У неба на краю

      Первые дни после новогодних праздников отличались непривычной для районного суда тишиной. Судьи загодя назначали только самые горящие по срокам процессы, коих оказывалось не так уж и много, а потому заново привыкать к работе приходилось во вполне себе комфортном темпе. Марта тому, надо сказать, радовалась беззастенчиво, потому как начало девяносто пятого года выдалось не совсем таким, как представлялось.       Честно отдежурив третьего числа, Марта прямо из суда рванула на вокзал, а оттуда — в Санкт-Петербург, что встретил ледяным ветром со стылой Невы и скользкими мостовыми. И, если первые дни в северной столице пронеслись незаметно, то дальше едва ли не с каждым часом Марте начинало хотеться домой все сильнее. Мама оставалась верна себе, и очень скоро от ее назиданий и совершенно чуждых взглядов на жизнь остатки праздничного настроения, что еще теплились на подкорке, развеялись окончательно. Дни до возвращения в Москву приходилось едва ли не в календарике карманном зачеркивать, и потому в обратный поезд на Московском вокзале Марта буквально запрыгивала, слишком, наверное, худо маскируя радость. Где-то глубоко внутри царапала досада от того, что мамины ожидания так и не довелось оправдать хотя бы на чуть, однако Марта перестала бы быть собой, если бы уступила и отдалась ей. Стойкости придавало безмолвное, но все же ощутимое папино одобрение, что искоркой горело в каждом взгляде, и становилось легче.       Потому началу рабочих будней Марта даже радовалась отчасти — они помогали забыться и поскорее вернуться в привычную колею. А заодно как можно меньше отдаваться воспоминаниям о том, что случилось в самую первую ночь наступившего года, и мыслям о том, к чему это могло привести теперь.       Забот хватало и так. Процессов хоть и набиралось от силы по паре в день, однако Марта прекрасно понимала, что с каждым днем ситуация будет меняться, и уже через неделю проводить в зале заседаний придется львиную долю времени. Потому старалась как можно шустрее отписывать протоколы и сдавать дела в канцелярию, чтобы не копить работу на уже маячившие на горизонте куда более трудные времена.       В свободные от привычной рабочей рутины минуты внимательно перечитывались кодексы и профильные газеты. Марта раз за разом скользила взглядом по строкам, что зазубрить старалась истово, ведомая целью, до которой пусть и оставалось времени прилично, но которая неизменно подстегивала и за собой вела. Экзамен на судью был по-прежнему далек, однако Марту то нисколько не смущало; она желала как можно больше знаний обрести за те месяцы и годы, что имела про запас. Потому в непривычной покорности внимала советам Екатерины Николаевны, штудировала учебники, которые она советовала, и порой с запоздалым разочарованием отмечала про себя, что все чаще прочитанное оказывалось на деле безнадежно устаревшим. Время неслось вперед, а вместе с ним скоротечно менялась действительность, в которой доводилось жить. И печатные строки ученых талмудов порой звучали лишь эхом отживших времен.       Трель внутреннего телефона отвлекла от изучения разъяснений Верховного суда, и Марта, наспех заложив страницу фантиком от конфеты, сняла трубку. Голос по другой конец линии с нотками насмешливости указывал на оплошность, от которой зубы едва не скрипнули сами собой; пришлось вставать с насиженного за добрые полчаса места и нехотя плестись в канцелярию.       Злость на саму себя за пустяковую ошибку царапалась под кожей. Забыть самое банальное — подписать собственный же протокол! И ради этого пришлось отвлекаться, спускаться на второй этаж и терпеть начальницу канцелярии, с которой за все время работы у Марты так и не сложилось отношений, которые хотя бы издали, хотя бы с натяжкой получилось бы назвать приятельскими. Впрочем, Марту спас какой-то слишком назойливый гражданин, желавший с одним из сотен дел ознакомиться, потому удалось, наспех расписавшись в протоколе, под шумок сделать ноги и остаться — в то хотелось верить — незамеченной.       В коридорах народа едва ли с десяток человек насчитывалось, а Марте вдруг ужас как захотелось разжиться на последние деньги какой-нибудь булочкой, поэтому она двинулась в сторону буфета, что на одном этаже с канцелярией располагался. И, когда вдруг боковым зрением зацепилась за темно-синий китель, в отдалении мелькнувший, только шаг неосознанно ускорила, как-то совершенно неожиданно для себя отметив мысленно, что в груди что-то дернулось.       Ноги сами собой понесли по коридору прочь, но едва ли получилось с пяток шагов пройти, как в спину ударилось короткое и насквозь усмешкой пропитанное:       — Ну-ну.       И оно — «Ну-ну» это — как будто и впрямь Марту ударило, меж лопаток чем-то острым вонзилось, отчего спина сама собой выпрямилась, а сама Марта струной напряженной обратилась в тот же миг. Перед лицом словно стена незримая образовалась, в которую лишь чудом каким-то удалось не врезаться, мысль о булочке улетучилась так же скоро, как появилась, а сердце прыгнуло куда-то под горло.       Марта ощерилась.       Руки сами собой переплелись под грудью, несколько мгновений еще получалось хранить жалкие остатки самообладания, но и оно обернулось прахом слишком быстро. Шумно носом воздух вобрав, Марта резко на каблуках развернулась.       Паша стоял, навалившись плечом на стену, и смотрел так, как, верно, смотрели на нашкодившего ребенка. В глазах его без труда получилось разглядеть искорки смешливости, которая Марту пуще прежнего разозлила, вскинуться заставила; но минуло несколько секунд, и самообладание напомнило о себе робким просветом. Тряхнув забранными в небрежный хвост волосами, Марта будто морок с себя сбросить попыталась, подбородок вскинула, истово пытаясь не думать о том, как вспыхнули щеки наверняка, ведь воспоминания тут же ожили в сознании.       — Что, не поздороваешься даже?       Паша ведь ни о чем таком не спрашивал! Но отчего-то услышанное Марту буквально взбесило, заставило с места сорваться и, едва ли на него не налетев, за локоть схватить и буквально поволочь за собой подальше от коридора, что грозил людьми заполниться в любой момент, и от канцелярии, у начальницы которой уши, казалось, едва ли не в каждом закутке имелись.       Паша не сопротивлялся даже, спокойно рядом шел, но и не говорил больше ничего, к огромному для Марты счастью. У нее, меж тем, как будто сил прибавилось бог весть откуда: по лестнице буквально взлетела, через ступеньку прыгая, дверь собственного кабинета распахнула и, буквально затолкав Пашу внутрь, шарахнула ею так, что, верно, все на этаже услышали.       Но дела до того не имелось.       — Ну и что ты вытворяешь?       Из голоса Пашиного смешинки пропали, а на место них пришел морозец — примерно такой же, что правил сейчас за окном, заставляя снежинки кружиться в каком-то замысловатом танце. Как завороженная, Марта шагнула к окну и, снова руки на груди переплетя, глянула на пустырь, что рядом со зданием суда простирался огромным серым пятном. Услышала, как Паша кинул на стул свою папку, как тихо зашуршала ткань его кителя — верно, тоже руки в похожем жесте сложил — но так и не повернулась. Потому что сил в себе вдруг не нашла. Осознание того, как глупо и нелепо повела себя, ударило куда-то в затылок, туда, где ощутимо прожигалась дыра от пристального Пашиного взгляда — не стоило оборачиваться даже, чтобы убеждаться в том.       — Помолчать меня сюда приволокла?       В самом деле — безмолвие уже не имело совершенно никакого смысла. Тихонечко вздохнув, Марта все-таки повернулась, глянула исподлобья, а слов так и не нашла толковых.       — А ты меня подстегивать решил теперь?       Паша вдруг усмехнулся, навалился лопатками на один из шкафов и чуть головой качнул.       — Ты сама мимо пронеслась так, будто мы не знакомы. Я просто это отметил.       — В суде? Где народу тьма?       — Ну, во-первых, там никого не было почти. Во-вторых, раньше тебя это как-то не сильно волновало.       — Раньше! — Марта зашипела, чтобы ненароком не услышал кто. — Раньше. Вот именно.       — А что изменилось-то вдруг?       Ведро воды студеной — вот, что напомнили слова, в воздухе растворившиеся сразу же, как только озвученными стали. Марта даже вздрогнула невольно, как от оплеухи какой незримой, губы разомкнула и сомкнула их тут же пуще прежнего, а спустя несколько невообразимо длинных мгновений… вдруг шумно выдохнула и, пальцы в волосы запустив, почувствовала, как в расслабленности опустились плечи.       — Господи, слава богу!       Осознание медленно растекалось по телу чем-то приятным, словно легкая нега. После того, что случилось в первую ночь января, Марта попросту не находила себе места. С той поры ни разу с ребятами не виделась, сначала на усталость жалуясь, потом вполне удачно в Санкт-Петербург уехав. Предательская боязнь, со страхом, пожалуй, даже граничившая, точила изнутри, порождая самую обыкновенную стыдливость. И все эти чувства смешивались в такой диковинный коктейль, такое ядовитое зелье, которое при самой малейшей возможности тягуче по подкорке расползалось, любые мысли вышибая. Марта отвлекалась, как могла, однако сейчас пришло осознание того, что бегать и дальше уже не получилось бы.       — Я подумала, что…       — Погоди-ка, погоди. Ты сама стоишь на том, чтобы здесь никаких неоднозначных разговоров, — и Паша рукой покрутил из стороны в сторону, как если бы сказанное подтверждал. Марта взвилась, снова на шипение перешла:       — А когда еще? При ребятах, может быть? Может, еще и рассказать им?       — А что рассказывать-то?       — Издеваешься?       — Отнюдь, — Паша тоже голос понизил, почти на шепот перейдя. — Со всеми случиться может.       С души Марты с каждым услышанным словом падало по камню. Они ударялись о казенный пол и разлетались на мириады крошечных обломков, прахом обращались. Опустив руки, она запрокинула голову, шею размяла и, снова на Пашу глянув, в облегчении усмехнулась.       — Я уж думала…       — Что? Что я влюбился, и тебе теперь придется думать, как от меня избавляться и объяснять, что все не так, как я себе мог надумать? — Паша вдруг негромко хохотнул. — Извини. Я тебя подвел.       — Не представляешь, как я этому рада.       — Ну вот видишь. И от ребят своих прятаться не придется.              Марта вдруг снова подобралась — уже не столь сильно, как до того, — оперлась бедром о край своего стола и пальцы заломила до громкого хруста.       — Кстати говоря… дальше как себя вести будем? Договориться бы заранее.       Паша пожал плечом и уголками губ чуть вниз дернул как будто в задумчивости.       — А как? Как раньше. Дружбу никто не отменял, в конце концов.       Марта кивнула, улыбнулась чуть и снова к окну повернулась, краем глаза за неустанный вальс снежинок уцепившись. Пару шагов сделала, ладони, что самую малость повлажнели предательски, на подоконник опустила и кончиками пальцев трещинки на старой краске обвела. Не услышала — почувствовала, как Паша подошел к ней, меньше, чем в шаге замер. По шее вдруг мурашки отчего-то пронеслись.       — Кстати, раз уж мы все-таки на эту тему заговорили, предлагаю здесь ее и закончить, пока Катерина Николаевна не вернулась.       — То есть? — Марта хотела обернуться, но отчего-то не сумела. Только взглядом по расплывчатому силуэту, что в глади стекла позади собственного различался без труда, мазнула.       Легкий выдох скользнул по шее, едва ли содрогнуться не заставив. Марта снова чуть разомкнула губы, чтобы воздуха хватить бесшумно и успокоить тело, которое в одночасье словно самостоятельно жить вздумало.       — Мне понравилось тогда.       Негромкие слова, с хрипотцой явственной в голосе произнесенные, Марту словно кнутом хлестнули: она едва не подпрыгнула, рывком поворачиваясь к Паше и чуть носом в грудь его не утыкаясь. Отшатнулась было, но тут же поясницей в подоконник больно врезалась и замерла, лишь в, казалось, чуть потемневшие глаза глядя в неподдельном ужасе.       — Ты сдурел такое здесь говорить?! — голос собственный уже не шипение даже, а сип какой-то напомнил. В самом дурном сне Марте привидеться не могло такое: чтобы она в подобной ситуации оказалась в принципе, да еще и здесь, в стенах суда, обсуждала то, что обсуждала.       Но Паша будто и не слышал даже. Или слишком умело делал вид.       — Предлагаю как-нибудь повторить. В конце концов, нас обоих это ни к чему не обязывает.       Марте показалось, что она ослышалась. Однако минула секунда, две, а Паша все стоял вплотную, все смотрел тем же взглядом, чуть голову вбок клоня, а услышанное медленно оседало в сознании. Кончики пальцев странно покалывало, кровь приливала к лицу против воли, Марта со стороны, верно, выглядела по меньшей мере странно — наверняка раскрасневшаяся, со встрепанными волосами и в сбитом набок форменном пиджаке.              В коридоре послышались вдруг чьи-то голоса.       Мгновение — и Паша сделал шаг назад, отошел обратно к шкафу, так, словно ничего не происходило только что, а Марта принялась суетливо поправлять форму и волосы, некстати вспоминая, что забыла дверь запереть. Но обошлось — говорившие прошли мимо, и снова стало тихо.       С минуту еще получалось безмолвие хранить, однако делать вид, что ничего не происходило, и дальше, уже не имело никакого смысла, тем более что память снова начала услужливо подкидывать картинки ночи, в которую Марте… тоже было хорошо. Впервые за долгое время по-настоящему хорошо. От воспоминаний о самой себе — нагой, ослабшей от удовольствия и удивительно спокойной — засосало под ложечкой. Марта помолчала еще, а затем усмехнулась и покачала головой.       — Ну давай попробуем. Даже любопытно, как мы это провернем.       Внутренний голос завопил, заорал, взывая к остаткам разума, что как будто на мелкие осколки рассыпался за несколько минут несчастных, однако Марта лишь отмахивалась от него, с поразительной для самой себя легкостью идя навстречу чему-то неизвестному, но отчаянно манившему. Отойдя к журнальному столику, снова руки под грудью сложила и на вазочку с конфетами взгляд мимолетный бросила. Под ребрами все переворачивалось, внутренний голос схлестывался в борьбе с желанием, которое за столько лет и позабыться успело. И проигрывал тому низменному, инстинктивному даже, что манило за собой, лишало последних остатков сопротивления.       Самой себе Марта вдруг напомнила отчего-то мотылька, который слепо летел на огонь. От диковинного сравнения смешок сорвался с губ.       — Как провернем… — Паша дернул плечами снова, и от взгляда его снова же ощутились мурашки. Только уже ниже, где-то под лопатками. Марта невольно поерзала, в глубине души надеясь, что делала то незаметно. — Да обыкновенно. Узнаешь. Если не передумаешь.       Глаза сощурились, выдавая то упрямство, что взвилось внутри.       — Не передумаю, не бери меня на «слабо».       — А, и вот еще, что, — сказал Паша так, будто вспомнил что-то особенно важное, отчего Марта невольно кинула заинтересованный взгляд, — смотри только, сама в меня не влюбись. А то весь план насмарку.       Хохот сорвался с губ — искренний, звонкий, такой, который наверняка слышно в коридоре и даже в соседних кабинетах. Но дела до того особенного не имелось, уж больно услышанное развеселило Марту, которая тему любви давно уже для себя закрыла и замок на нее повесила амбарный. Потому и смеялась сейчас беззастенчиво, легко, ибо слова, что прозвучали, к ней относились едва ли.       Кое-как успокоившись, Марта уголки глаз утерла, смахивая ту влагу, что скопиться успела, и понадеялась, что тушь не успела растечься слишком уж сильно.       — Хорошо. Уж здесь можешь быть спокоен.       Паша ухмыльнулся.       — Ну что, тогда уговор?       — Уговор.       И в подтверждение Марта выудила из вазочки конфету и подбросила ее в Пашину сторону. И он поймал ее без малейшего труда, взял папку, что все это время покоилась на столе. Бросил взгляд на оставленные Мартой на столе книги и газеты, взглядом по статье мазнул, на странице с которой валялся игравший роль закладки фантик.       — Что пишут?       — Ничего вдохновляющего. Мне в последнее время все чаще кажется, что уже скоро вообще все кодексы будут пересоставлять.       В ответ лишь плечами пожали.       — Пора бы уже давно. Страна одна, а законы другие совсем. Да и те… ладно, — Паша будто бы опомнился, не стал говорить то, что явно беспокойства внутреннего ему добавляло, а лезть в душу ему явно не имелось особенного смысла. — Пока, Марта Юрьевна.       — Пока, Павел Сергеевич.       Кабинет опустел. Постояв еще какое-то время неподвижно у столика, Марта через силу оторвалась от него, снова к окну подошла, на снегом запорошенный пустырь взглянула. Картинка не отличалась особенным буйством красок, но даже она казалась Марте отчего-то по-своему красивой и чарующей. Уголки оконных стекол медленно подергивались морозными витиеватыми узорами, и этим хотелось любоваться как можно дольше.       Но вместо того, чтобы уступить такой желанной слабости, Марта вернулась к своему месту рабочему, на стул опустилась и все внимание на статью, что оставалась недочитанной, обернула. Взгляд заскользил по машинописным строкам, меж которых с легкостью угадывался тот посыл сокрытый, который Марта минутами ранее уже озвучила и которого боялась отчего-то. Самой себе объяснить то не могла, как ни пыталась, лишь подсознательно страшилась перемен, которых и без того в нынешнюю эпоху лихолетья слишком много происходило. Подумалось вдруг, что перемены те могли препоной стать, на пути к цели препятствием непреодолимым обернуться. И мысли, что безрадостностью полнились, медленно заволокли сознание, словно вязкий непроглядный туман.       Марта вдруг разозлилась.       Рыкнув, откинула от себя треклятую газету, фантик смяла и в ведро помойное швырнула, как если бы именно в нем причина злости крылась. Самой себе она вдруг показалась всего лишь винтиком несчастным, крошечной деталькой в огромном витраже, что системой звался. Ведь выбора у нее, в сущности, не имелось. Только в чуждой покорности принимать те перемены, что могли случиться и случались каждый день. Марта не умела и не хотела покоряться — ни людям, ни обстоятельствам, — однако, верно, для каждого наступало время, когда приходилось наступать на горло себе во имя чего-то.       Если «чем-то» становилась цель, то, верно, оно могло стоить того.       А цель для Марты смысл имела поистине огромный.