I don't bite

Солнечные лучи пробиваются сквозь криво задернутые шторы — Антон медленно их отдергивает, щурится от утреннего восхода. Выставляет руку перед собой, наблюдает внимательно, как меж пальцев на него падает тёплый свет, но не то, чтобы он согревал — может, наоборот даже. Холодно от мысли, что скоро сентябрь, школа, химия, постоянные напоминания о скорых экзаменах, скучные уроки и… — Тоша, Тоша! — прерывает клубок неприятных мыслей Саша, дергая за руку. — Это Эндермен! Глаза лениво с окна перемещаются на экран компьютера и пляшущие от него блики, переползают вниз, на худые пальцы, неустанно клацающие по мыши, на небрежно собранный хвост из белых волос, на лицо… Антон быстро промаргивается, замечая ответный взгляд и поднятую бровь, и снова отворачивается. — Ты нам дом построишь или нет? — небрежно спрашивает, потирая шею. Даже разглядывая в сотый раз свои же плакаты перед глазами маячит совершенно другая картина — мягкая улыбка, приподнятые губы и уголки глаз, взъерошенные пряди и звонкий смех. Антон не уверен, что значит «любовь». Не уверен, не знает, не предполагает — или лишь слегка, основываясь на сериалах, которые смотрит мать по телевизору — но, конечно, догадывается. Возможно, это ходить по кафешка-центрам-паркам за руки, назло обниматься на глазах у одиноких прохожих, мозолить глаза обиженным подросткам своими поцелуями. Говорить друг другу до тошноты слащавые фразы, называть милыми прозвищами, добавлять смайлик сердечка к сообщению «спокойной ночи» в конце и краснеть-улыбаться от собственных мыслей, даже — ну или почти — не стыдясь. Не стыдясь, не стесняясь, полностью принимая и отдавая в ответ. Нет, Тяночкин, конечно, любит — Гречку или маму, например. Любит дни, когда нет химии в расписании, любит горячий чай и их совместные игры с Сашей, как сейчас. Но это все ещё не та любовь — не та, когда скулы алеют, трясутся пальцы перед долгожданной встречей, не та, когда стыдно за эротические сны и собственный стояк, не та, когда сердце трепещет и бьётся, как бешенное, когда в груди точно незабудки прорастают и вырываются наружу, терзают-царапают ребра голубыми лепестками, напоминающие свои же слезы. Не та, когда мурашки атакуют и появляется приятное покалывание в низу живота. И Антон пытался представить, поставить себя на место влюблённых парочек с улиц или кино вместе с какой-нибудь Алиной или другой девочкой со школы — не получается, абсолютный провал, нулевое волнение и возбуждение. Заместо случайной привлекательной девушки мозг рисует знакомые, родные черты, и волнение нарастает до ощутимой непонятной волны нежности в затылке. Он снова теряется, вспоминает бледные губы и симпатичный пирсинг — интересно, настоящий? — и всем существом ощущает, как горят щеки и потеют ладошки, как это смутно знакомое чувство давит на горло и крутится на языке, но Тоша все ещё не понимает, что хочется сказать. На душе скребутся кошки, а в трусах лобковы вошки — совершенно не смешно, ни капли не помогает, пока он украдкой поглядывает на блики экрана на бледном лице. Курносый носик, тонкие губы, бровки домиком — наверно, эталон красоты? Тяночкин не разбирается — но в глубине души произносит тихо «да». Мурчание Гречки отзывается внешним шумом в персональном пузыре Антона, где нет звуков, нет мыслей и других отвлекающих факторов — только Саша и его серые глаза, в которых отражается все и ничего одновременно, где наравне пляшут черти и созвездия ночного неба. Он оглядывает лёгкий трепет светлых ресниц, заглядывает в самые озера с побелкой, едва способной скрыть всю черноту чужого состояния, отмечает ужасные синяки под ними и неловко сглатывает. Реально с рождения не спал, думает и усмехается. Наверно, сами руки тянутся, само тело придвигается ближе — не успевает, обрывают. — Да построю я дом, подожди! — фыркает чуть-чуть лишь раздражённо Саша, убивая очередного моба. — Ты только подожди, я такой дом нам построю, такой, в каком ты жить хотел, о котором мечтал, в Геленджике! Улыбка сама расплывается по лицу, едва слышный смешок, Тяночкин осторожно касается своими коленками чужих. — А пирсинг у тебя настоящий? — тихонько произносит, поднимая взгляд, почти что боязливо, как потерянный котёнок, как будто бы ударят за неправильную фразу, накричат-отругают и поставят в угол до конца дня — в их случае — ночи. — А ты проверь. Глаза широко распахиваются, щеки слегка краснеют, а Тоша хмурится, смешно фыркает носом, вызывая очередной смешок. Собакин лениво ставит игру на паузу, всем корпусом поворачивается к другу и наклоняется, опаляет кожу горячим дыханием, от которого у Антона затряслись бы колени, если бы он стоял. — Ну же, Тоша, — он провокационно снижает тон голоса, понижает громкость, касаясь чужой руки как бы случайно, утайкой сплетает пальцы. — Я не кусаюсь. Проверь. Тяночкин колеблется долго, неприлично медленно соображает, краснея все больше. Он запоздало замечает сцепленные вместе ладони и то, как опасно близко находится Саша, как бесстыдно врывается в его личное пространство и как нахально улыбается, щурится по-лисьему. — Я не кусаюсь, — шепчет заговорщически, — Правда-правда. Антон тихо выдыхает — поддаётся. Пальцами сжимает чужую руку, прикрывает глаза смущённо, осторожно, почти что бережливо касается чужих губ, так по-детски пугливо пытается отстраниться тут же, но холодные ладони хватают за плечи и прижимают обратно. Тёплый язык скользит между, медленно проникает в горячий рот, и Тоша удивлённо подаётся вперёд, обхватывая бледные щеки, оглаживая большим пальцем, согревая. И незабудки прорастают сквозь кожу и кости, вырываются наружу и цветут на груди, поднимая давление, ускоряя сердцебиение до слышимости в собственных, и, кажется, даже в чужих ушах. И становится так тепло, что даже не страшно, не стыдно, не боязливо перед кинолентой будущего, не холодно от конца августа — тепло и нежно, приятно горячо от зноба чужих пальцев, мягко растирающих напряжённые плечи, тепло в сердце и на покрасневшем лице. Тепло, как от горячего чая в зимнее утро, как от подъездной батареи, как от детских воспоминаний. Тепло и нежно, неожиданно и быстро слетает с покрасневших губ: — Люблю.