Эра бессердечия

Первое воскресенье Адвента — Железное. В этот день зажигают первую свечу — «свечу пророков» или «свечу надежды».

Всё темней, темнее над землёю –

Улетел последний отблеск дня…

Вот тот мир, где жили мы с тобою,

Ангел мой, ты видишь ли меня?

Ф. Тютчев

Отсутствие тишины — шум. — Оккультное существо типа демон, вид — архонт, падший серафим, вторичная инфернализация. Первородное имя неизвестно, самонаименование «Энтони Джей Кроули», также известный как Эдемский Змий, — белый шум начинает складываться в речь, но смысл её неясен, как во сне или когда говорят на незнакомом языке. — Этот, Ваше сиятельство? — Верховный Архангел, если не возражаете. Да, этот. Отсутствие пространства — теснота. — Сейчас-сейчас, господин Верховный Архангел. Пошлю лаборанта на склад за телом. — Нет нужды. Сам справлюсь. Обретение вещественности оглушает. Сенсорная перегрузка: глаза оказываются открыты, а вокруг свет, свет, свет. Шум был и раньше — гудение и шорохи каких-то приборов, шарканье шагов по полу. Негромкий разговор. Избыток тактильных ощущений, цунами осязания: жёсткая поверхность под спиной и затылком, странно пахнущий воздух, благословенно теплый после каменного мешка, но тело все равно рефлекторно покрывается мурашками, легко подрагивает. Привычное, но уже подзабытое чувство давления атмосферного столба. Отсутствие покровов — обнаженность. — Вот это да, Ваше… господин Верховный! Настоящее чудо. Мы-то по старинке, клонируем. По нескольку месяцев с каждым возиться приходится, а персонала вечно не хватает. — Я уже могу его забрать? Отсутствие беспамятства — узнавание. Он не может повернуть голову, чтобы увидеть говорящих. Только выжигающую глаза белизну холодного раскалённого света. Моргнуть тоже не удается. Но тело уже потихоньку осваивает базовые процессы жизнедеятельности: сердце бьётся, дыхание включилось, а стеклянная резь в глазах подсказывает, что и болевые рецепторы уже в строю. — Прошу прощения, господин Верховный Архангел, но инструкция запрещает выпускать инферналов за пределы Центра без обуздания. — Я глава Совета архангелов, предводитель сонма ангельского, командующий Небесного войска. Уж с одним демоном как-нибудь справлюсь. Отсутствие воли — слабость. — Простите великодушно, Верховный, — голос говорящего, начинает различать Кроули, льстивый, раздраженный и испуганный. — Правила для всех единые. Иными путями ограждать этих тварей смысла нет: без обуздания скинет тело и поминай как звали. Бывали случаи. Лови их потом! — Хорошо, — тон говорящего ясно даёт понять, что на самом деле ничего хорошего в этом нет и терпение его уже на исходе. — Каким образом происходит это ваше обуздание? — Да это быстро, Верховный! — голос лебезит, и чем более медовым становится, тем большая угроза угадывается за ним. Предчувствие тлена и агонии. — Три сдерживающих сигила на сосуд, ну или на тело, смотря в чем эта пакость находится, если под личную ответственность — то активировать кровью владельца. Делов на пять минут. — И какой смысл писать сигилы на теле, если он сможет их стереть? — Писать? Да Господь с вами, Верховный! Раньше клеймом выжигали, но оно как-то… несовременно, что ли. Запах, опять же. И активировать неудобно, капилляры спекаются, всегда есть шанс, что гемопривязка не сработает, и что тогда? Вы когда-нибудь видели тела, растерзанные инферналами, Верховный? — Нет. А вы? — в вопросе угадывается сарказм, но и предостережение. Впрочем, проигнорированное. — Тоже нет. Но рассказывают. Так что приходится вручную, скальпелем, — тихие, один за другим, шлепки латекса о запястье. Конечно, никто в здравом уме не притронется к адскому отродью без перчаток. — Сейчас увидите. Отсутствие смирения — падение. Его переворачивают на живот, как манекен, тело до сих пор одновременно полужидкое как гель и деревянное — ни один мускул не поддается настойчивым уговорам разума отреагировать. Только сейчас Кроули понимает, что у него в этом теле есть крылья — одно неловко заламывается, потом его поправляют небрежной рукой. Льстивый голос придвигается вплотную, звучит теперь сверху и сбоку, в загривок упирается что-то твердое. Палец? — Первый тут, на контроль инфернальной энергии. Демон не сможет пользоваться ею без прямого приказа владельца или не по назначению. Они хитрые бестии и стараются найти лазейку, поэтому обычно мы в частные руки их не выдаём, тем более изначальных архонтов. Вам, Верховный, в качестве исключения… — Благодарю, — если бы льстивый знал, что значит такой тон у командующего Небесным войском — упал бы в обморок или уже бежал без оглядки. Сам Кроули только смутно сожалеет, что не может ни того, ни другого. Отсутствие мыслей — отдохновение. Раскалённая струна впивается в основание шеи и расходится по телу, как звуковые волны от камертона. И ещё раз, и еще, высверкивая опаляющими искрами там, где на пересечении линий узора скальпель входит глубже. Бывало хуже. Невообразимое множество раз бывало больнее. Но беспомощнее — всего трижды. — Готово, господин Верховный Архангел. Сейчас кликну помощницу, чтобы кровь у вас взяла. — Я сам. Дайте скальпель. Металлическое звяканье и почти сразу тишина, оглушительная и вязкая. — Ну зачем же радикально-то так, господин Верховный? Палец кольнуть вполне хватило бы. — Это мое дело. Демон чувствует, как на порезы капает, обжигая будто кипятком, что-то неумолимое. Распадается на струйки и завихрения уроненной в воду каплей чернил. Ёбаная небесная благодать разъедает как кислота и Кроули понимает, что шипит от боли вслух и это не укрылось от льстивого. — Вот, очухивается помаленьку, но ещё пару часов будет как колода. Хотя это в нашенских телах так, а в таком вот волшебном — вам виднее, Верховный. В любом случае за ним глаз да глаз нужен. Помогите-ка перевернуть. Отсутствие выбора — боль. Второй сигил льстивый режет на солнечном сплетении, где сразу под кожей смыкаются рёберные дуги и кажется, что скальпель уже дошел до диафрагмы. — Этот на контроль действий, — голос становится более хриплым, с придыханием. — Голубчик не сможет нанести вред владельцу или кому-то, да хоть себе, без прямого приказа. Не сможет злоумышлять против вас, обязан будет слушаться… — в речи уже явно слышится возбуждение, сырое и топкое, как трясина. — А если он откажется подчиняться? Архангел отстранённо и задумчиво смотрит демону в лицо, попадая в его поле зрения. Он очень изменился, бывший Страж Восточных Врат. И дело не только в цвете глаз, сияющих, как лиловые прожекторы. Лицо, всегда живое и подвижное, которое можно было, как Кроули когда-то думал, читать как книгу, теперь гранитно застыло. Ни одной эмоции. Только светлые волосы так и торчат, будто архангел только что снял нимб. «Азирафель, вот и свиделись» — пытается думать демон, чтобы отвлечься от разъедающих касаний благодати. Потом пытается не думать: эта мысль, оказалось, способна растворять мозг почище царской водки. — Разок-другой наверняка попробует. Но они быстро понимают, что к чему, не сомневайтесь, Верховный. Отсутствие иллюзий — боль. Слава кому угодно, Азирафель отодвигается и пропадает с обзора. — А это, — голос льстивого окончательно скатывается в осклизлый полушёпот похоти, — самое интересное. Холодное острие накалывает кожу над лобковой костью. Кроули почти на сто процентов уверен, что в промежности у него сейчас гладко и пусто, как в день творения, и испытывает мимолётное, почти забытое чувство. Любопытство. Что ещё и почему в его теле воссоздано от первоначальной ангельской формы? — Последний — на контроль сути, — твердый палец неприятно вдавливается в живот пониже места, где у смертных располагается пупок. — Можно вынудить принять демоническую форму. Сменить почти любые характеристики тела: физиологический возраст, внешний вид, — палец смещается ниже, специально придавливая оставленный скальпелем прокол и дальше за ним тянется влажный теплый след. Отсутствие неподвижности — боль. Ручейки крови, стекавшие с диафрагмы вниз вдоль ребер, высохли и иссякли, а вот под шеей и лопатками натекла липковатая лужа. Какая разница? Он все равно покинет это тело при первой возможности, чтобы… дальше Кроули ещё не планировал, боль, дезориентация и унизительная беспомощность собственного положения не дают ему мыслить связно, раз за разом это проклятое «чтобы» ставит подножку, валит ничком в ледяное крошево реальности. — А можно заставить проявить пол, — речь льстивого становиться даже слегка невнятной, будто рот его заполнен слюной. Тихий придушенный звук — говорящий сглатывает. — Велеть этому отрастить себе промеж ног все что пожелаете и… В помещении на секунду воцаряется тишина, а затем слышится глухой удар об пол — такой издает грузное человеческое тело, рухнувшее с размаху на колени. — Ох, господин Верховный Архангел, простите, простите, я забылся, не хотел оскорбить вас, господом богом молю, простите! — слышится визгливая скороговорка, и по тону очевидно, что льстивый пребывает за гранью ужаса сейчас. Кроули ни в чём не уверен, но ему кажется, что лицевые мышцы немного поддались, изгибая уголки губ в подобии ироничной усмешки. — Прощаю. А теперь вон отсюда, я закончу сам. — Но господин Верховный Архангел, правила… — Это всего лишь Каинова печать, — голос Азирафеля набирает объем и полифоничность, превращаясь в Глас Божий. — Я присутствовал при её создании! Ваши правила могут указывать мне, что делать, но не как! Ответом на это становится заполошное хлопанье дверью. Кроули требуется несколько секунд, чтобы понять, что в помещении они с ангелом теперь только вдвоем, и то лишь после того, как на его бедро ложится тяжёлая горячая рука. Кожа моментально становится влажной, затем вниз начинают щекотно сбегать теплые капли, и демон наконец осознает смысл одной из реплик льстивого. Азирафель, судя по всему, полоснул себе ладонь, глубоко, не жалея, раз кровотечение все ещё такое обильное. Кроули тоже знал, что такое каиновы печати. Хватило бы нескольких капель, а в случае самого могущественного архангела — возможно и только благословения. Хотя его бы он, скорее всего, не пережил. — Мне жаль, что тебе приходится проходить через это, — голос ангела тих и бесстрастен, рука движется по телу выше, через живот к рёбрам и дальше к груди. Краткий ожог ангельского чуда — и раны на солнечном сплетении и у основания шеи перестают болеть. Тело, влажное от ангельской крови, снова берется ознобными мурашками и тут же расслабляется, оно благодарно, оно тянется к влажному теплу искалеченной ладони, и как бы ни сдерживал его, как ни пытался из последних сил контролировать демон, выдаёт все свои секреты слезами, беззвучным и ядовитыми. Ангел устало выдыхает: — Лучше бы ты ушёл, пока мог, — теперь в его голосе явственно слышна печаль. Кроули не понимает, что будет теперь, не знает как реагировать, чем закрыться от этой печали. Все захороненные в глубинах памяти правила и табу: не прикасаться, держать дистанцию, присматривать и никогда не допускать, чтобы его ангел печалился, всплывают из мертвых пучин прошлой жизни как Атлантида, и прямо сейчас он нарушает их все. Наконец его я, спрятанное, укутанное в слои отстранённых размышлений и барьеров апатии, отрицания и смирения, выходит из летаргии и начинает метаться в капсуле недвижимого тела, ища выход, ища как исправить то, чего никогда не должно было случиться: он не имел права допускать, чтобы ангел видел его таким. — Постараюсь тебя не мучить. Тело понимает, что сейчас произойдет, быстрее сознания, но бессильно что-то по этому поводу предпринять. Отсутствие надежды — боль, отчаянье, боль, боль, боль… Когда скальпель снова впивается в его тело, Кроули обнаруживает, что вновь обрёл способность кричать.