У неба на краю

      — Короче! Давай признавайся.       Ксюша прекратила рассматривать помаду и глянула с таким кристальным непониманием, что Марта против воли выдохнула шумно, истово пытаясь невозмутимый вид сохранить. В надежде на то, что усилия не прошли даром, лишь бровь позволила себе изогнуть безмолвно, как если бы с ответом подгоняла.       — В чём признаваться? — Голос Ксюшин так и заискрился искренним непониманием, и даже во взгляде оно мелькнуло слишком отчётливо. Марта снова вобрала ноздрями воздух и не смогла отказать себе в удовольствии глаза к потолку возвести.       — Только не думай, пожалуйста, будто я слепая. Если вида не подаю, не значит, что не вижу ничего. Костик на тебя разве что не облизывается. Пока.       Повисло безмолвие, и Марта, проявив не особенно свойственную характеру тактичность, обратила взор на тюбик с тональным кремом, содержимым которого до того подправляла огрехи в праздничном макияже. В зеркало глянула и ногтем разделила чуть слипшиеся ресницы.       Новый год грозился обрушиться на Москву через несколько часов, в воздухе витало предвкушение долгой ночи, и пусть особой радости ни у кого не наблюдалось, а где-то в глубине души всё же теплилась робкая надежда на лучшее. Марта знала, что загадывать в заветную минуту ничего не станет, однако всё же позволяла ощущению праздника робко проникать на подкорку. А сейчас, когда они с Ксюшей расположились в комнате и уже заканчивали прихорашиваться, решила, что немного откровения в считавшиеся заветными минуты никому не помешало бы.       — Да ничего у нас с ним нет, — Ксюша отложила помаду и обратила взор на накрашенные перламутровым лаком ногти. Показалось вдруг, что в голосе её мелькнуло что-то печальное. — Толку от того, что он смотрит, если кроме этого ничего больше и не происходит. Мне взгляды его только поначалу нравились, а сейчас раздражают даже. Не самой же вешаться на него, в самом деле. Глупость какая-то.       Марта губы поджала и откинула жестяной тюбик на придвинутый к кровати стул. Откуда-то со стороны кухни донеслись звуки передвигаемой мебели — Андрей усиленно готовился к приходу своих гостей и, по всей видимости, квартиру решил подвергнуть стихийной перепланировке. Представив, как ужасно будет смотреться обеденный стол у окна, Марта на мгновения закатила глаза и поспешила отмахнуться от назойливых неуместных размышлений. Тем более что Ксюша враз как будто растеряла весь теплившийся в ней праздничный настрой.       — Хочешь, я сама с ним поговорю? Ну, правда, мне-то со стороны лучше видно будет, чего у него на уме там.       — Никогда не узнаешь, что у человека на уме.       От услышанного, с задумчивостью произнесённого, Марта лишь отмахнулась легкомысленно.       — Всё равно спрошу. Мне оно не надо, чтобы ты сидела и погоды у моря ждала.       Ксюша плечами пожала, и то послужило лучшим ответом. Тряхнув завитыми волосами, Марта одёрнула новенькую блузку, через того же Костика недавно добытую, и встала с постели. Время близилось к девяти вечера, пора было выдвигаться, и то лишь подтвердил распахнувший дверь и оказавшийся на пороге Андрей.       — Так, красавицы, давайте-ка выматывайтесь. Ко мне через пятнадцать минут народ приходить начнёт.       Марта фыркнула, поправила джинсы и посмотрела на начавшую спешно сваливать косметику в коробку Ксюшу.       — Вот видишь, какой у меня дядя. Заботливый, радушный.       — Да-да-да, я именно такой, — на подначку Андрей, впрочем, не отреагировал — только рукой помахал, как бы подгоняя. И не осталось ничего, кроме как в наигранной покорности закончить сборы и, одевшись, ретироваться.       Квартира Петиных родителей встретила музыкой и громкими спорами, доносившимися откуда-то из большой комнаты. Праздновать в итоге решили здесь, чтобы Пашка мог исполнить свою мечту и побыть в одиночестве, да и двухкомнатная квартира явно выигрывала у куда более скромной однушки. Потому изменение начальных планов лишь на пользу всем оказалось в итоге.       — Да куда ты его двигаешь-то, ну? Мне отец голову оторвёт потом!       — Обратно поставим, не гунди.       — Да ты-то поставишь, конечно! Первым нажрёшься и не вспомнишь потом.       — Ты нытьём своим напомнишь.       Марта ухмыльнулась, потянула с плеч дублёнку и закинула на полку меховую шапку. На оклик из комнаты выглянул Миша и с явственным облегчением выдохнул.       — Слава богу, может, хоть вы их угомоните.       — А что такое? — спросила Ксюша.       — Костя решил стенку сдвинуть, они передерутся сейчас. Помогайте давайте.       Пришлось ускориться и присоединиться к попыткам воззвать к разуму. А затем начались привычные суматоха и приготовления — на кухне резались салаты, в комнате под негромкий хрустальный перезвон накрывался стол, и праздник потихоньку начинал дышать в спины. Марта как-то незаметно для самой себя поддавалась витавшему в воздухе предвкушению заветных минут, в оставшийся неразгаданным миг начала пританцовывать в такт дискотечным мотивам, что лились из магнитофона. Девяносто четвёртый год закономерно подходил к концу, однако сейчас, в долгожданной неге развалившись на диване и глядя на мерцавшую переливами гирлянды ёлку, Марта не могла ответить даже самой себе, тосковала она о том или нет. Уходивший год не отличался чем-то, о чём можно было бы жалеть или за что быть особенно благодарной, потому его скорое окончание не несло в себе особенного всплеска эмоций. Всё шло своим чередом, а, стало быть, и зацикливаться ни на чём не стоило.       В комнату вошла Ксюша, держа в руках бокалы, с которых редкими каплями срывалась на паркет вода, а следом, держа в руках сразу несколько салатников — Костя. И весь вид его, какой-то будто бы нарочито рисованный, и горделивая осанка, и путавшийся во взгляде блеск — всё это заставило Марту вспомнить недавнюю беседу, выпрямиться на диване и позвать Костика на перекур, когда тот водрузил-таки свою ношу на столешницу.       Лестничная клетка встретила запахами еды и холодком, что хватал за ноги даже через джинсовую ткань. Позволив Костику прикурить, Марта с удовольствием затянулась, устроилась на покоцанном подоконнике и медленно выпустила сизую струю дыма, что тотчас растворился в воздухе. Мигнула лампочка, а развешанный кем-то из соседей старенький дождик колыхнулся в такт сквозняку.       — Знаешь, что? — спросила Марта, поболтав в воздухе ногой и глянув на Костика. Тот вместо ответа лишь головой махнул и на стену лопатками навалился, явно не заботясь о чистоте белой рубашки. — Если так и будешь тормозить, останешься в дураках.       — В каком смысле?       — В кривом. Даже сама Ксюшка заметила, как ты пялишься на неё постоянно, а такое обычно тем, кто на её месте, как раз и не видно до последнего.       — Тебя на юрфаке твоём так погано изъясняться научили? — Костя ожидаемо ощерился, глянул исподлобья так, что впору испугаться бы да разговор свернуть, однако Марта к робкому десятку не принадлежала никогда, потому лишь хмыкнула.       — Изъясняюсь я вполне нормально, а вот ты как раз очень ловко язык распускаешь не по делу. Красноречие своё в Ксюшкину бы сторону направил вместо того, чтобы глаза о неё стирать почём зря.       — Не припомню, чтобы советов просил, — огрызнулся Костя, и Марта поняла, что, вероятно, и впрямь дала лиха. Вздохнула медленно, шею размяла и стряхнула пепел в оставленную кем-то на подоконнике банку из-под кофе. Иностранные буквы привлекли на мгновение взгляд.       — Ладно, извини. Но Ксюша из-за всей этой вашей ситуации как будто вянет на глазах, и мне её банально жалко. И по-дружески, и по-женски. Нет ничего хуже, знаешь ли, чем вот такая вот подвешенность.       Повисло безмолвие, а потом Костя вдруг захохотал. Марта вздрогнула, улыбнулась было в ответ, но улыбка тут же заледенела на губах, сковала их в незримой судороге. Потому что смеялся Костя не весело, не задорно, как обычно, а наоборот — зло и отрывисто, как будто лающе даже, и в смехе том не имелось ничего, что выражало бы хоть немного тепла. Захотелось уши зажать, чтобы не слышать этого, но вместо того — лишь через силу распрямлённые плечи и новая медленная затяжка, в которой усиленно пряталась дрожь пальцев. Стало неуютно, однако о том, чтобы вернуться в квартиру и забыть о начатом разговоре, не шло речи.       — Ты меня совсем за идиота не держи, хорошо? — оборвав смех, проговорил Костя. И в голосе его искрилась неприкрытая озлобленность, такая, о которую порезаться ничего не стоило, ведь словом и убить можно было, и ранить. — Я не настолько дурак, чтобы бояться отказа и из-за этого не телиться. Ты с другой стороны посмотри: я кто? Фарцовщик? Барыга? А она? Девочка из хорошей семьи, папина-мамина гордость, честная труженица. Как это… мезальянс. Да её отец с лестницы меня спустит и будет прав. Я ни себе, ни ей, знаешь ли, не враг.       Марта зашипела и, вздрогнув, тряхнула рукой — сигарета дотлела до фильтра и обожгла пальцы. Услышанное царапнуло под рёбрами, осело на подкорке чем-то тяжёлым, вязким, таким, от которого захотелось поскорее избавиться, да только глупо на то надеяться. Некоторое время Марта помалкивала, только палец обожжённый растирала машинально, боли не чувствуя. Потом в какой-то момент хлопнула себя по бёдрам, волосами тряхнула и голову вскинула, как если бы новые силы невесть откуда обретала вдруг.       — Знаешь, ты уже очень удобно всё для себя решил. А ничего, что вас во всей этой ситуации двое? Ксюшино мнение как, учитывать не планируешь? Так и будешь продолжать?       — Не знаю.       — Ну и дурак. Всё может сложиться по-другому, не так, как ты себе придумал. Пожалуйста, — Марта сама не заметила, как голос её сделался мягче, даже просящие нотки обрёл, — не мучай Ксюшу хотя бы. Она же видит всё, чувствует. Ей от этого всего тоже несладко.       Костя не ответил — только куда-то в окно взгляд устремил и затянулся снова. Посидев в прежней позе ещё какое-то время, Марта спрыгнула с подоконника, отряхнула джинсы и вернулась в тепло и шум квартиры. В комнате Петька кружил Ксюшу в каком-то незамысловатом танце, а Миша изучал книжный шкаф, плотно заставленный томами, явно по цветам и размерам рассортированными. Никому ничего не сказав, Марта подошла к столу и стянула с тарелки огурец. Часы показывали без десяти одиннадцать, до начала нового года оставалось всего ничего, а настроение, хоть как-то теплившееся внутри, окончательно размылось из-за так ни к чему и не приведшему разговору на холодном лестничном пролёте.       Костя зашёл в комнату минут через пять, когда мелодия сменилась другой, а Петька прекратил свои уроки танцев и оставил-таки Ксюшу в покое. Украдкой Марта проследила за тем, как Костя сначала стоял недвижимо какое-то время, а потом, сделав несколько шагов, склонился к Ксюшиному плечу и спросил — негромко, однако для Марты музыка не стала преградой, чтобы расслышать:       — Пойдём?       Ксюша молчаливо кивнула, в протянутую ладонь свою вложила и позволила вовлечь себя в медленный танец. Марта поджала ногу под себя и отвернулась, позволив лёгкой улыбке тронуть губы. Краем глаза заметила, как неугомонный Петька отобрал у Миши книгу, завязывая одновременно с тем какой-то оживлённый разговор, а сама голову на спинку дивана откинула и медленно выдохнула, чувствуя, как спокойствие и комфорт медленно растекались по плечам и впитывались в кожу. Незаметно для самой себя начала беззвучно подпевать песне, что лилась из динамиков голосом какого-то певца, имени которого вспомнить не удалось бы даже при желании. На послышавшийся в коридоре шорох внимания не обратила никакого, но, когда следом за шорохом тем упало что-то, вздрогнула и подорвалась на месте, сбрасывая диковинный морок.       — Пришёл что ли кто-то? — пробормотал Петька. — Только бы не родители…       Марта закатила глаза, мысленно приготовилась ко встрече с тётей Верой и дядей Серёжей, и, встав с насиженного места, вышла в коридор.       Выскочивший следом Петя зычно выругался.       — Ты охренел пугать так!       — А тебе что, есть, что скрывать?       Марта сама толком не осознала, что делала, только в пару прыжков расстояние преодолела и обхватила расстёгивавшего пальто Пашу за шею. Холод плотной ткани обжёг кожу, снежинки впитались в блузку, мурашки колкие вызывая, а сильные руки вдруг обхватили в ответ, от пола оторвали даже, и полный искренности смех сорвался с губ. Захотелось отчего-то прижаться ещё крепче, но вместо того Марта поспешила отстраниться, рукава блузки отряхнула и причёску растрепавшуюся поправила, истово надеясь на то, что щёки не слишком сильно заалели. Начала было губы кусать в попытке сбросить то непонятное, что с головой накрыло вдруг, но одёрнула себя мысленно, вспомнив о том, что помаду забыла дома, и накраситься заново уже не могла.       — Какого лешего ты тут забыл? — Петя, казалось, гостю не обрадовался совершенно и всем видом своим то показать стремился изо всех сил. Паша только хмыкнул в ответ, ботинки стянул и взял в руку пакет, который успел на пуфик отложить и шорох которого, верно, привлёк внимание Марты парой минут раньше. Раздался заманчивый стекольный перезвон.       — А так что скажешь?       — Скажу, что ты дундук. То пойду, то не пойду, хрен тебя кто разберёт. Отсыпаться же хотел, с чего вдруг передумал? — разразился недовольной тирадой Петя, впрочем, протянутый пакет забирая и внутрь заглядывая с заметным любопытством.       — Понял, что не могу отказать себе в удовольствии испортить вам праздник, — проговорил Паша и, проходя мимо Марты, подмигнул ей, отчего смешок сдержать не получилось.       И то ли совпало так, то ли появление ещё одного гостя — нежданного, но оттого не менее желанного, — так повлияло, но праздник наконец-то стал ощущаться по-настоящему. Зазвенели бокалы, разговоры стали громче и жарче, на фоне забубнил телевизор, и какофония звуков и голосов смешалась в воздухе в причудливую смесь, которая пьянила не хуже раздобытого Костей вина.       Время понеслось как-то незаметно, последний час года заканчивал свой обратный отсчёт, и стены комнаты то и дело содрогались от взрывов смеха, громких тостов и звона посуды. Ксюша позволяла Костику обнимать себя, Петька снова что-то остервенело доказывал Мише и то и дело отвлекавшемуся на телевизор в поисках чего-то интересного Паше.       — Ты мне уже года два одно и то же талдычишь, а мне «Динамовцы» твои до фонаря, — рассмеялся в какой-то момент Паша, откидывая пульт на диван. — Угомонись, вон, выступление скоро начнётся.       — Мы что, слушать это будем? — возмутился в ответ Петя. — Ещё не хватало!       — У тебя сейчас ни по одному каналу ничего другого всё равно не будет. И по радио тоже.       Ответом стали возведённые к потолку глаза.       Президент и его речь не звучали на сей раз вдохновляюще или бодряще; напротив, в звучавших словах неприкрыто сквозил подтекст, который несложно оказалось разгадать — в ближайшее время ждать радостных перемен не стоило. В Чечне началась война, то, от чего получалось прятаться за завесой ежедневной рутины, сейчас, в мгновения звучавших в погрузившейся в безмолвие комнате слов, обнажалось и ложилось на плечи незримыми грузами. Страна рисковала сорваться в пропасть окончательно и утянуть за собой собственных же граждан, горела в свежем пламени, что разгорелось в одной из множества республик. В последние мгновения года Марта стояла плечом к плечу с притихшей Ксюшей, крутила меж пальцев тонкую ножку хрустального бокала, в котором искрилось шампанское, и думала о том, что единственное, что она загадала бы — чтобы стало лучше, чем сейчас. Но понимала, что любые чаяния не имели никакого смысла, потому что не сбывались никогда.       Бой курантов заставил вздрогнуть, тысяча девятьсот девяносто пятый год вступил в свои права под улыбки и негромкие поздравления, брют защипал на языке и заставил чуть поморщиться. Тряхнув головой, Марта поспешила отринуть тяжкие думы и вернуться в действительность, в которой снова заиграла музыка, а на экране телевизора вместо Спасской башни показались эстрадные артисты. Внутренний голос зудел на подкорке, упорно возвращал к безрадостным мыслям, но Марта лишь взмахивала волосами в ответном упрямстве и хваталась за всё, что составляло первые минуты её личного нового года. С готовностью позволила Пете ввязать себя в какой-то совершенно неряшливый танец, смеялась над зазвучавшими вновь шутками и былыми забавными историями и чувствовала, как хмель вперемешку с музыкой постепенно захватывали сознанием, не оставляя даже мизерного кусочка.       Когда захотелось курить, пришлось выпутаться из кольца Петькиных рук и, чуть покачнувшись, шагнуть к валявшейся в кресле сумочке. Впрочем, недолгие поиски ознаменовались разочарованием — в пачке лишь зажигалка обнаружилась, а о том, что последняя сигарета оказалась выкуренной в компании Костика, успело напрочь позабыться. Ругнувшись сквозь зубы, Марта бросила пачку обратно в недра сумки и почувствовала вдруг движение позади себя.       — Пойдём, — это Паша мимо прошёл, лишь на мгновение склонившись и шепнув на выдохе. Бровь изогнув, Марта вышла следом в коридор, прошла было к вешалкам, но почувствовала, как запястье оказалось вдруг в осторожной, но крепкой хватке. — Куда намылилась-то?       — Куда, на лестницу, — Марта даже рукой махнула свободной, как бы намерение своё подтверждая. Однако Паша лишь усмехнулся в ответ, чуть на себя потянул и буквально поволок в сторону комнаты, которая так и оставалась погружённой в темноту с самого начала их общего сборища; пропустил вперёд, сзади за плечи обхватил и так пересёк всю комнату, идя совсем близко и опаляя дыханием макушку. В покорности Марта открыла дверь балкона и вдохнула прохладный ночной воздух. И только сейчас заметила, как сильно горели щёки.       Паша выпустил, шагнул вперёд и открыл створку, впуская мороз. В темноте вспыхнул огонёк зажигалки, по воздуху медленно поплыл сизый дым. А Марте курить вдруг совершенно расхотелось. Оттеснив Пашу от окна, она подставила лицо ветерку, глаза закрыла и улыбнулась в искреннем блаженстве, которое опутало незримой вуалью. Стояла так некоторое время, а потом окинула взглядом двор, в который начали выходить жители окрестных домов. Доносились обрывки разговоров и смеха, разномастные поздравления, мелькали редкие всполохи бенгальских огней, и во всём этом находилось нечто совершенно искреннее, такое, какого не хватало порой в привычной обыденности. Люди словно сбрасывали морок, позволяли себе простую радость в минуты едва ли не самого главного праздника целой страны.       — Всё, отходи. Не хватало, чтобы заболела ещё, — Паша взял за локоть, потянул назад, а сам бросил окурок на улицу и выдохнул дым. Марте захотелось сказать какую-нибудь колкость, просто так, из вредности, но на захмелевший ум, как назло, ничего не приходило. Потому Марта молчала, позволяя продолжать держать себя в аккуратной хватке.       И когда Паша вдруг приблизился и поцеловал, ответила так, будто лишь того ждала.       Губы его оказались чуть обветренными, но всё равно мягкими, касались рвано, но крепко, с жаром, от которого по спине мурашки растекались до самой поясницы. Сама не понимая, что творила, Марта шагнула ближе, позволила углубить поцелуй и приглушённо застонала, когда почувствовала уверенные касания пальцев на сгибе шеи. Тело пробила дрожь, которую впору бы испугаться, но вместо того — лишь разомкнутые в податливости губы и движения, подводившие к невидимой пропасти.       Кое-как разорвав поцелуй, Марта скользнула влажными губами по выбритой Пашиной щеке, совершенно не заботясь о том, что могла от помады след оставить, с трудом глаза приоткрыла и рвано воздух ртом схватила в попытке саму себя вернуть в сознание. Показалось вдруг, будто захмелела похлеще, чем от самого крепкого вина, и то ли мысль эта, то ли случившееся только что вызвало рваную лёгкую улыбку. Стоило, верно, сказать что-нибудь или объясниться потребовать, однако вместо того Марта лишь ладонью по груди Пашиной провела и буквально выпорхнула с балкона, возвращаясь одновременно и в теплоту квартиры, и в действительность, в которой вовсю правил новый год.       Никто ничего не заметил; Ксюша внимательно слушала что-то рассказывавшего ей Костика, Миша с Петей щёлкали пультом телевизора и тонули в жарких спорах о каждой передаче, что представала их взорам. Украдкой выдохнув с облегчением, Марта по уголку губ кончиком пальца провела, а потом, наказ Андрея вспомнив, снова в коридор вернулась. Из по-прежнему в темноту погружённой второй комнаты ни звука не доносилось, захотелось вдруг заглянуть в неё, однако вместо того — лишь деланно уверенные шаги в сторону стоявшего на зеркале телефона. Сняв трубку с рычага, Марта набрала давно заученный номер, мысленно напоминая себе о том, что деньги за межгород дяде Серёже с тётей Верой надо будет обязательно вернуть.       Хаотичные мысли нарушили долгие механические гудки, а следом за ними — знакомый родной голос.       — С Новым годом, ма! — улыбнувшись, воскликнула Марта.       — С Новым годом, дорогая! Как твои дела? Ты у Андрея?       — Нет, я с ребятами. А так хорошо всё, как обычно. Вы как?       — Да что мы, без изменений особенных. У папы служба, у меня каникулы пока. Ты приедешь к нам на эти дни?       Поджав губы, Марта неосознанно накрутила телефонный шнур на палец и ответила не сразу.       — Не знаю, мам, правда. Я дежурю третьего числа, там совсем неудобно получается.       — Ну, я так и знала, в принципе, — в мамином голосе явственно заискрилось недовольство. — Иного и не ожидала.       Осев на пуфик, Марта как можно тише выдохнула, перехватила трубку и глаза к потолку возвела. Мама была права — иного от разговора и впрямь не ожидалось, и праздничный настрой вдруг ощутимо пошатнулся.       — Мам, давай не будем, пожалуйста. Я постараюсь, но обещать не буду, прости. Как там папа?       — Покурить вышел, сейчас вернётся.       Краем глаза Марта заметила, как из тёмной комнаты в коридор вышел Паша, на взгляд его прямой лишь плечом дёрнула и чуть улыбнулась губами одними, а, когда он к веселью общему присоединился, поняла вдруг, что сил враз не осталось. Какие-то жалкие минуты телефонного разговора словно ушатом воды холодной стали, смыли чувство празднества и после себя лишь усталость и напряжение странное оставили. Марта почувствовала, что трубку сжимала аж до судорог в пальцах, разжала их кое-как и поспешила свернуть разговор, истово стараясь не обращать особенного внимания на колючесть, что сквозила в мамином голосе неприкрыто. В конце концов, становиться разочарованием для родительницы оказывалось не впервой, стало быть, и удивляться нечему. Перебросившись с отцом парой тёплых — насколько то возможным теперь уже оказывалось — фраз, Марта опустила трубку на рычаг, вздохнула глубоко и некоторое время так и сидела в гордом одиночестве, только слыша будто бы сквозь вату музыку и смесь давно знакомых голосов. Казалось бы — всего-то несколько минут, а осадок на подкорке остался ощутимый, словно налёт, который едва ли соскрести можно, только сверху чем-то другим покрыть, замаскировать, чтобы не травил зазря. Головой качнув, Марта встала и в комнату вернулась, на диван с размаху упала и безмолвно протянутый Пашей бокал приняла.       Впрочем, прекрасно понимала, что шампанское едва ли помогло бы.       — Что случилось? — шёпот обжёг кожу, невольно Марта поёжилась и сделала-таки глоток.       — А, неважно. Мама опять во мне разочаровалась, — смешок против воли с губ сорвался, и что-то тяжкое опустилось на плечи.       — И как ты умудрилась?       — Сказала, что приехать к ним может не получиться.       Паша не ответил, и за то Марта мысленно поблагодарила его, потому что любые слова непременно в штыки восприняла бы сейчас. Проследив за тем, как он махнул стопку водки, сделала глоток небольшой и взор на часы обратила. Шёл лишь второй час ночи, гульбище у Андрея наверняка шло полным ходом и не думало завершаться, а вот сама Марта вдруг на мысли себя поймала о том, что ей самой веселиться уже не особенно хотелось. Допив шампанское, закусила парой шоколадных конфет и лениво на диване растянулась, только ногой в такт музыке чуть покачивая и чувствуя, как напряжение сковывало изнутри, по телу расползалось незримыми щупальцами.       Паша всё время рядом находился, и, украдкой его рассматривая, Марта ловила себя на мысли о том, что едва ли несколько праздничных дней могли бы помочь ему справиться с той усталостью, что слишком явственно отражалась на лице. Они с ним в чём-то схожи были даже, потому что слой косметики на лице Марты скрывал почти такие же синяки под её глазами, а кожа на самом деле наверняка схожей серостью отливала. Мысль о том заставила вдруг усмехнуться, руки под поясницей спрятать и голову на спинку дивана откинуть. Взгляд скользнул по танцевавшим ребятам, и самой себе Марта вдруг показалась древней старухой, потому что не то, что плясать — двигаться лишний раз не желала.       — Хочешь, можешь в нашей с Петькой комнате лечь.       — Не-а. Я скоро пойду, наверное, — чуть ближе придвинувшись, Марта плечом Пашу задела и уголок губ приподняла. — Испорчу Андрею праздник.       — Прямо как я вам, да?       — Ой, не бери на себя много. У тебя не получилось, а вот я в этом мастак.       Ответом послужил смешок негромкий и пара мгновений спокойного безмолвия.       — Скажешь, как соберёшься, провожу.       Марта закатила глаза и, щёки надув, выдохнула через приоткрытые губы.       — М-да, какие же вы нудные все. Что со мной случиться может сегодня-то, когда народу на улице полно?       Паша выпрямился и чуть ближе подался, так, что от взгляда его прямого отвернуться никак не получилось, да и — мысль о том шальная где-то на подкорке мелькнула всполохом — не захотелось.       — Давай ты не будешь ерепениться, а я не буду тебе в красках напоминать о том, что может случиться любой ночью в принципе? Раз уж все фототаблицы ты вдруг забыла.       Нечто похожее слышать уже доводилось ни единожды; захотелось ощериться, из принципа в спор пустой ввязаться. Но вместо того Марта лишь сощурилась и, ладонь Паше на колено опустив, чуть выше скользнула, взгляда от глаз его не отрывая. Плотная джинсовая ткань текла под пальцами, которые на удивление не подрагивали даже, и Марта двигала ими медленно, сама не понимая толком смысла того действа.       Паша сощурился в ответ, по-прежнему взглядом как будто бы дыру прожечь силясь, и в любой иной ситуации такой взгляд его породил бы как минимум смятение и растерянность. Однако сейчас хмель и общая атмосфера делали своё дело.       — Ну и что будет, если я не отодвинусь?       Мгновение, два — и Марта прыснула, отняла руку от мужского бедра и залилась негромким смехом, совершенно не осознавая — да и не пытаясь осознать, — почему вопрос такую реакцию вызвал. Ответить ей оказалось нечего, а потому лучшее, что на ум пришло — махнуть рукой и сделать вид, будто не расслышала.       Выдержки хватило ещё на полтора часа; потом на борьбу с волнами усталости почти не осталось сил, и Марта начала собираться под всеобщий гул негодования. Истово отшучиваясь от попыток уговорить задержаться, натянула дублёнку, обулась и, чмокнув Ксюшу в щёку, покинула квартиру, которая явно не скоро ещё узнала бы спокойствие. Пашу, засобиравшегося следом, ждать не стала, резво по ступенькам вниз спустилась и буквально выскочила на улицу.       Ночь первого января девяносто пятого встретила морозцем, что сразу же укусил за щёки и за шиворот пробрался, а мерцавший в свете фонарей снег показался каким-то особенно красивым. Невольно им залюбовавшись, Марта не заметила, как дверь подъездная позади неё открылась, а через пару мгновений рядом оказался Паша.       — Идём?       — А ты, я смотрю, упёртый. Хорошее качество для следователя.       — Не остри, бесполезно, — Паша только усмехнулся в ответ да воротник пальто поправил.       Шли молча; Марта под ноги глядела, стараясь на тонкую наледь не наступать, и только ворот дублёнки плотнее запахивала, чтобы на морозе не простыть ненароком. В какой-то момент шаг замедлила и, голову запрокинув, глянула в ночное небо, чуть желтевшее из-за искусственного света фонарей.       — Ну и? Чего замерла-то? — вопросы ударились куда-то в плечо, и Марта глаза прикрыла, наслаждаясь моментом.       — Хорошо просто. Не хочу никуда.       — Ну вот ещё началось, — Паша языком цокнул. — То «пойду», то «не пойду», давай тут на морозе теперь стоять будем просто потому, что у нас семь пятниц на неделе…       Марта вдруг развернулась и, не дав себе на размышления ни секунды, поцеловала Пашу, прерывая поток рисованного ворчания. Ощутила руки на своей спине, в покорности шагнула ближе, вплотную, ощущая дрожь в ногах и позволяя ласкать себя.       — Ну и что ты творишь-то? — Паша едва ли оторвался, и вопрос его невнятным показался; ещё бы чуть-чуть, и из-за шума в ушах Марта едва ли поняла бы смысл прозвучавших слов.       — А что? Тебе можно, а мне нет?       Ответа не последовало; вместо того Паша лишь вновь мазнул губами по губам, углубил поцелуй, делая его требовательным, рваным даже. Марта прекрасно осознавала, к чему такое приводило обыкновенно, однако противиться не могла.       А, может быть, не хотела.       Как не хотела думать о том, как оказалась вместе с Пашей сначала возле его дома, затем в темноте подъезда, а потом и на пороге однокомнатной квартиры на пятом этаже. Лишь с какой-то остервенелостью стягивала дублёнку с шапкой, оставляя их валяться прямо на полу, рвано целовала Пашу в губы, шею, чувствовала ответные касания и тонула в мареве, что захватывало без остатка.       Неосознанно, словно на инстинкте каком-то, хотелось только одного: избавиться от того напряжения, что поселилось внутри, и шаг за шагом в сторону комнаты делая, Марта приближала заветное облегчение. Не осознавая последствий и не желая задумываться о них ни на миг.       Остатки шампанского били в голову, делая движения хаотичными и затуманивая сознание. Марта окончательно осмелела, совершенно забывшись, на глубокие влажные поцелуи отвечала с рвением и страстью, что буквально раздирали нутро, а пальцами скользила по обнажённой Пашиной груди, всё ниже опускаясь в невесть откуда взявшейся уверенности. Звякнула пряжка ремня, джинсы оказались на полу, и Марта, не прерывая поцелуя, оттянула резинку белья и коснулась напряжённой плоти. Паша глухо застонал ей прямо в губы, толкнулся бёдрами вперёд и, обхватив одной рукой за шею, второй провёл от ключиц к плечу, стягивая лямку бюстгальтера и обнажая грудь. Горячие губы его припали к нежной коже, и Марта взвыла бы, если бы зубы не стиснула в тот же миг. Едва рассудок не теряя, чуть отстранилась и медленно опустилась на кровать, вместе с тем стягивая с Паши бельё. И, ни мгновения не желая больше в жертву приносить, коснулась губами плоти, обхватила её осторожно, помогая задрожавшей вдруг рукой.       Откуда-то сверху донёсся протяжный стон. А потом Марта почувствовала, как Паша пальцы в волосы ей запустил, как самую малость сжал их, отчего спина мурашками покрылась. И поцеловала вновь, и вновь кончиком языка очертила вены, понимая правильность каждого движения. И поняла без слов, когда Паша чуть придержал её вдруг и отстранился. Последние крохи сознания окончательно растворились в ночном полумраке комнаты.       Марта не помнила, как лишала саму себя остатков одежды, как бросала куда-то на пол бельё. Лишь краем затуманившегося сознания заметила, как на одеяло оказалась брошена обёртка презерватива, и покорно, с готовностью, какой стыдиться бы впору, развернулась спиной, на коленях вперёд подалась, опершись на локти, и выдохнула шумно, когда Паша сделал лишь одно движение, плавное, но уверенное, и сжал горячими ладонями её поясницу.       Время остановилось в тот же миг, всё вокруг перестало существовать, осталось лишь чистейшее, словно кристальное наслаждение от движений двух разгорячённых тел. Воздух сгустился, заставляя дышать рвано и прерывисто. Марта тонула в себе и тех ощущениях, что успела позабыть, двигалась в такт и сквозь пелену вязкой дымки чувствовала, как от кончиков пальцев медленно поднималась выше мелкая дрожь. Кусала губы, чтобы не срываться на стоны, цеплялась за сбитое в ком одеяло и забывалась, без остатка растворялась и отдавалась во власть желания, вспыхнувшего так внезапно.       Паша склонился вдруг, не прекращая двигаться, и Марта не сдержала стон, когда почувствовала прикосновения горячих влажных губ на своей нагой спине. Медленные, осторожные даже поцелуи так отличались от резких и пылких движений, создавали такую яркую смесь, что любая выдержка пала бы слишком быстро. Выдержка Марты не стала исключением, и через какое-то ничтожно малое время судорога свела всё её тело, заставила прикусить губы едва ли не до боли, а влажная кожа, казалось, таять начала от внутреннего жара, что раскалял, не оставляя живого места. Замерев на мгновения, Марта расслабилась, обмякла даже, а Паша, по-прежнему в руках своих её держа, парой резких движений довёл себя до предела и с глухим стоном замер глубоко внутри, усилив хватку и к себе спиной прижав как можно крепче.       Смех тронул губы, осторожно Марта выпуталась из объятий и, обернувшись, скользнула кончиком языка по Пашиным губам. На углубившийся было поцелуй ответила мимолётно, коротко, и тут же отстранилась. По телу разливалась нега, мягкими тёплыми волнами окутывала, вызывая приятную усталость.       От былой напряжённости не осталось и следа.       Упав на подушку, Марта искоса проследила за тем, как Паша снимал презерватив, как пару минут сидел на краю постели в совершенном безмолвии и лишь потом лёг рядом, накинув одеяло и на себя, и на неё. Почему-то захотелось вдруг хотя бы виском прижаться, коснуться пальцами влажной груди; Марта ухмыльнулась собственным мыслям и, чуть голову к стене отвернув, закрыла глаза.       — С Новым годом, — чуть хрипловатый голос разрезал тишину, и в прозвучавших словах искоркой мелькнула ирония. Марта прыснула, однако оборачиваться не стала, так и оставив сказанное без ответа. Только руку правую в локте согнула и наощупь постучала костяшками пальцев по крепкому мужскому плечу.       Шум в ушах медленно затихал, а действительность возвращалась, с лёгкостью ломая вялое сопротивление ускользавшей неги. Марта едва ли сумела задремать хотя бы ненадолго; внутренний голос набирал обороты, понимание того, что случилось, пробиралось под кожу зябким морозцем, мурашки вызывая новые. Но они не несли в себе удовольствия, напротив, кололи тонкими незримыми иглами.       Морок спал, и его место слишком быстро заняло осознание.       Осторожно, чтобы не потревожить затихшего Пашу, Марта вытянула руки и закрыла ладонями лицо, совершенно не заботясь об остатках макияжа. Мысли шумели в голове каким-то невообразимым роем, одна другую перебивая и не давая ни секунды успокоения.       Сколько времени прошло, Марта не знала; так и лежала едва ли движимо, слушая мерный ход настенных часов и тихое размеренное Пашино дыхание. В какой-то момент не выдержала — провела ладонями по щекам ещё раз, волосы кое-как оправила и аккуратно, дышать лишний раз боясь, выпросталась из-под одеяла. Скользнула к краю постели, наощупь вещи свои разыскала и в пару беззвучных шагов оказалась в коридоре.       Руки подрагивали, выдавая на-гора волнение и взбудораженность, которые так и рвались наружу. Наспех одевшись, Марта глянула в зеркало, пару раз пальцами под глазами мазнула, тушь размазавшуюся вытирая, и, не оставляя самой себе никакого выбора, как можно тише покинула квартиру.       Лишь пройдя несколько дворов, Марта остановилась. Прислушалась к многоголосью, что раздавалось где-то вдалеке, к каким-то неразборчивым песням, которые распевал народ, поддаваясь праздничному настрою, а потом сняла с ветки ближайшего дерева горстку лёгкого снега и к щеке его приложила в тщетной попытке отрезвиться. Не от хмеля, но от того, что случилось в съёмной однушке. Усмехнулась вдруг, голову запрокинула и в последний момент свободной рукой ухватила сползшую на затылок шапку. С неба медленно сыпали редкие снежинки, падали на лицо и тут же таяли, оставаясь мелкими каплями. Понемногу приближалось первое утро года.       На звук открывшейся двери из большой комнаты выглянул Андрей с бутылкой водки наперевес. Марта понимала, что появлением своим наверняка нарушала задуманный ход праздника, однако иного варианта для себя не находила, потому шагнула в коридор, улыбнулась как можно беспечнее и поцелуй в щёку, которую совсем недавно снегом морозила, приняла.       — А что это вдруг? — Андрей посмотрел так, как того не хотелось совершенно — цепко, внимательно, как если бы ответ хотел разглядеть в каком-то необдуманном движении или взгляде. Однако Марта к тому успела подготовиться, а потому лишь фыркнула, дублёнку с плеч стянула и на крючок её повесила.       — Надоело, если честно. Не знаю, устала я, видимо, слишком сильно, чтобы меня надолго хватило. Ребята предложили в соседней комнате остаться, но не захотелось. Так что извини уж, я не нарочно.       Марта буквально щебетала, раздеваясь и изо всех сил натягивая на лицо маску беспечности. На какой-то оставшийся неразгаданным миг даже поверила самой себе и вовремя примолкла, когда внутренний голос напомнил о фальши собственного образа.       — Ну пойдём к нам, раз так. Я тебя познакомлю со всеми. Матери-то позвонила?       — Ох, нетушки, к вам я не пойду точно, празднуйте на здоровье, а я у себя пересижу. Маме позвонила, — и вот здесь уже не получилось сдержаться — губы сжались в нитку сами собой, — всё, в общем-то, как обычно в итоге.       Андрей вздохнул и головой покачал, однако говорить ничего не стал, и за то Марта мысленно его поблагодарила, потому что вспоминать об очередном не слишком радостном разговоре с мамой совершенно не желала, особенно сейчас. Улыбнувшись, обняла Андрея, поздоровалась с каким-то гостем, выглянувшим из комнаты, и юркнула в ванную.       Собственное отражение в искусственном свете вызвало рваный смешок. Макияж, как ни странно, почти не пострадал, а вот само выражение лица… так много в нём оказалось намешано, что Марта себя не узнала даже в первые секунды. Глаза лихорадочно поблёскивали, щёки алели, а губы то и дело чуть подрагивали. И вовсе не шампанское с вином, что давным-давно уже выветрились, тому причиной служили.       Наспех в порядок приведя себя, Марта поспешила в собственную комнату пробраться и, закрыв дверь, буквально рухнула животом на кровать. Полежала так немного, затем на спину перевернулась, в потолок уставилась бездумно. В голове и впрямь словно пустота какая-то появилась вдруг, внутренний голос притих, и не стало ничего. Лишь слух улавливал смех и разговоры, что доносились из соседней комнаты.       Январь девяносто пятого только-только вступал в свои права.       А Марта уже успела наломать в нём дров.