни на что внимания толком не обращая, работала, как не в себя, лишь пару раз в неделю выбираясь к родной беседке. Середина сентября окрашивала город в рыжие цвета, и, хоть тепло ещё витало в воздухе, одно становилось ясным — очередной год стремился к своему концу. Впрочем, в том не находилось чего-то печального, напротив, Марта радовалась, ведь каждый новый год приближал заветную выслугу, а вместе с ней — возможность сдать экзамены и стать судьёй, чего так хотелось едва ли не с подростковых лет.       Екатерина Николаевна хмурилась из-под очков — верный признак крайней задумчивости, который заставил Марту притормозить у своего стола и обернуться. На массивном судейском столе лежали объёмные тома одного из множества уголовных дел, и точно такой же том служил причиной, по которой Екатерина Николаевна и надела очки, что делала только в самых редких случаях, когда сомневалась в чём-то.       — Что такое? — Марта сложила руки на груди и улыбнулась в заинтересованности.       — Иди сюда, на-ка. Сравни обвинительное и постановление о привлечении в качестве обвиняемого. Мне кажется или действительно по-разному написано?       Марта подошла, склонила голову над придвинутым к ней поближе томом и, заложив пальцами нужные листы, вгляделась в машинописные строки. Перечитала раз, другой, перевернула листы вновь, сравнила и, вздёрнув брови, шумно выдохнула. Уже наперёд понимая, чем обернётся догадка.       — Ну да, из фабулы в обвинительном как будто кусок вырван. Это кто же так умудрился?       — Бурков твой ненаглядный, — Екатерина Николаевна сняла очки и в явной усталости потёрла переносицу.       — И что теперь?       — Что-что, верну ему, пусть прокурора порадует. Как там вообще в суд такое пропустили, непонятно.       Марта ухмыльнулась беззвучно, руки в карманы форменного кителя спрятала и с мыска на пятку перекатилась. С одной стороны, Буркова стало даже жаль — в нынешнее время, с неумолимым ростом преступности и, что закономерно, дел в производстве у каждого следователя, такие огрехи уже не казались чем-то невероятным. С другой же стороны, именно Слава всегда лидировал по числу таких ошибок, а, стало быть, и учиться на них был обязан.       Впрочем, во всей ситуации лично для Марты имелся плюс неоспоримый, и делать вид, будто его не существовало, смысла не имелось.       — Зато одним заседанием отделаемся, писанины меньше.       — Твоя правда, — Екатерина Николаевна захлопнула том и отодвинула его подальше. — Можешь Буркова уже сейчас обрадовать, он, вон, на втором этаже крутился как раз.       Марта только фыркнула в ответ.       — Была бы честь оказана. Он мне тут заявил на днях, что сюрпризы обожает. Вот и устроим ему как раз.       Ответом послужил лёгкий смешок.       — Ну и заноза ты, Марта.       — А то! Скажите ещё, что вам это не нравится.       — Да нравится, нравится, — Екатерина Николаевна посмотрела в окно и проговорила неспешно, — как бы только оно тебе боком потом не вышло.       Марта лишь рассмеялась услышанному и вернулась в свой кабинет, где её дожидалась целая стопка материалов, к которым требовалось описи составить и подшить судейские материалы. Потом записать в журнал учёта, в канцелярию сдать… ежедневная волокита не вгоняла в уныние, напротив, служила тем успокоением, той стабильностью, которой так не хватало сейчас, когда всё вокруг рушилось и билось в агонии.       У Марты, в сущности, немногое имелось в жизни: работа, которая пусть и не приносила денег, но зато помогала за цель держаться, друзья и семья. Конечно, у иных не имелось и этого, но Марта не имела привычки оглядываться на посторонних — отучилась, когда по первости слишком близко к сердцу принимала людские трагедии, с которыми пришлось сталкиваться в силу выбранной профессии каждый день. Отучилась и не жалела о том более ни разу. Люди сами выбирали свои дороги — в том уверенность непоколебимой стала со временем, — а, значит, сами несли ответственность за собственные жизни. Конечно, в глубине души нет-нет да проскальзывали нотки сопереживания, но Марта тут же заталкивала их поглубже в недра сознания, гнала полнившиеся мороком размышления и старалась не возвращаться к ним как можно дольше. И, стоило признать, чаще одерживала в том уверенную победу.       После обеда все судьи, кроме дежурного, уехали на обучение, и последние часы рабочего дня прошли в спокойном течении, в котором не имелось места заседаниям или приёму измученных не самым приятным времяпрепровождением граждан. Марта неспешно доделала то, что планировала и что откладывала в долгий ящик из-за загруженности и с лёгкой душой убежала домой раньше обычного на добрых полтора часа.       Двухкомнатная квартира, впрочем, встретила таким бардаком, что первым порывом оказалось желание вернуться обратно в суд. На полу валялась бесформенными комьями старая одежда, антресоль оказалась разворошена, а посреди всего этого бедлама с самым что ни на есть задумчивым видом стоял Андрей.       — Нас ограбили, и ты забыл, что в таких случаях делают? — Марта переступила порог, прикрыла за собой дверь и повесила сумку на крючок поверх тёмно-синего кителя с капитанскими звёздочками, что едва различимо отблёскивали в искусственном свете люстры.       Андрей постучал пальцем по губам и медленно повернулся лицом.       — Думаю, куда это всё девать теперь.       — А чем это всё, — Марта скинула туфли и подхватила валявшуюся у ног старую футболку, которая, верно, уже третий десяток лет разменять успела, — мешало там, где и было до сих пор?       — Тем, что свинарник в квартире.       — О, да ты не в духе, — Марта скатала футболку в шарик и, рассудив, что та ещё могла пригодиться, сжала её в руках и прошла в свою комнату. Спиной почувствовала, что Андрей двинулся следом. — Я помогу тебе, только дай переодеться. Знаешь, вот кому-кому, а тебе отпуск точно на пользу не идёт. Начинаешь чёрт-те чем страдать.       — Ты Таньке давно звонила?       Марта обернулась — Андрей встал на пороге её комнаты, опёрся плечом о дверную коробку и руки на груди сложил — верный признак недовольства. Впрочем, всё разом на свои места встало, и подсказок уже не требовалось.       — Понятно, — протянула Марта, встряхнула несчастную футболку и легонько опустила её на покрывало. — Позвонила днём, высказала тебе всё, что думает, а ты теперь на меня переключился?       — Я серьёзно.       — Я тоже. Я не хочу ей звонить. Можно, не буду объяснять, почему? Ты сам от разговора с ней, как я посмотрю, радостью не светишься. Готова поспорить, что, кроме меня, ещё и твой образ жизни обсуждался.       Мать Марты, приходившаяся Андрею старшей сестрой, уже седьмой год жила в относительно недавно сменившем название Ленинграде, в который в своё время откомандировали отца Марты. И жизнь в северной столице, надо думать, находилась весьма скучной, а работа учительницей старших классов не приносила должного удовлетворения. Отличавшаяся характером тяжёлым и беспрекословным, мама явно считала, что всё знала лучше других, в частности то, как следовало жить. Сама Марта от подобного по-настоящему страдала, с пращурами выдерживала не больше пары недель, а по их истечению едва ли не бежала из города, против воли ставшим однажды тем, что окружающие называли малой родиной. Отец никогда не давил и не учил жизни, старался поддерживать, как мог и умел, а мамин склочный характер как будто бы не замечал — верно, привык за столько лет брака. И только Марта не давала матери спуска, отстаивала свои взгляды едва ли не до хрипа, а потому не пылала желанием лишний раз выслушивать нотации.       Андрей молча посмотрел исподлобья, и взгляд его стал лучшим ответом. Марта только кивнула в знак собственной правоты, подхватила висевший на спинке стула спортивный костюм и двинулась в сторону ванной. Помочь с устроенным в квартире погромом и впрямь стоило, не просто же так сама Марта жила тут с самого первого курса юрфака, на который поступила, опять же, вопреки материнской воле и из стойкого нежелания становиться педагогом, которым её желала видеть родительница. Напротив, хотелось идти по стопам отца, который к своим годам носил гордое звание полковника милиции, а для Марты ещё и являл собой — если бы не излишняя мягкость характера вне работы — настоящий идеал мужчины.       Из ещё Ленинграда тогда, годы назад, пришлось сбегать. Покупать тайком билет на поезд, кидать в сумку самые необходимые вещи и сбегать, оставив на столе записку с коротким объяснением своего решения. Мама потом несколько недель обрывала несчастному Андрею телефон и требовала вернуть Марту домой немедля. Однако Марта стояла на своём, на все выпады из разряда: «Да что тебе даст твой юрфак несчастный?», отвечала лаконично и сухо, хотя внутри всё горело от желания на крик сорваться, и в конце концов мама, верно, смирилась. Но зато нашла новый способ давить на тех, кто явно не вписывался в её представления о правильности.       Андрей к своим тридцати пяти семьёй не обзавёлся, предпочитая уютному гнёздышку мимолётных подруг, счёт которым Марта уже давно не вела даже из спортивного интереса. Удивительно, как в нём сочетались любовь к подобному образу жизни и служба государству — Андрей был оперативником, — и Марта нет-нет, да посмеивалась над подобным расхождением в целостности образа родного дяди. Впрочем, сегодня шуткам места явно не нашлось бы — уж больно хмуро выглядел Андрей, и радости на его лице не прибавилось даже спустя время, что Марта провела в ванной.       — Если бы ты ей хоть иногда звонила, она бы так не давила.       Глаза едва не закатились сами собой, но получилось вовремя удержать лицо.       — Не делай из меня чёрт знает, кого. Я ей звоню. Но ты прекрасно знаешь, что компромисса мы с ней никогда не достигнем.       — Это почему же?       Марта присела на корточки и начала сгребать разбросанный хлам в стоявшую рядом коробку. Потом улыбнулась и посмотрела на Андрея так, словно очевидное готовилась объяснять.       — Ты ведь знаешь ответ. Я не хочу замуж. Не хочу рожать. Сидеть дома, нянчить младенцев и вести хозяйство — всё это явно не про меня. Именно этим я и не угодна, и об этом ты тоже прекрасно знаешь.       Андрей присел рядом, помог утрамбовать мусор. Молчал некоторое время, явно обдумывая что-то.       — Ну, а с другой стороны, почему тебе это кажется чем-то таким страшным? Никто не говорит запереть себя на всю жизнь дома среди пелёнок.       Не выдержав, Марта громко фыркнула.       — Вот кто бы говорил, честное слово.       — Ну, на меня Танька уже явно скоро рукой махнёт, судя по её речам. Так что недолго осталось.       — Выдохнешь с облегчением, завидую.       — А у тебя друзей полно ведь, вполне ничего себе такие. Тот же Петька, чем плох?       — Ага, а ещё Костик есть. Ещё лучше же, буду как сыр в масле кататься!       — Ну нет, этого твоего в любой момент или посадить могут, или похуже чего.       — Короче, Андрюш, — Марта запихнула в заполненную коробку пару старых кроссовок и встала, поморщившись из-за затёкших ног, — маму я разочаровала давно и надолго, внуков ей, как и племянников, судя по всему, не видать ещё очень долго, а выслушивать на эту тему очередные нотации я не очень-то хочу. Мне нужно стать судьёй, а стать женой и мамой как раз не нужно. Ну уж простите, такая уродилась.       Ответом послужило молчание — Андрей смотрел куда-то в стену, явно то ли вспоминая, то ли просто раздумывая. Потом хмыкнул беззвучно, обернулся, и в голубоватых глазах его Марта разглядела отблески грусти.       — Если бы ты не уехала тогда, Таня бы точно тебя сломала под себя.       — И была бы тому только рада. Она же сама говорила.       — Тебе от Юрки привет, кстати.       Упоминание отца вызвало у Марты искреннюю радостную улыбку. С ним отношения всегда были намного теплее и доверительнее, от него неизменно веяло поддержкой и готовностью принять любой, со всеми ошибками и неправильностями. Иногда даже странным казалось, как родители вообще умудрились сойтись однажды и столько лет друг с другом прожить вполне успешно. И продолжать жить по сей день.       Не ответив, Марта лишь кивнула на коробки и подхватила ту, что выглядела меньше и легче.       — Давай, пока не стемнело ещё. А то они так и простоят тут до скончания времён.       На улице смеркалось. Осенние вечера отличались коварством, и куртка спортивного костюма пришлась как нельзя кстати — надёжно уберегала от прохлады, которая с лёгкостью могла принести с собой простуду. Где-то вдалеке слышалось разномастное многоголосье — люди возвращались с работы домой, кто-то гулял, скрашивая последние часы дня, и вечер казался на удивление мирным и спокойным. Обхватив коробку поудобнее, Марта побрела в сторону ближайшей помойки, слыша, как Андрей вышагивал позади. В голове крутились самые разные мысли, хотелось головой тряхнуть как следует, чтобы избавиться от них хотя бы на время, однако это всё равно не помогло бы.       Выбросив коробку, Марта обтёрла ладони о штаны и проследила за тем, как в отдалении бесновались мальчишки лет десяти от роду.       — Слушай, а вот так, если просто пофантазировать — ты хотел бы жениться когда-нибудь?       Подошедший Андрей фыркнул и, достав из кармана штанов пачку сигарет, закурил. У Марты аж под ложечкой засосало вдруг — так захотелось ощутить горечь никотина, — однако пагубная привычка держалась в тайне, и о том, чтобы попросить цигарку, не могло идти и речи.       — Может, и хотел бы. Когда-нибудь. Но не на первой встречной, знаешь ли.       Марта сделала небольшой шажок и украдкой вдохнула плывший по воздуху едкий дым. А потом закинула руку Андрею на плечи и неспешно двинулась вместе с ним в сторону дома.       — Да, дядя Андрей, куда-то ты не туда свернул однажды.       Насмешливые нотки, сквозившие в голосе, давали понять, что слова не несли в себе чего-то трагичного, а лишь беззлобной шуткой служили. Андрей сделал очередную затяжку и ухмыльнулся.       — Ничего, Март, будет и на нашей с тобой улице праздник. Ты судьёй станешь, я до майора дослужусь в конце концов. А там видно будет.       Слова растворились в воздухе, Марта ничего не ответила, снова задумавшись и позволив внутреннему голосу, шептавшему хаотично и судорожно, одержать верх над самой собой. Андрей словно разгадал настрой, потому ничего не говорил больше; молча они вернулись в квартиру, молча Марта прошла на кухню и включила чайник.       Зашумела вода, однако внешние звуки стали казаться какими-то чересчур далёкими, как будто бы ненастоящими. Марта нахмурилась, размышляя, беззвучно побарабанила кончиками пальцев по столешнице.       Мама всегда отличалась по-настоящему сложным характером, и в словах, которые обронил Андрей, имелась та истина, которая неоспоримой являлась. Если бы Марта не сбежала тогда, мама бы точно не упустила возможности лишить её свободного выбора, сделала бы так, как желала всегда — чтобы сама Марта жила так, как от неё ожидалось, а не так, как того хотелось ей на самом деле. Годы назад Москва приняла тепло и радушно, заблудшее дитя её обрело саму себя, поняло, чего хотело от жизни, которая только начиналась, и дала возможности к тому, чтобы мечты однажды сбылись.       Хотя в них, как и в судьбу, Марта старалась не особенно-то верить. Пусть и хотелось того порой.       А мысли всё давили, заставляли сводить брови к переносице и терять последнее упорство. Чайник давно вскипел, однако дела до него уже не имелось — настолько сознанием завладели размышления и то, что в глубине души считалось обыкновенной слабостью. Марта не замечала, как вступала в борьбу с самой собой, которую уже заведомо проиграла, хотя и не осознавала того до конца. В подобных поединках она не смогла бы одержать победу, наверное, никогда. Как бы ни желала того.       Время шло незаметно, будто бы ручейком незримым текло. Мгновения складывались в минуты, и сколько их прошло, ни за что уже не понять.       Резко выдохнув, Марта вернулась в коридор и подошла к тумбе, на которой стоял телефон. Сорвала трубку с рычага и, не давая себе шанса на то, чтобы передумать, набрала код Санкт-Петербурга.       Раздались долгие гудки.