Эра бессердечия

Человечество в своей наивной мудрости породило бесчисленное множество логических и этических задач, в основе своей содержащих нравственные дилеммы, принадлежащие законам, которые, впрочем, не особенно стремилось соблюдать. Рациональность или этичность, сакральное или обыденное, предпочесть ли меньшее зло большему; выбор, или отказ от него. Кроули не слишком разбирался в пострелигиозной людской философии и никогда не слышал о проблеме вагонетки, равно как и о способах её решения. Но он остро чуял ситуации, в которых не существовало хорошего и плохого решения, а только плохое и очень плохое. И сейчас, наблюдая с разводного моста, одну половину которого составляла паника, а вторую - решимость, за поездом неизбежности, он, попади в его руки рычаг перевода стрелок, не колебался бы ни мгновения. На одной из веток копошилось беспечное и опасное человечество. По второй целеустремлённо двигался его ангел. Навстречу катастрофе.

***

На этот раз книжный впускает его, встречая темнотой, но не тишиной. Камин потух, и единственным источником света служит уличное освещение за витринами, тоже, по позднему времени, не слишком обильное. По углам и в глубине между стеллажами собрались неуютные, словно бы затаившиеся в ожидании жертвы, тени — так никогда не бывало раньше, но Кроули отмахивается от этого гнетущего зрелища — зрение сейчас не предоставляет полезной информации, только обостряет паранойю. А вот слух и обоняние… Запах табака расползся по всему дому: тревожный, въедливый, наводящий на неприятные ассоциации с его прежним офисом; он вытеснил тонкие, сложные ароматы старинной бумаги, свежезаваренного чая и ангела, перечеркнул их — как малярной кистью по древней фреске. Раньше Азирафель в книжном никогда не курил. Наверху слышатся голоса: ангел дома, и не один. Облегчение от того, что он успел, что Азирафель всё ещё здесь, очень быстро покидает демона: понимание того, что за зрелище может ожидать его, раз ангел не сам и наверху, обрушивается на него, не успевает он и по лестнице подняться. Как удар под дых, а воздух, который он судорожно пытается вдохнуть, словно раскалился. Он не вовремя, никакого разговора не получится, а то, что происходит там, за дверью, демон не хочет и не готов видеть, и вряд ли способен будет пережить без потерь, так какого чёрта он уже держится за дверную ручку? Кроули не может заставить себя её повернуть, но и отступать — куда? Азирафель почти наверняка уже знает о его присутствии в доме и уйти сейчас — значит дать понять, что он испугался. Плохая позиция для предполагаемого торга. Да и для чего угодно, по правде говоря. А ещё через пару мгновений страх и боль перекипают в нём, сплавляясь в раскалённую ярость: как осмелился его ангел пренебречь им, ради кого? Ничтожные остатки здравого смысла ещё подают голос, задушенно шепча: тебе нельзя туда, не в этом состоянии, это будет бой, а не диалог, и ты не выйдешь из него победителем. Что за мазохистская тенденция — соваться в открытый огонь? Всё ещё недостаточно обожжён? Всего лишь антрацит, когда стремишься — в золу и пепел? Будет больно! Внутренний монолог умолкает, упёршись в колючую преграду правды: ему уже больно. Ему не нужно туда, нет, недопустимо, запрещено! Если он сейчас просто бесшумно развернётся и покинет книжный, чтобы вернуться утром — кто знает, вдруг ему удастся притвориться, что он ничего не понял? Не получится. Слишком очевидно, зачем Азирафель там, за дверью, не один. Белокурая бестия, монстр, сожравший, как казалось демону, его сердце, самим им так неосторожно предложенное. А на самом деле — ангел лишь надкусил небрежно и походя, а затем оставил истекать кровью. Невкусно? Злость, тёмная и липкая, пузырится в Кроули, требует отмщения, требует укусить в ответ. Но ещё больше — устранить соперника, а затем — пометить, присвоить, удержать. Это его ангел — неважно, что он сам так не считает, безразлично, что ничего ему не обещал. Его. Ангел. Демон застыл, тень среди теней, не в силах принять решение, зависнув на выборе между «бей» и «беги». А потом, внезапно, выбора не остаётся: дверь перед ним резко распахивается. Азирафель стоит на пороге — тёмный силуэт на фоне ярко освещённой комнаты. Слишком ярко для того, чтобы не заметить в ней… кого-то ещё. Распяленное на крестовине лицом к стене тело — поджарое, длинное, рыжие волосы растрёпаны — не трудно рассмотреть в подробностях: на чужаке нет даже белья, и весь он на фоне тёмной кожаной обивки, как на ладони. Он поворачивает голову на звук, и остатки самообладания покидают демона так стремительно, что, по ощущениям, вырывают из него по пути куски плоти. Глаза незнакомца скрыты за солнцезащитными очками. Долю секунды Кроули кажется, что это очередной кошмар, и он видит перед собой себя самого, но стоит моргнуть — и морок рассеивается. Обычный смертный — демону не понять даже, тот ли, которого он когда-то застал с ангелом, или другой, да и неважно это. Очки становятся последней каплей, Кроули переполнен и льющийся через край гнев — справедливый, почти что праведный, и ещё и поэтому такой обжигающий, вытесняет напрочь все благие намерения и порывы. Это даже нельзя назвать ревностью, просто квинтэссенция негодования, настолько мощная, что посылает рассудок в нокаут значительно раньше, чем правый кулак демона врезается ангелу в скулу, а левый сгребает противника за грудки, нависает хищно и угрожающе: — Развлекаешшшься, ангел? — раздвоенный язык пробегает по заострившимся клыкам. — Я не звал тебя. Чем обязан столь позднему визиту? — голос ангела так спокоен, как будто ему в лицо не скалится разъярённый демон, почти оторвавший его от пола — рубашка трещит и расползается по швам. — Визит вежливосссти, ангел. Не знал, что у тебя здесь чассстная вечеринка! Ангел смотрит на него слишком пристально. Бесстрастно, только на дне его глаз мелькает — невидимое, скорее ощутимое шестым чувством — что-то от прежнего Азирафеля. Печаль? В кипучую ярость демона втекает тонкой струйкой, слегка снижая градус, горькое удовлетворение: он смотрит и не может прекратить, как набухает, заливаясь багрянцем, желвак на любимом, сейчас ненавистном, непроницаемом лице. — Пожалуйста, Кроули, уходи. Прямо сейчас! — спокойный и властный голос почти заставляет разжать руки и отступить. Почти. Кроули видит это в сухом блеске в одночасье потяжелевшего взгляда. Чует в ангельском запахе. А когда прижимается ближе — то и осязает телом возбуждение ангела, и откуда-то точно знает, что это — на него, а не на голого хастлера у стены. Но не для него. Теплое дыхание ангела пахнет вином, сигаретами и им самим, пока ещё им. Они впервые так близко за время, которое казалось демону вечностью, но осознаёт он этот факт только сейчас, намного позже, чем его тело, которое уже среагировало, учащёнными вдохами, рваным ритмом сердца и самое плохое — напряжением внизу живота, тяжёлым и неуместным. Похоть вплетает в его злость свои тягучие нити, темная и голодная. Взаимная. — Или что? — рот перекашивает рваная, больная ухмылка. — Ты больше не можешь мне приказывать! А я не собираюсь покорно наблюдать, как ты раз за разом вышвыриваешь меня из своей жизни, а сам! сам… — Кроули хотел сказать что-то очень грубое, но слова: «ебёшь проституток, представляя меня на их месте» застревают где-то за голосовыми связками — ни сглотнуть, ни выплюнуть. — Устраиваешь тут ролевые игры с моими очками! Он оказывается на полу мгновенно — раньше, чем успевает осознать мощный толчок в грудь. От удара спиной о изножье кровати из лёгких вышибает воздух. — Ну же, демон, последний шанс, — лицо ангела внезапно искажается в такой зловещей ухмылке, какая заставила бы обзавидоваться даже покойную Вельзевул. Он возвышается над Кроули — выше, мощнее и опаснее, чем когда-либо. — Закончим на этом. Очки я тебе, так и быть, верну, раз это тебя так беспокоит, — ангел резко наклоняет голову набок, словно хочет разглядеть демона под другим углом, и того резко начинает мутить — в этом движении не осталось ничего человеческого. — Уходи. Альфа Центавра прекрасна в это время года. Тебе там понравится. — Тебе-то откуда знать, — Кроули наконец удается вдохнуть достаточно воздуха для произнесения связной фразы. — Тебе самому никогда не были интересны ни небеса, ни звезды, только Земля! Так какого дьявола, ангел? Почему?! Лишь спросив, Кроули понимает, каким на самом деле был болваном. Шеститысячелетняя привычка подменять диалог двумя параллельными монологами, в которых каждый из них искал не откровенных ответов, но подтверждений своих собственных догадок и опасений, сыграла с ним злую шутку. И он, печально известный именно тем, что задавал слишком много вопросов, позорно облажался, не задав с самого начала главного. Не попытавшись понять ответ. До того, как стало слишком поздно. — «Почему» что, демон? Ох, если бы это было так просто - сформулировать это "что"! Не только сложившаяся ситуация — вся история их взаимоотношений с того самого момента, как демон обрёл тело на операционном столе Центра, выглядит в ретроспективе странной запутанной пьесой, переусложнённым танцем, движений которого Кроули не знает, но и ангел, судя по всему, тоже. И прямо сейчас он не в силах разобраться в этом. Чувство приближающейся катастрофы нарастало постепенно и сейчас достигает критической массы: как будто они всё время двигались по сужающейся спирали, и вот он — последний предел, горизонт событий, а дальше — только тьма и давление. Азирафель, или кто-то, бывший им ранее, улыбается по-ангельски ослепительно, но совсем не «по» — острозубо и хищно. Демон наблюдает, как медленно, будто в трансе, тот наклоняется и протягивает руку к его лицу. Пальцы движутся, едва касаясь, вдоль его скулы, невыносимо нежно, аккуратно и легко заправляют за ухо рыжую прядь. Ни его тело, ни он сам не могут сейчас решить, что же делать: отпрянуть, попытаться защититься, или прильнуть ближе и потереться о ладонь, мягкую и горячую, лежащую теперь на его щеке. — Я должен сказать тебе спасибо, мой дорогой, — ангел смотрит, не отрываясь, Кроули в глаза, и тому начинает казаться, что желтизна собственных радужек отражается в глазах ангела, затапливая и вытесняя лиловое сияние. — Ты так старательно учил меня эгоизму последние шесть тысяч лет! А я, признаю, был бездарным учеником. Но теперь… Это ведь тебе Мюриель наябедничала, верно? — внезапно меняет он тему. — Она сказала, что ты не хочешь больше здесь оставаться! — проговорив это вслух, Кроули внезапно понимает, что… — Милая добрая Мюриель, — из ангельского горла вырывается металлически отзванивающий резкий смешок. — Всё поняла неправильно. Видишь ли, она отчего-то решила, что я не хочу больше возиться со смертными по какой-то возвышенной причине. Думает, что поняла про меня что-то важное. Но если кто-то и сможет понять, то это ты, верно? …уже знает ответ. Рот его приоткрывается, но он не может выдавить из себя ни звука. — И, отвечая на твой вопрос, на любой из твоих вопросов, демон! Потому. Что. Могу! Округлые ухоженные пальцы впиваются в рыжие волосы неожиданно и остро, как когти, и Кроули приходится откинуть голову назад, повинуясь им. Он хватается обеими руками за предплечье ангела, но что дальше? Выпутать руку из кудрявых прядей ему не удастся, оттолкнуть тоже — она как стальная. — Отпусти, — хрипит Кроули скорее по инерции. Тело прошивает неконтролируемой дрожью, но это уже не гнев и даже не страх. Слишком уж сильно возбуждение — не всегда получается даже мыслить связно, когда его ангел… такой. И он, сволочь архангельская, прекрасно об этом осведомлён. — О, но ведь на самом деле ты не хочешь, чтобы я тебя отпускал, — тон ангела становится более низким, грудным, с вибрирующим урчащим отголоском, словно где-то поблизости мурлычет гигантский кот. — Ты сам пришел сюда, как, впрочем, и всегда! — он насмешливо фыркает. Неожиданно носок его ботинка утыкается Кроули в промежность, с нажимом проводит вверх по туго натянутой ткани джинс. — Ах, вот даже как! Что ж, каждому своё, как говорится. Пространство вокруг них размывается и застывает, и они смотрят друг на друга долго, так бесконечно долго, что Кроули начинает беспокоиться, не остановил ли он неосознанно время — у него не получается в полной мере контролировать свои органы чувств, и сверхъестественные — не исключение… — Сэр, вам явно не до меня сегодня, так я, пожалуй, пойду?!. Удивительно, как быстро и напрочь Кроули забыл, что они в комнате не одни. Слишком стремительным получился переход от повода для конфликта к его причинам. Как бы остервенело ни ревновал он ангела, то, что сейчас происходило между ними, неправильностью своей превосходило любую измену, а важностью последствий — вообще что угодно. Азирафель изменялся прямо у демона на глазах, очевидно, непредсказуемо и чудовищно, и это было неизмеримо серьёзнее, чем ангельская похоть. А вот теперь этот несчастный суррогат решился подать голос. То ли только сейчас по-настоящему испугался, то ли наоборот, отошёл от шока. Не каждый день на твоих глазах устраивают разборки ангел и демон, есть от чего струхнуть. На мгновение Азирафель отводит взгляд от демона и тому даже дышать становится немного легче. Ангел, видимо, тоже позабыл о смертном, но сейчас вспомнил и недовольно поджимает губы, щёлкая пальцами. Паренёк застывает, бессмысленно глядя в никуда. — Смертным такое не на пользу, — рассеянно бормочет он скорее себе, чем Кроули. Секундная пауза несколько снижает накал, давая демону время вспомнить. Он же шёл сюда не за этим, у него была причина, важная и безотлагательная, дьявол! Торговаться, манипулировать, уговаривать — но не… в груди демона всё смерзается в тяжёлый ледяной ком и проваливается куда-то в живот. Попытку договориться он бездарно провалил, дав волю гневу и боли, а вдобавок — он до сих пор верит в это с трудом — ударил Азирафеля, причинил своему ангелу боль и хотел ещё! — Ты прав, — выдыхает Кроули. — Что угодно, ангел. Только не отпускай. Возможно это звучит неубедительно, как и всё, что демон мог бы сейчас сказать, но мозг его уже занят другим. Движения Азирафеля, одновременно нечеловечески грациозные и стремительные, его глаза, его запах дают подсказку и он наконец-то достаточно отчаялся, чтобы, начав хвататься за соломинки, увидеть ее. Он плохо начал, не с того: внезапно вторгся на территорию, напал, повёл себя как захватчик. Может, если сейчас он уступит, признает свое поражение, они смогут вернуться к той точке, где диалог, хотя бы в какой-то форме, ещё будет возможен? Если нет шансов достучаться до ангела в Азирафеле, можно ли попробовать договориться со зверем у него внутри? О повадках животных, за исключением змей, демон знает немного и почти все эти знания почерпнуты из старых, отснятых ещё до Вечного мира, фильмов Дискавери и Энимал планет. Сейчас мозг отчаянно пытается найти в этих смазанных воспоминаниях из другой, лучшей жизни полезную информацию. Ритуальные бои — за территорию или самку — не предполагают смертельного исхода, побеждённый демонстрирует покорность — уязвимая поза, открытое горло, и… что? И уходит. Нет, это неверный сценарий, совсем не то, что нужно. Его задача - добиться того, чтобы остаться рядом - любой ценой, на любых условиях, во что бы то ни стало. Необходимо, чтобы зверь признал его право делить с ним территорию. Откуда-то приходит воспоминание — хищнику нельзя смотреть в глаза. Кроули опускает взгляд, поворачивает лицо, насколько позволяет слегка ослабевшая хватка в волосах — как раз хватает потереться носом о нежную кожу на предплечье. Он так старался сдержаться, заглушить это внутри, что отпустить себя оказывается не просто облегчением — почти экстазом. Всё своё возбуждение, всё желание и страсть — то, чего не умел чувствовать ангел, о чём мог судить только по неприкрытым физиологическим реакциям, но зверь — зверь чует по изменившемуся запаху, по неразличимому обычным слухом смертного человеческого тела изменению шума крови в сосудах, по… вкусу? Ангел текуче и гибко, как раньше способен был лишь сам демон, опускается рядом на одно колено, наклоняется, опаляя тяжёлым горячим дыханием, затем отстраняется. Шею демона холодит след любопытного настойчивого языка — прямо поверх просвечивающей сквозь тонкую смуглую кожу синевы яремной вены. Кроули не видит, какое у Азирафеля выражение лица, но тот ничем не выдает удивления, и голос его звучит мягко: — Что угодно? Что ж, посмотрим, как быстро твои желания изменятся. Поднять взгляд невыносимо трудно, но демону необходимо видеть глаза ангела, когда он ответит. — Вечности не хватит, ангел. Ответом ему служит урчащее хмыканье, в котором удивительным образом сочетаются насмешка и вожделение. — Вот и увидим. Потому что, раз уж ты вторгся на мою, как ты выразился, вечеринку, и намереваешься на ней задержаться, тебе придётся не только наблюдать.

***

Он не смог позволить себе даже облегчённого вздоха: просто не успел. Азирафель резко, со злостью вздёрнул его на ноги за волосы, легко, как пушинку. Встал за спиной, так близко, что Кроули почувствовал, как от горячего ангельского дыхания колышутся растрёпанные пряди волос, а кожа на загривке берётся мурашками. В ладонь ткнулось нечто жёсткое и продолговатое, ладонь ощутила рельеф переплетённых кожаных полос. — В тебе было так много ярости, когда ты прервал нас, — от низкого рокочущего голоса, больше схожего по тембру с урчанием, мороз продирает по коже. Кроули едва-едва достаёт сил совладать с крыльями, рвущимися на физический план — прикрыть спину от смертельной угрозы. — Позволь мне, — мягкая тёплая рука бархатными тисками сжала пальцы демона поверх рукояти, — я покажу тебе, что можно с этим сделать. Ярость в Кроули иссякла, схлынула, оставив неперегоревший в крови адреналин, тело его из натянутой тетивы превращается в тонко вибрирующую струну, оно улавливает все самые мелкие и незначительные, вызванные движениями ангела колебания воздуха за спиной, ритм его вдохов, трепет длинных светлых ресниц, жар и притяжение его массивного тела. Страх, как афродизиак, растекается по венам демона, отвлекает, зовёт в недумание, в блаженную нирвану безрассудного подчинения... Нет! Скосив глаза — позвоночник каменно затвердел от страха и всё в Кроули протестует против того, чтобы наклонить голову, открывая для ангела больше уязвимой шеи — Кроули наконец может лучше рассмотреть инструмент, вложенный в его руку. Не флоггер, и даже не короткая жёсткая нагайка, которой Азирафель, в случае непослушания, угрожал самому демону. Длинный, опасно гибкий погонный кнут не меньше двух метров в длину, с злым тонким кончиком, способным при ударе рассечь кожу до мяса. Во времена, когда подобные штуки использовались по назначению, Кроули ими не интересовался, но в последнее время уделил некоторое время изучению «матчасти» в сети, чтобы хоть примерно понимать, насколько плохо (и больно) всё может для него обернуться. Он уже выяснил, что боль его совершенно не возбуждает. Своя. А чужая? Человек у стены выглядит безучастным, слегка обмякшим в своих креплениях и расслабленным. Голова безвольно склонилась в расхождение крестовины. — Это же смертный, — Кроули очень старается выдерживать спокойный тон, хотя внутри у него все содрогается. — Он такого не выдержит! За спиной звучит лёгкий разочарованный вздох. Азирафель отодвигается, и ощущение, что ещё секунда — и Кроули просто перекусят хребет, немного ослабевает. — О, поверь, он выдерживал всякое, — ангел подходит к своей жертве, небрежно оглаживает выгнувшуюся от прикосновения спину. — По крайней мере, после меня у него гарантированно не остаётся такого. Бока парнишки поверх ребер пересекает несколько тонких длинных рубцов, над лопатками виднеются симметричные неаккуратные шрамы. — Как… неряшливо, — ворчит себе под нос Азирафель, проводя пальцем по самому крупному. В голосе его звучит искреннее сожаление, но оно ничего общего не имеет с сочувствием. Таким тоном говорят о полезной, но повреждённой вещи. — Он же в трансе, ангел! Он не соображает, что происходит! — Он был даже в более ясном уме, чем обычно, когда соглашался. Каждый раз. Ревнивое негодование снова всколыхнулось в Кроули, когда его ангел дотронулся до хастлера, и сразу схлынуло. Не соперник. Даже не замена, просто игрушка. Как и он сам. — Или, — хмыкает Азирафель, всё ещё как будто бы говоря сам с собой, — дело в этом? Он резко сдёргивает с хастлера очки, аккуратно складывает дужки и прячет в нагрудный карман рубашки. Раздражённо щёлкает пальцами и демон давится очередным вдохом. Тело на крестовине моментально меняется и иллюзия настолько полная, что чтобы пробиться сквозь нее хоть на секунду, требуются все оккультные силы, какие ещё остались у Кроули. Светлые короткие кудри, сильное, слегка оплывшее на боках тело, молочно-белая кожа. — Уже интереснее? — зло ухмыляется ангел, снова отходя от смертного за спину демона, и теперь, когда он исчез из поля зрения, иллюзия становится полной и объемной. Голос его явственно ожесточается, хоть и остаётся тихим и мурлыкающим. — Давай, сладкий! — раскрытый рот прижимается к выступающему позвонку чуть ниже ошейника: не поцелуй, но пока и не укус, выдыхает в покрытую испариной кожу. — Мы оба знаем, что ты этого хочешь. — Я не… — Кроули хочет сказать, что ангел ошибается, но как сформулировать? «Я не хочу»? Спорить с Верховным архангелом в таком состоянии — себе дороже. «Я не могу» — прозвучит жалко. Как приглашение надавить и заставить согласиться. — Я не буду этого делать. Кнутовище глухо ударяется об пол. Демону не удалось сдержать дрожь — от этого ли окончательного звука, или от того, как на спину между лопатками ложится, поглаживая почти успокаивающе, горячая ладонь. — Что ж, примем пока, как данность, что у тебя кишка тонка, демон. Человеческое тело на крестовине возвращается к своему естественному облику, хастлер поворачивает голову, осоловело моргая, как при пробуждении от лихорадочного сна. Кроули не может удержаться от облегчённого вздоха. Азирафель не станет заставлять его; не важно при этом, что причины отказа он понял совершенно неправильно. — Попробуем ещё раз, — Азирафель с расслабленным видом усаживается в им же самим сотворённое кресло. — Даже если порка отменяется, было бы несправедливо отпускать нашего милого гостя совсем без награды. Губы ангела искажаются в самой пакостной из ухмылок, когда-либо виденных Кроули, а ведь он достаточно много времени провёл в аду, чтобы иметь в этом некоторый опыт. И моментально затвердевают снова. — Думаю, его стоит побаловать сегодня, — в притворной задумчивости тянет он. — У мальчика тяжёлая работа, и он так долго ждёт… — Азирафель разваливается в кресле поудобнее, в руках — бокал с чем-то красным до черноты. — Давай на колени, сладкий и используй для разнообразия свой дерзкий рот по назначению. Подготовь его для меня. Весь воздух в комнате словно бы затвердевает и всем своим многотонным весом рушится на Кроули, заставляя колени подогнуться. То, что он удержался на ногах, иначе как чудом назвать нельзя, но демону не до того сейчас, чтобы размышлять об этом. Он горит изнутри, однозначный смысл приказа застрял в его груди как раскалённая кочерга и ангел, его ангел проворачивает её там при помощи одной лишь снисходительной улыбки. - Ты не можешь действительно желать такого! - Я не могу? Или это ты не хочешь, чтобы я этого желал? Ты говорил мне о своей потребности доставлять мне удовольствие, так что в моем приказе не соответствует твоим устремлениям? Сквозь шипение раскаленной боли Кроули пытается думать, сам мимолётно удивляясь, что ещё способен на это. То, чего требует от него Азирафель, противоречит всем инстинктивным представлениям демона о том, кем тот стал; он не может хотеть делить добычу с кем-то и неважно, является ли добычей сам Кроули, несчастный, попавший под горячую руку хастлер, или они оба. Зверь должен, просто обязан отстаивать своё, чем и кем бы оно ни было, от чужих посягательств. Значит, хочет от него ангел чего-то совершенно другого. От этой мысли становится немного легче: осталось только понять, как правильно отреагировать и существует ли вообще правильная реакция на такое? Есть вещи, которые демон, при всей его способности к чудесам не в состоянии сделать и выполнение такого приказа - одна из них. Да этого и не требуется. Азирафель раздражённо фыркает, как огромный кот, внезапно уткнувшийся носом в кокаин. - Вот видишь - всё, как я и ожидал. Ты сказал "что угодно", демон, - в голосе Азирафеля звенит острая, как скальпель, издёвка. - Ты сказал: "вечности не хватит" - ох, сколько пафоса! А теперь отказал мне трижды за... - он демонстративно возводит очи горе, будто бы сверяясь с небесным хронометром, - ...пятнадцать минут. Не успел и петух прокричать. Что ж, я и раньше знал, что ничто не вечно, и обещания демона - менее всего. Это не было ударом ниже пояса. Скорее потоком жидкого азота пополам с раскаленной серой в пропорции один к одному, чтобы уж наверняка. Кроули давно привык к тому, что справедливость - это не для него, не для таких, как он, и не это было его проклятьем. Проклятьем было то, что он все ещё считал, что она вообще существует. Или верил. Или надеялся. Иначе почему эти слова ударили настолько сильно, что он чувствует, как начинает крошиться под их натиском, как олово на морозе? Не мог же Азирафель думать так на самом деле? Только увидев, как стремительно насмешка на лице ангела сменяется холодным, как бездна космоса, бешенством, демон понимает, что последний вопрос задал вслух. - Действительно, с чего бы мне так думать? - теперь ангел шипит сквозь ощеренные зубы так угрожающе, как никогда бы не удалось самому Кроули. - Ты ведь всегда сдерживал свои обещания, не так ли? На это демону было, что ответить. Вина гулко плещется между отвесными стенами бездонной ямы в том месте, где положено было быть его душе, но среди бесконечного списка того, в чём он был виноват перед Азирафелем, такого пункта нет. Кроули мог солгать, мог умолчать о чём-то или наоборот, что-то приукрасить, но он всегда держал данное ангелу слово. Даже в тех случаях, когда самого слова сказано не было. - Ты не можешь обвинять меня в таком, - твердо и, как может, спокойно отвечает он, прямо глядя в застывшее в неестественном оскале лицо. - Я никогда не... - "Никогда не..." что? - ноздри Азирафеля трепещут, губы подёргиваются, словно в попытке обнажить несуществующие клыки. - Никогда не лгал мне, демон? Или, может, никогда не говорил, что не бросишь меня тут, - каждое слово вылетает у ангела изо рта, как ядовитый плевок, - не оставишь одного? Возможно, в этот самый момент время для Кроули действительно останавливается. А затем начинает со все большим ускорением отматываться назад, сквозь годы боли, вины, жалости к себе, бесплодных мучительных сожалений и бритвенно-острой обиды, к тому вечеру, в котором ангел впервые сам взял его за руку, и мир вокруг стал в одночасье таким пронзительно нежным и одновременно бескомпромиссно отчётливым, как никогда за предыдущие шесть тысяч лет. Хотя тогда прикосновение, заветное и запретное, ничего не изменило - Кроули и без этого готов был сделать для Азирафеля в самом прямом смысле что угодно, и подняться ради него в рай было не особо значимой мелочью. Так ему, по крайней мере, казалось. До того самого момента, пока ангел действительно не позвал его с собой. Туда. Азирафель нуждался в нем так отчаянно, что почти умолял, и Кроули никогда не смог бы притвориться, даже перед самим собой, что не видел, как блестели глаза его ангела от непролитых слез, пока он нес пафосную и сентиментальную чушь про соловьёв. А потом оставил. Оставил Азирафеля одного. Лавина понимания обрушилась на него, круша последние, хрупкие как горелая бумага, остатки самооправданий, погребая под собой хлипкие логические построения. Он оставил ангела одного, и тот так и пребывал в состоянии оставленности до сих пор, застыв, как стрекоза в янтаре, в том солнечном и безрадостном утре. Каждому свое. Человек в Азирафеле испытывал так много чувств, что предпочел совсем от них избавиться, ангел пытался примириться и понять его уход, но зверь... Зверю причинили боль, страшную, непреходящую; зверь бился в янтарном капкане и не понимал, что тянущаяся к нему рука - предложение помощи; зверь яростно впивался в нее зубами в тщетной надежде заглушить чужой болью свою. Теперь Кроули чувствовал эту боль, так же ясно, как и собственную, и проклинал свою недалекость. Как он мог не видеть этого раньше? Острые горячие шипы вины впивались в него, заставляя рваться на куски, но ум неожиданно прояснился. Решение, воспользовавшись этим временным покоем в глазе бури, скользнуло из области подсознательного на передний план, и теперь покачивалось на поверхности его умозаключений, как спасательный плот, сплошь усеянный битым стеклом. - Я тебя понял, - услышал он свой голос как будто со стороны. "Только не извиняться", - лихорадочно билась в голове отчаянная мысль. - "Не признавать его правоту. Не пытаться погасить гнев". Сейчас ему нужен не Азирафель или Верховный архангел, их все равно там не найти. И если он хочет это изменить, то нуждается в реакции зверя. - Я ухожу, - говорит он твёрдо, демонстративно разворачиваясь к двери. Щелчком пальцев приводит в порядок одежду и волосы, расправляет плечи. - С меня хватит. Даже учитывая это, - демон демонстративно проводит рукой по все ещё топорщащейся ширинке, - на тебе, Верховный, - в обращении звучит неприкрытая насмешка, - свет клином не сошёлся. Надеюсь, тут поблизости ещё ошиваются какие-то из протеже мисс Сендвич. На твою добычу, - тут он не удержался от саркастического хмыканья, - не претендую. Выходя из комнаты, он аккуратно прикрывает за собой дверь, каким бы сильным ни было желание ею хлопнуть.