Эра бессердечия

Когда б не смерть, а забытье, Чтоб ни движения, ни звука… Ведь если вслушаться в нее, Вся жизнь моя — не жизнь, а мука. И. Анненский

Демоны могут видеть в темноте. Смертным для зрения нужен свет, хотя бы в минимальных количествах, иначе рецепторы просто не сформируют нужного нервного импульса в мозг. Но люди умны и придумали способы обмануть природу, вернее подсмотрели их у неё же. Тепловое зрение в инфракрасном диапазоне, например, или эхолокация. Кроули помнит об этом, смотрел когда-то по Дискавери. Всё ещё помнит множество бесполезных вещей. И он, в отличие от людей, может видеть в абсолютном беспросветном мраке. К своему глубокому сожалению. В каменном мешке, где их держат, слишком мало места, чтобы лечь и слишком холодно, чтобы спать. Кроули бы сейчас многое отдал за то, чтобы подремать пару часов. Но ему нечего отдавать, у него ничего нет, даже тела. Оккультные существа, угодившие сюда, не имеют смертных оболочек и не могут согреть друг друга ими, даже если бы такое было в обычае демонов. Но ни одно тело не продержалось бы здесь и дня. Или какого-то другого промежутка времени — здесь нет часов, нет деления на день и ночь, нет распорядка. Демонов не надо кормить, за ними не нужно убирать, они не нуждаются в сне или мытье. Странная тяжёлая вонь в камере — она не вещественна, это и не запах вовсе, просто обонятельная проекция происходящего — обычна и естественна для обитателей ада. Бывших обитателей, потому что ада больше не существует. Иногда Кроули хотел бы, чтобы зрения у него не было тоже. Он почти постоянно держит глаза закрытыми. Здесь едва хватает места, чтобы присесть, плотно прижав колени к груди в этой тесноте — не физической, а инфернальной. Заснуть мешает не поза — в отсутствии тела есть и свои плюсы, сейчас он — просто имеющий некоторое представление о себе дух, занимающий привычный объем пространства, и даже не холод — он тоже нематериален — а звук. Громкий визгливый плач, высокий, с хрипами и подвываниями. Он беспрерывен, но привыкнуть к нему невозможно, он ввинчивается в разум, как ржавое сверло. Если бы Кроули сам не видел, он не поверил бы, что эти звуки издает Хастур. Остальные уже замолчали.

***

Он почти успел уйти, и сам полностью виноват, что не. Медлил до последнего, словно ждал чего-то, хоть было понятно, что нечего. Не после того, как Небеса заключили Вечный Союз со смертными. Таких соглашений не ратифицируют, чтобы просто быть заодно, только против кого-то. Никакой третьей стороны не осталось. И никакой своей тоже. Недостижимая роскошь — тишина и одиночество. Когда-то их было слишком много, и приходилось глушить их, выключать, смазывать их тлеющий на подкорке узор работой, которую ему никто больше не поручал, музыкой и приглушённым бормотанием телевизора, чтобы создать иллюзию, что кто-то говорит с тобой, что ты все ещё не один. Развлечениями на грани последнего развоплощения — на новое тело и надеяться не стоило, не с его репутацией. Случайными любовниками из смертных, наутро блаженствующими, а в ночи — опустошающими. Всем тем, что он, наивный и самодовольный дурак, считал худшим, чем падение, худшим, чем ад. Все те десять лет до. Сколько прошло после: месяц или век, он не может понять, темнота съедает время, переваривает и снова извергает на их нематериальные тела, затапливает их отсутствующие души. Теперь-то он знает, все они знают. Самое худшее, запредельно страшнее и неумолимее ада, или, если уж на то пошло — рая. Свет.

***

Они нагнали его уже на границе стратосферы. Тело пришлось оставить и поэтому он, в отличие от других, хотя бы избежал боли при развоплощении. Сейчас это казалось слишком незначительной деталью, но раньше, пока они ещё говорили о чем-то, те, кого изловили в физической форме шептались, что это было невыносимее падения и шепот их был полон страдания и ужаса. Наверняка кто-то спасся. Вельзевул никто не видел ни внизу, ни на Земле уже с десяток лет, может она даже и не знает о произошедшем, ведя тихую, размеренную жизнь где-то на Альфе Центавра. Вряд ли это продлится долго — подкрепленные ангельскими чудесами, человеческие технологии продвинулись так далеко, что людская колонизация этой системы — вопрос нескольких лет. Но вселенная огромна и можно бежать все дальше дальше, пока не окажешься у несуществующего края. Того самого, на котором сейчас балансируют все они. В каменном мешке бег невозможен. Даже на месте. Обстоятельства своего пленения (поимка, смертные говорят «поимка». Будто оккультные — инфернальная разновидность зверья) демон помнит плохо. Кажется это какое-то излучение, оно проецирует на сущность сковывающую печать — и ты лишён возможности сопротивляться, отрезан от инфернальной энергии, дающей возможность применять чудеса, замурован в рамках собственной сущности, как в клетке. «Этот больше не сможет нанести никому вреда». Это правда. Никому. Даже себе. Порой он думает, что лучше было бы кануть в небытие сразу, подставившись под благословенную пулю или угодив под струю из водомёта с освящённой водой. Может быть, она до сих пор стоит там, как болото, частично укрывая собой руины Преисподней. Может быть, когда-нибудь в ней разовьётся новая жизнь, усложнится, выберется на сушу, отрастит клыки или перья или, возможно, педипальпы. Потом ее представители научатся добывать огонь и смотреть на звёзды — у развалин ада теперь нет сводов и небо над ним невыносимо яркое. Найдут себе богов. Придумают в себе людей. Такие мысли рождаются, умирают и разлагаются в голове Кроули постоянно и бесконтрольно; сейчас думать — его единственное занятие. О том, что большинству повезло и они погибли сразу, но некоторым меньше. Например им. О том, как было бы, не выплюни он тогда, за десять лет до, свое необдуманное «Обойдусь», перед тем как хлопнуть дверью. О последнем — всего несколько раз, и мысль о том, что ему именно что не посчастливилось выжить, пришла как раз после первого из них. Но чаще всего он думает о свете. Когда он появится снова и кого поглотит в этот раз. Света нельзя не ждать, невозможно не бояться. Когда приходит свет, уходит кто-то из них. Никто не возвращается. Свет — это ужас перед неизвестностью в кристаллизованном в ангельскую пыль виде. Даже те, кто уже смирился, начинают сопротивляться, когда «горловина» каменного мешка разъезжается и все затапливает сияющая белизна. Становится тихо, не слышно никаких голосов, ничьих имён. Никогда неизвестно, чья очередь в этот раз. В такие моменты Кроули действительно ничего не видит. А потом белизна утихает, истощается. И они снова недосчитываются одного демона, редко — двух. Однажды свет придет и за ним. И приходит.