Саван

Чимин захлопывает дверь за собой пинком и ставит поднос на стол. Хихикавшие за безалкогольными коктейлями студентки, прогуливавшие в ресторане пару, наконец-то упорхнули по своим делам. Среди недели в будний день залы обычно почти пустые, заняты всего пара-тройка столов. Чимину, как студенту, чаще выпадали вечерние смены — суматошные и насыщенные, после которых гудели ноги и голова. Но по четвергам можно было притормозить и не врубать нитро, бегая по залам как бешеный страус. В залах воцарялись тишина и мягкий полумрак, разбавляемый светом тускловатых жёлтых светильников, низко висящих над столиками. Можно было приткнуться где-нибудь в уголочке, закинуть ногу на ногу и медитировать под негромкий ненавязчивый лаунж, переливающийся в воздухе бесконечно повторяющимися аккордами, или лишний раз сходить на перекур под козырёк рядом с баками. Пак переворачивает стаканы, отправляя их на помывку, смахивает с подноса огрызки цедры и споласкивает руки под краном. За его спиной тихонько скрипнула дверь, ведущая к чёрному выходу. Чимин оборачивается и видит Хосока. Тот придирчиво обнюхивает собственные руки на предмет сигаретной вони, фыркает и идёт к раковине. Пак заглядывает ему за спину, в коридорчик, ведущий на улицу. — Ты один? — Угум, — отзывается Хос, выдавливая на ладонь жидкое мыло и беря в руки губку. — Юнги-я не с тобой? — Не-а, — Хосок натирает губкой пальцы, стараясь соскрести с них запах табака, — Он во втором зале, столы протирает. — А новенькая? — Не знаю. У неё вроде столик был. Тоже во втором. Поправив манжеты, Чимин толкает дверь с кухни. Для того, чтобы попасть во второй зал, приходится пересечь почти весь первый. Пак мимоходом окидывает взглядом пустующие столики, убеждаясь, что новых посетителей не прибыло, и щурится, пытаясь поймать движение через собственную лёгкую близорукость. Он видит замершую у одного из диванчиков новенькую официантку, Ёнми. Она переминается с ноги на ногу и терзает в пальцах белое полотенце. Вид у неё откровенно потерянный и озадаченный. Под её ногами рассыпаны деньги — монеты и мятые бумажки. Девушка кусает нижнюю губу, подпирая её пальцами. — Ёнми-щи? Что случилось? Стажёрка оборачивается к Чимину и дёргается, откусывая от губы приличный кусочек кожи. Ранка вмиг заполняется алым. Ёнми шикает и подбирает её языком. — Да тут... Клиент... — лепечет она, — Он... Он не хотел платить... Я ему говорила, что тут камеры и что он совершает преступление... Чимин оглядывается вокруг. На столике, возле которого стояла девушка, остался поднос с несколькими грязными тарелками. Прилично наел. И решил показать робкой стажёрке, кто тут батя. Чимину и самому приходилось сталкиваться с подобными типами. — Не ударил хоть? — Нет... — Давно он ушёл? — Он... Ёнми не успевает договорить, как входные двери распахиваются с грохотом. Створка бьётся о стену, отзываясь укоризненным звоном металла. В зал вваливаются двое. Вернее, один не то ведёт другого, не то тащит его волоком. Ведомый брыкается и торопливо переставляет ноги, чтобы не воткнуться носом в пол. Его тащат, как нашкодившего котёнка за шкирман, и он задевает боками углы столов и айкает вперемешку со сдавленным матом. Узловатые пальцы сомкнулись на загривке стальным капканом. Тощие, но жилистые, покрытые старыми шрамами руки согнули упитанного здорового лба в дугу. Ожесточённый взгляд за малым не прожигал паркетный пол под ногами, а на высоких скулах вздулись желваки. И Чимин осознаёт, как же давно он не видел его во всей его ужасной красе. Его грозное величество Саван восстал из небытия. Юнги доволакивает упирающегося парня до застывшей испуганным сусликом Ёнми и толкает его в затылок. Клиент падает на колени и руки, больно ударяясь основаниями ладоней о паркет. Девушка ойкает и отшатывается назад. — Собирай. Даже Чимину вмиг сделалось не по себе от той стали, что звякнула в знакомом голосе. В памяти против воли вспыхнула картинка из такого далёкого, как казалось, прошлого: зима, ранняя темнота, фонарь, наметённая дворником куча снега... И яркое красное пятно на сверкающем белом полотне. Что уж говорить о несчастном ублюдке, выбравшем самое неудачное место, где можно было бы самоутвердиться через унижение робкой девочки-стажёрки с тонким голоском. Парень, потупив взгляд, шмыгает носом. Он ползает на коленях, неслушающимися пальцами подбирая разбросанные бумажки и монеты. Некоторые откатились довольно далеко, и ему приходится лезть под столы под неотрывным наблюдением трёх пар глаз. Ёнми вцепляется в полотенце уже обеими руками и боится даже громко вздохнуть. — Резче, бля. Юнги скрещивает руки на груди, не спуская глаз с хамоватого клиента. Тот вздрагивает от окрика и роняет то, что уже подобрал. Мин цокает языком, и парень судорожно загребает деньги взмокшими пальцами. Ёнми, наблюдая за развернувшейся перед ней картиной, краснеет до корней волос, не зная, куда себя деть. А Чимина разрывают противоречивые чувства. Последнее, чего бы ему сейчас хотелось — это заступаться за заносчивого мудака и вести учтивые вежливые беседы. Он работает официантом уже довольно давно и насмотрелся на всяких людей, в том числе таких, как этот парень. Таких, которых хотелось схватить за волосы, смачно макнуть лицом в их же тарелку и хорошенько там повозить, оттягиваясь за всё то дерьмо, что льётся из их ртов на практически беззащитных работников сферы обслуживания. Но Юнги мог попасть на крупные неприятности. Да, он к ним привычен, как никто другой. Неприятности — это его второе имя. Но винить-то Чимин будет себя. Это ведь он привёл его сюда, в этот ресторан. Взял на себя ответственность за его судьбу. Но Пак уже никак не смог бы сгладить эту ситуацию. Судя по тому, какое красное и обосравшееся лицо было у притащенного парня, Юнги прилично навтыкал ему ещё по пути обратно, пока волочил к разбросанным по полу деньгам. Пульс учащается, а сердце, по ощущениям, лезет в горло. Но Чимин берёт себя в руки и ободряюще касается плеча сжавшейся, как птичка, Ёнми. Он что-нибудь придумает. К тому же, Чимин соврал бы себе, что его не переполняет жгучее злорадное удовлетворение, когда он смотрит на то, как растерянный нахал утирает сопли рукавом. Все трое молчат, ползающий по полу парень шмыгает носом, а на фоне всего этого, как форменная издёвка, звучат мелодичные переливы инструментальной музыки. Благодать, чтоб её. Наконец, все рассыпанные деньги собраны. Парень снова утирает нос и с кряхтением поднимается на ноги. Избегая смотреть в глаза Ёнми, клиент протягивает ей пучок бумажек и горсть монет. Девушка, неосознанно сморщившись, принимает их и кусает и так многострадальную губу. — Пересчитай, — бросает ей Юнги. Глаз он не сводит с притащенного им парня, буравя взглядом дыру в затылке. Тот не поднимает головы и будто бы боится даже в сторону дёрнуться, словно ему в спину упёрлось дуло пистолета. Девушка торопливо перебирает деньги, беззвучно шевеля губами. Чимин смотрит на Мина, но тот с холодной сосредоточенностью ястреба сверлит глазами взмокший затылок клиента ресторана. Его не раз ломаные пальцы с острыми костяшками впиваются в швы на рукавах форменной чёрной водолазки. В этот момент Пак думает про себя, что не удивился бы, если бы его парень выпустил длинные острые когти, которые ему удавалось скрывать до сих пор. Посчитав деньги, Ёнми ныряет взглядом в оставленную на столе счётницу. — Не хватает, — говорит она. — Сколько? — спрашивает Юнги. Над верхней губой клиента выступили капли пота. — Пятнадцать сто. Мин щурит глаза, но голос подавать ему не приходится. Поджав губы, накосячивший парень торопливо лезет по собственным карманам. В джинсах он находит две купюры по пять тысяч. Его уже порядком потряхивает, и он явно хочет провалиться под землю, лишь поскорее закончить с этим позором, и потому выгребает все карманы. Лишь когда искомая сумма набирается даже с небольшим избытком, а Ёнми робко кивает Юнги, тот сцапывает хама за ворот сзади. — Что надо сказать? Парень, уже красный, как варёный рак, взбрыкивает. Он пихает Мина локтем, пытаясь вывернуться из его хватки. — Да пошёл ты, — огрызается парень и тут же об этом жалеет. Юнги ловит его за запястье и заламывает руку за спину. Парень взвизгивает от прострелившей нервы боли, и у него подгибаются колени. Другой рукой Мин хватается за его загривок и нагибается к уху. — Слышь, матрос, — шипит он не предвещающим ничего хорошего голосом, — Ты пытался свалить, не заплатив. Зал утыкан камерами. Поэтому давай по-хорошему. Сделай лицо попроще и извинись перед девушкой. Парень матерится себе под нос, но вариантов у него и правда немного. Можно, конечно, возбухнуть, потребовать вмешательства закона и от души оторваться на каком-то посудомойщике, вздумавшем пинками выбивать из него деньги за обед, да только и сам он ни хрена не безвинная жертва. И потому он, скрипя зубами, неохотно и мучительно выдавливает из себя: — Извините. Юнги встряхивает его. Ёнми судорожно ахает. Она только начинала ещё знакомиться с миром сферы обслуживания и подумать не могла, что её в этот мир окунут вот так сразу, как в кипящее масло. — "Извините" за что? — чуть повышает голос Мин. — Извините, что кинул деньги на пол, — выпаливает парень, мечтая только о том, как бы поскорее свалить восвояси, — Это было некрасиво с моей стороны. Юнги фыркает и с чувством отпихивает его от себя в направлении выхода. Парень отряхивается и торопливо отступает к дверям. Перед тем, так толкнуть створку, он бросает на него затравленный взгляд из-за плеча. — Всего хорошего, — тоном, которым обычно желают сдохнуть в муках, напутствует его Мин, — Спасибо, что выбираете наше заведение. Поморщившись, он отряхивает руки друг о друга. Не глядя ни на Чимина, ни на стажёрку, провожающую его взглядом, в котором смятение густо мешается с благоговением, Юнги, ссутулив плечи, протискивается мимо и подбирает оставленный на столе поднос. Смахнув на него оставшиеся на столешнице крошки, он направляется в сторону кухни. — Сонбэ!.. — летит ему в спину. Мин оборачивается. Ёнми одаривает его застенчивой улыбкой и сжимает в руке мятые бумажки. — Спасибо, — отчаянно рдея щеками, уже тише добавляет она. Юнги морщится. — Было б за что. И толкает дверь в кухню. Звучит как бахвальство, но только Чимин знает, сколько самоненависти в этой скупо брошенной отмашке. — Никогда так не делай, — с печальной улыбкой говорит он стажёрке, — Если подобное повторится, даже не вступай в дискуссию с такими козлами. Сразу зови любого из нас. Никакие деньги не стоят разбитого лица. Отошедшая уже от испуга девушка усмехается. — Да я так и не смогу, — пожимает она плечами, — Мало каши в детстве ела. — Ну и не надо. Всё нормально? — Пойдёт. Дерьмо случается. — Окей. Тогда сдавай деньги в кассу и зови Хосока. А то он там засиделся. — Хорошо. Отправив Ёнми к кассе, Чимин оглядывается вокруг. Новых посетителей пока нет, и он идёт на кухню. Юнги там не обнаруживается. Поднос и грязная посуда лежат на металлическом столе у раковины, рассортированные. Пак огибает большой стеллаж и направляется мимо него к чёрному выходу. Мин оказывается на улице. Сунув левую руку в карман своего фартука, в правой он на отлёте держит тлеющую сигарету. Голову он клонит вниз, и выбившиеся из узла на затылке прядки падают ему на лоб. Чимин замирает в паре шагов позади. Он знает, что Юнги его слышит и знает, что это именно он, а не Хосок или девушка-стажёрка. Но Пак не знает, как начать... — Ну давай. Скажи уже. Чимин с печальной улыбкой скрещивает руки на груди. — Сказать что? Мин щёлкает по сигарете, сбивая пепел, и затягивается горьким дымом. — Что я еблан и долбоящер. И опять нарвался на очередной пиздец. А Пак только клонит голову вбок. Он много чего успел сказать о Юнги с момента их знакомства, и гораздо хуже. Но это было тогда... Кому как не Чимину были известны все острые углы характера его парня. Жизнь воспитала его в условиях, в которых мямлить и вежливо шаркать ножкой было непозволительной роскошью. Бей первым, пока сам не получил в бубен. И Пак знал, на что идёт. Ведь если бы не эти углы, то они бы и не сошлись в своё время. Привыкший всё время скалиться и огрызаться, Юнги не смог бы вот так просто стоять и молча смотреть, как кого-то опускают ниже ватерлинии. Нагулявший себе немало административок в своё время, он бы точно не отпустил восвояси наглого ублюдка, решившего, что на робкой девчонке можно как следует сорвать всё зло, которое он не решился бы срывать на мужчине. Его тело хранит на себе бесчисленное количество отметин, полученных в результате всех прошлых "пиздецов". Но Чимин любит каждую его отметину. Он знает каждую "в лицо". Но ему безумно хотелось бы, чтобы новых больше не появлялось. — Я поговорю с директором, — негромко говорит Пак. Юнги фыркает. — Не надо, — он выпускает дым из ноздрей, тоскливо разглядывая кирпичи в стене соседнего здания, — Я не шкет сопливый. Сам обосрался, сам и подотру. Мин шмыгает носом и снова затягивается. Кончик сигареты вспыхивает рыжей точкой. — Полетали и хватит, — буркает он под нос, — Хорошенького понемножку. С тех пор, как Чимин привёл его за собой в этот ресторан, прошло немногим меньше года. Директор, с сомнением на лице осмотрев Юнги с головы до ног и поймав на себе свирепый взгляд исподлобья, от которого стыло где-то в затылке, указал на заметные шрамы на лице и руках и не утвердил его на вакансию официанта. Мину поручили работу на кухне и в зале — мыть посуду, полы и протирать столы. Занятие не настолько же прибыльное, как у официантов, но зарплата была всё равно в два раза выше, чем та, которую Юнги платили в магазине. Мин не роптал. Он ведь и правда не был создан для общения с людьми, не умел улыбаться по указке и натягивать дружелюбную маску по команде. А от работы, пусть даже связанной с грязью, никогда не бегал. Просто раньше ему было не так легко приткнуться без полезных знакомств в лице Чимина. От его взгляда убийцы многим становилось не по себе, и он получал бесцветное формальное "мы Вам перезвоним", прекрасно зная, что звонков ждать не стоило. Юнги старался. Не столько потому, что боялся потерять тёплое место с приличным окладом. Гораздо больше он боялся подвести Чимина, который за него поручился. И ему удавалось до сих пор. Душой компании он не стал, но неплохо заобщался с Хосоком, с которым они бегали на перекуры, работу выполнял аккуратно, не филонил и не заставлял себя подгонять. С посетителями ему контактировать почти не приходилось. Всего один раз Мин рявкнул на надравшегося по самые брови посетителя. Мужчина лет сорока заливал алкоголем недавно случившийся развод с женой. Сперва он вёл себя прилично, но крепкий виски потихоньку превращал его в аморфную жижу. Он расколотил бокал, смахнув его локтем со стола. Пока Юнги подметал осколки, клиент, неся бессвязную чушь про двадцать потраченных впустую лет и размахивая руками, едва не отправил вслед за бокалом большую, почти не тронутую миску с супом, а потом сорвался на такие же бессвязные вопли, заставляя остальных посетителей нервно оборачиваться в его сторону. Мин заставил его заткнуться на полуслове. Потом он переживал, что позволил себе лишнего, но мужчина был слишком пьян, чтобы строчить жалобы или звать администратора. А потом случился этот ублюдок. К своему несчастью, Юнги оказался рядом. Будь вместо него Чимин или Хосок, они смогли бы как-нибудь уладить дело словесно, на крайний случай вызвали бы полицию. Но Юнги же так вопросы не решал, да и с полицией у него были весьма натянутые отношения. Годами отработанные рефлексы сработали безотказно — догнать, схватить, скрутить и сунуть сукиного сына мордой в его же лужу. Мин понимал, что поступает не так, как должен, но просто не смог остановиться. Злоба и мгновенно вспыхнувшая ярость взяли на ним верх. И теперь они отступили, как волна во время отлива. Вместо них остались лишь жгучий стыд и заново воспылавшая ненависть к себе. Его Чимин, его милый, ласковый Чимин так старался вымарать её дочиста и заместить своей странной и нелогичной любовью. Он пачкал в этой грязи свои мягкие лапки, а сам Юнги только добавлял от себя, вновь заполняя себя ею до краёв. Он так не хотел подводить Чимина. Но подвёл. Больной урод. Пак приближается к нему и касается ладонью плеча, сжимая мышцу под чёрной форменной водолазкой. Юнги кусает себя за нижнюю губу и стискивает пальцами фильтр сигареты. — Не падай духом, хён, — говорит Чимин, — Он же не заплатил. Директор нормальный мужик. Он поймёт. Мин цокает языком. — Только не вздумай унижаться и за меня просить, — хмуро бурчит он. — А кто меня остановит? — Чимин, блядь, не вздумай... — Заткнись, придурок. — Оно того не стоит. — Думаешь, меня из пулемёта расстреляют или в ров к акулам бросят? — Думаю, что выпнут вслед за мной. — Юнги-я... — Я тебя подвёл — мне и огребать. Я знаю, что я долбоёб и психопат, но ты и так всё время утираешь мне сопли. Хватит. Прогоревшая сигарета обжигает ему кончики пальцев. Мин шикает и раздражённо отбрасывает бычок в сторону, встряхивая рукой. Чимин вздыхает. Не отпуская плеча Юнги, он утыкается лбом в его загривок. Мин замирает, медленно облизывая горькую от табака нижнюю губу и прислушиваясь к дыханию донсэна. — Помнишь, когда ты плакал в последний раз? Вопрос звучит вкрадчиво и как-то горько-насмешливо. Это "всё время утираешь мне сопли" прозвучало и смешно, и грустно одновременно для них обоих. Ведь оба они помнят, что последние слёзы пролились из глаз Юнги в тот далёкий уже день, когда Чимин вытащил его из сырого подвала, пропахшего плесенью. И это было почти год назад. — Прости. Юнги накрывает лежащую на его плече руку Чимина своей и сжимает пальцы. Тот хмыкает и сжимает пропахшие табаком пальцы хёна в ответ. — Придурок, — улыбается он ему в загривок, — Вечно ты пытаешься убегать, когда тебя никто не выгоняет. Он поднимает голову и тянет сжатую в руке ладонь Мина за собой. — Пошли. Я скажу Ёнми, чтобы она подарила тебе свой кружевной платок. Юнги оборачивается, непонимающе поднимая бровь. — Чего? Нахуя? — спрашивает он. Чимин усмехается и морщит нос. — Ты сегодня — её храбрый рыцарь, заваливший дракона. А значит, тебе положен платочек с вензелем в знак её вечной благодарности. Мин цыкает и закатывает глаза, но позволяет увлечь себя вслед за Чимином. Пак откровенно ржёт над его реакцией. — Осёл... А Чимин и не возражает. Он и не заметил, как это вошло в привычку — постоянно вытаскивать Юнги из каждой ямы из самобичевания и бесплодной рефлексии, в которые он проваливался то и дело на своём жизненном пути. И хотя это требовало много терпения и нервов, для Чимина это не ощущалось, как тяжёлый и изнуряющий труд, от которого хочется взвыть в потолок и опустить руки. Он любит его сильнее после каждой такой "ямы". Не "потому", а "вопреки".

***

Чимин смачивает под краном угол салфетки и энергично затирает расползшееся по белой ткани пятно. Надо же было так — над самой кромкой чёрного фартука. Его-то замыть не проблема, но невоспитанный бутуз, устроивший родителям истерику из-за того, что они отказались от десерта, чётко угодил томатным соусом именно на рубашку. Пока Чимин пытается вывести пятно и прикидывает, стоит ли пошарить в шкафчике на предмет запасной формы или уже довести смену так, ибо осталось всего ничего, из-за шума воды он не слышит, как его зовёт Хосок. И только когда тот хлопает его по плечу, заставляя слегка вздрогнуть, Пак поднимает голову. — Оглох, что ли? — беззлобно фыркает Чон. — А? — отзывается Чимин, промакивая салфеткой рубашку. — Тебя директор зовёт. Под ложечкой неприятно засосало. — Сейчас? — Ага. Он у себя. Чимин вздыхает и прикусывает щёку изнутри. Выдернув из диспенсера несколько бумажных полотенец, он вытирает мокрое пятно, насколько может, и выключает воду. — Иду. Пак подтягивает фартук повыше и заворачивает внизу рубашки складку. Выглядит неважно, но не хотелось именно в такой момент лишний раз раздражать начальника. Ведь он знает, зачем его зовут. Кабинет директора располагается на втором этаже, в конце узкого тёмного коридора. Перед тем, как стукнуть в его дверь, Чимин одергивает рукава и пальцами зачёсывает волосы назад. После инцидента прошло уже больше суток, пока начальник мотался по городу по делам, и только сегодня он явился в свой офис. Всё это время у Пака душа была не на месте. Он провернул в голове уже сотню вариантов диалога, но не мог до конца представить, какая именно реакция будет у директора на этот конкретный случай. С одной стороны, он не принадлежал к тому типу начальников, что в угоду клиентам любят устраивать показательную порку своим сотрудникам и увольнять их по первому недовольному свистку, с другой... С его точки зрения могло показаться, что Юнги действительно перегнул палку. — Войдите. Начальник сидит на рабочим компьютером. Подперев подбородок рукой, другую он держит на мышке и устало таращится в монитор, пока на его лице пляшут цветные всполохи. — Присаживайтесь. Чимин опускается на стул напротив и слегка щурится. Он пытается понять, какое именно сейчас выражение на лице директора, зол он или раздосадован. Но кроме усталости ему не удаётся вычислить ничего. — Знаете, зачем я Вас позвал? Голос тоже звучит бесцветно. Ни угрозы, ни раздражения. — Предполагаю, — осторожно отзывается Чимин. Директор хмыкает. Клацнув мышкой, он перетаскивает что-то по монитору. — Господин Пак... Что Вы можете сказать о своей работе? У Чимина холодеет в затылке. Он сглатывает, но берёт себя в руки и уточняет: — Вы имеете в виду её качество? — Нет... Директор трёт пальцами слезящиеся покрасневшие глаза. — Я имею в виду... Насколько она, по-Вашему, сложная? Гадкая? Заставляет ли ненавидеть людей вокруг себя? Пак непонимающе лупает глазами. Вопрос, мягко говоря, неожиданный. Да и какого ответа начальник ожидает? Даже если бы Чимин считал её каторгой, он же всё равно не сказал бы. Он же не идиот. Но директор ждёт ответа. Он переводит взгляд с монитора на официанта и смотрит на него с некоторым интересом, затаившимся в глубине зрачков. — Ответьте максимально честно, насколько сможете. Чимин ухмыляется про себя. Как вовремя (или, напротив, не вовремя) звучит этот вопрос. Как раз после того, как он, мечтая глубоко внутри врезать тому капризному мелкому смачный подзатыльник, оттирал пятно от томатного соуса с белой рубашки... — Ну... Сложной не считаю, есть миллион профессий гораздо сложнее. Гадкой — точно нет. Я нормально лажу с людьми, по крайней мере, с большинством из них. А трудности... Трудности есть везде. Директор дёргает углом рта. Он переводит задумчивый взгляд на монитор. — Ну, что ж... Звучит действительно честно. Приподнявшись со своего кресла, он берётся за закреплённый на кронштейне монитор и разворачивает его к официанту. — Гляньте-ка на это. На рабочем столе — окошко с видео. Директор жмёт на "плей", и Чимин мгновенно узнаёт конкретное место во втором зале. Он видит того хама, вальяжно развалившегося за столом. Тот только-только прикончил свой обед, утёр рот салфеткой, смял её и не глядя швырнул на стол. Достав из кармана телефон, он не то отвечает на звонок, не то делает вид, что отвечает, и поднимается со своего места, собираясь уходить. К нему подбегает Ёнми. Видео без звука, но и без него всё происходящее понятно. Девушка протягивает клиенту деревянную счётницу, а тот выхватывает её из рук девушки и швыряет на диванчик за своим столиком, после чего снова пытается уйти. Стажёрка семенит за ним, цепляется за рукав и явно увещевает заплатить за обед. Хам бьёт её по руке и толкает в плечо, от чего девушка отшатывается. Ублюдок выше её почти на голову и вдвое шире — как она смогла бы его остановить? Потом он лезет в карман, выгребает оттуда пучок мятых бумажек вперемешку с мелочью и, даже не пытаясь передать в руки, презрительно швыряет их на пол под ноги Ёнми, как собаке, и быстрым шагом устремляется прочь к выходу. Растерянная девушка топчется на месте и вертит головой по сторонам, осматривая пол. Она присаживается было на колени и начинает собирать рассыпанные монеты, но тут к ней подлетает стремительная фигура в чёрной водолазке. Она тянет её за локоть вверх, вынуждая подняться, и руками сметает с её ладоней уже поднятые деньги, после чего бросается в сторону дверей ресторана. Ёнми остаётся на том же месте. Вынув из-за пояса полотенце, она хочет протереть стол, но там остался поднос, и девушка, явно не зная, что ей делать, мнёт его в руках. На моменте, когда в кадре появляется Чимин, директор жмёт на паузу. — Ну, остальное Вы уже и без меня знаете. Юнги так и не посвятил его в детали конфликта, отмахнувшись коротким "швырнул свою мелочь и упиздовал, а я просто вернул". Всю дорогу до дома он провёл в угрюмом молчании, свернувшись в кокон на пассажирском сидении и тоскливо глядя на проплывающие мимо огни города. Сколько бы Чимин ни увещевал его, что ничего катастрофического не произошло и что он наверняка сможет отделаться лишь выговором, Мин никак не оттаивал. Он злился на себя за свою вспыльчивость и неумение держать себя в руках... За то, что опять доставляет Чимину проблемы. Как будто мало ему того, что Юнги занимает место в его квартире, а не чахнет в сыром бомжатнике с клопами. Даже такую малость осилить не сумел — промолчать и потерпеть. Чимин, конечно, ничего такого ему не скажет. Но ему и не надо — Юнги и сам себе самый жестокий надсмотрщик. С кнутом и палкой. — А Ваш друг умеет убеждать, — иронично замечает директор. Пак собирает пальцами складку на фартуке и вцепляется в неё ногтями. — Господин Чан, — стараясь звучать ровно и вежливо, говорит он, — Это моя вина. Я должен был контролировать Ёнми и приглядывать за ней. Но я упустил её из виду и оставил одну с этим... Этим клиентом. Начальник подпирает голову рукой, упираясь локтем в столешницу. — И как бы Вы разрешили конфликт, господин Пак? Чимин ведёт плечом. — Пригрозил бы полицией... — А если бы он не внял Вашей угрозе? Чимин кусает губу. Инструкция была для всех одна — обращаться к администратору, и если клиент всё равно отказывается платить — тогда уже в полицию. Ведь, как Чимин и сказал Ёнми, никакие деньги не стоят разбитого лица. — Всё верно, — кивает директор, — Сколько Вы уже у нас? Два года? — Третий пошёл. — Да-а... Господин Чан клацает мышкой, снимая видео с паузы, и смотрит, как Юнги швыряет раскрасневшегося хама под ноги стажёрки. — Знаете, господин Пак... Директор скребёт пальцами под волосами за ухом. — Я ведь тоже начинал с того же, что и Вы с Вашим другом. Мыл полы и тарелки. И за плитой стоял, когда припекало... Чимин удивлённо поднимает брови. Удивляется он не тому, что господин Чан когда-то работал посудомойщиком и выполнял грязную работу — это-то как раз вполне можно представить. А вот то, как задушевно разговаривал с ним, с подчинённым, его начальник, будто душу изливал, вспоминая былое... Вот это было неожиданно. — Но в наши времена всё было сложнее, — продолжает директор, — Камеры тогда на каждом углу не торчали. В основном на зданиях банков или всяких правительственных резиденциях разве что. А забегаловки, в которых работал я, о такой роскоши и не мечтали. Халявщиков всегда хватало. Придёт один такой, тарелку лапши сметёт, подскочит — и поминай как звали. Если сразу за ним не подорвёшься — след простынет, и тю-тю... В полицию никто и не думал обращаться — они и искать не стали бы. Им и так работы хватало. Директор вздыхает, и в его вздохе сквозит ностальгическая печаль. — Но увы... Сейчас совсем другие времена. Господин Мин прекрасно вписался бы в ту эпоху, но в наши дни насовать кому-нибудь по лицу чревато слишком большими неприятностями. Чимин отирает о фартук взмокревшие ладони. — Он же его не бил, — замечает он, — Я не спорю, что он был резковат, но... — О-о, — с усмешкой перебивает его господин Чан, — А вот тут Вы ошибаетесь. И пока Чимин оторопело хлопает глазами, директор запускает другое видео. На нём уже не зал, а улица. Съёмка, по всей видимости, с магазина, который располагался через здание от их ресторана. Качество этих камер хуже, но вполне можно различить, как всё та же фигура в чёрной водолазке догоняет не заплатившего хама и дёргает его за ворот сзади. Парень едва не валится на землю, но удерживается, перебирая ногами по брусчатке. Он пытается оттолкнуть чёрную фигуру, но та молниеносно врезается костистым кулаком ему в солнечное сплетение. Парень сгибается пополам, а фигура сгребает его за шкирку и, судя по заминке, что-то выговаривает ему в лицо, после чего дёргает за ворот и, придав ускорение пинком под зад, волочёт халявщика обратно в сторону ресторана. У Чимина мгновенно высыхает во рту. Колёсики в мозгу судорожно крутятся, спешно соображая, как тут можно выкрутить ситуацию. Ведь если тот парень сам потащится в полицию или, чего доброго, начнёт строчить гневные отзывы на ресторан, сбивая рейтинг, пострадает одна конкретная голова. Пака мало заботило то, насколько прав или не прав был Юнги в этой ситуации. А вот то, что тот мог снова провалиться в яму самобичевания после того, как всё только-только более-менее наладилось — вот от этого всё внутри неприятно переворачивалось. Чимину иногда даже снилось, как пропадает Юнги. В своих снах он бегал по квартире из комнаты в комнату, и она превращалась в какой-то бесконечный лабиринт. Он звал его, до хрипоты, до истерики, срывал голос и раз за разом толкал двери, за которыми оказывалась пустота. Пару раз крики из сна прорывались в реальность, и тогда разбуженный его метаниями Мин расталкивал его, вырывая из лап бесконечного кошмара. А иногда Чимин просто тихо просыпался от поднявшейся в груди удушливой паники, распахивая глаза в темноту. Он нашаривал рукой мирно посапывающего рядом Юнги и выдыхал с облегчением. Он здесь, рядом. Он не сбежал в свой подвал с серыми бетонными стенами. И как же сладко было просто тихонько прижаться к его спине и уткнуться носом в волосы на затылке. И теперь этот страх потерять его переполз из кошмаров в реальность. Что, если Мин решит, что у него ничего не получилось? Что он только портит Чимину жизнь своим в ней присутствием? И хотя Пак ни словом, и полусловом старался не задевать эти струны души, но он же как никто знает, какой ад творится в голове его возлюбленного. — Господин Чан, — тяжко сглотнув тугой комок, осторожно проговаривает Чимин, — Я уверен, что это единичный случай. Я говорил с ним, я уверяю Вас, что такого больше не повт... — Каким спортом он занимается? — вдруг перебивает его директор. Пак затыкается на полуслове. Облизав пересохшие губы, он подгружается пару секунд и говорит: — Баскетболом. Начальник поднимает брови. — О как. Он даже слегка улыбается каким-то своим мыслям. Чимин внимательно следит за его лицом, пытаясь уловить те нетипичные для ситуации вибрации, которые распространялись сейчас в воздухе. Такое выражение лица могло бы проступить на лице отца мальчика, которому сообщили, что он дал отпор банде школьных хулиганов. В морщинках, собравшихся в уголках глаз господина Чана, читалась некоторая мечтательность, как у пожившего старика, погрузившегося в воспоминания о яркой молодости, хотя стариком его сложно было бы назвать. Директор оттаскивает ползунок видео назад и снова смотрит, как Юнги дёргает за шкирман того парня и усмиряет его тычком под грудину. — Господин Чан? Начальник скребёт выбритую щёку. — Знаете, господин Пак... Чтобы идти вперёд по жизни и не падать, нужно, прежде всего, иметь хорошие крепкие тылы. Как Вы думаете, откуда сняты эти кадры? — С продуктового магазина. — Правильно. А знаете, почему они у меня на компьютере? Пак мотает головой. — Потому что владелец магазина — мой хороший знакомый. И я знаю, что полиции, если вдруг она нагрянет, он их не покажет. Чимин нервно таскает нитки из шва кармана на фартуке. Значит ли это, что дело ограничится выговором? Или это намёк на то, что на этот раз всё обошлось, но чтобы такого больше не повторилось, Юнги попросят на выход? — Повезло Вашему другу, что у него тоже есть хорошие знакомые. Господин Чан обращает взор на официанта. — Но я не зря упоминал, что времена для рукоприкладства уже не те. К сожалению или счастью. Кровь приливает к лицу Чимина. — Господин Чан... Клянусь, что это в первый и последний раз... Но директор будто пропускает его фразу мимо ушей. Он смотрит на настенные часы, по циферблату которых медленно и бесшумно ползёт секундная стрелка. — О, Ваша смена уже подошла к концу. Тогда я Вас не задерживаю. И пригласите ко мне господина Мина, будьте добры. Чимин поднимается с места, но не уходит. Ему камнем в душу легло то, как начальник проигнорировал его отчаянный выпад. Ещё ему не по себе от того, как в его представлении может повести себя с начальником Юнги. Он слишком прямодушен и не будет заискивать, даже если от этого будет зависеть его жизнь, не то что работа. — Господин Чан, — всё же решается Чимин, — Я сам поговорю с ним. Я объясню, что решать конфликты нужно через администратора... — Я Вас услышал, господин Пак, — голос начальника звучит негромко, но настойчиво, — А теперь пригласите ко мне господина Мина. Всего доброго. Дальше раздражать директора Чимин не решается. Он коротко кивает головой вниз и толкает дверь кабинета. Оказавшись в коридоре, он вздыхает и отирает потные ладони о рубашку. Пора ли ему репетировать речь на тему того, что одно увольнение ещё не конец света? Директор как будто не выглядел разозлённым, но его слова про "времена" оставили неприятный горьковатый осадок. Ведь Юнги следовал своему обещанию стать лучше. Чимину казалось, что его сердце будто начало оттаивать, а вечно сжатые челюсти стали потихоньку разжиматься. То состояние, когда его глаза будто подёргивались плёнкой, наступало всё реже и реже. Он стал меньше курить, а пил только в компании Чимина, не заливая затаённый страх в одиночестве. Ругался только по-прежнему, как сапожник, но часто его матершина звучала настолько забавно и даже ласково, что Чимин к ней привык и она стала для него родной и тёплой. А вот отца Мин больше не упоминал. И не плакал ни разу с тех пор, как покинул подвал. Прошло слишком мало времени, чтобы этот хрупкий мир смог окрепнуть настолько, что не рассыпался бы при первой же встряске. И пока Юнги поднимается по лестнице на второй этаж, Чимин смотрит ему в спину и горячо молится про себя о душевных силах для них обоих. Он не успел ещё залечить его раны. Лишь бы только не появилось новых.

***

Чимин нервно барабанит пальцами по рулю. Глаза он то и дело скашивает на часы, горящие на приборной панели. Время тянется катастрофически медленно, одна минута длится как все пять. Уже и Хосок, махнув на прощание, потопал на остановку, и тот самый продуктовый магазин погасил свет и сменил неоновую вывеску "Open" на "Closed". По радио играет какой-то незатейливый репчик, а потом он сменяется на оживлённую болтовню ведущих, рассказывающих о погоде на завтра и преимуществах зелёного чая перед чёрным. Пак при всём желании, которое сейчас напрочь отсутствовало, не смог бы вникнуть в беседу, и потому крутанул колёсико, заглушая голоса до минимума. На капот откуда-то с ветки дерева спрыгивает полосатый кот с надорванным ухом. Потоптавшись по гладкой металлической поверхности и обнюхав её, он поворачивает голову в сторону и натыкается взглядом на лицо Чимина. Кот замирает на миг, а затем с выражением на морде "упс, ошибочка вышла" неохотно спрыгивает с капота. Заманчивая перспектива подремать на тёплом металле пошла прахом. Прошло уже больше часа с тех пор, как Юнги поднялся в кабинет директора. Вот что можно обсуждать так долго? Если ему решили указать на дверь, то на это хватило бы и десяти минут, а учитывая характер Мина — вообще двух. Если же решили провести профилактическую беседу, то что там за лекция такая? "Бить клиентов не стоит, даже если они полные мудаки, они могут накатать жалобу" — вот и вся вселенская мудрость. Но время идёт, Чимин гипнотизирует взглядом окна ресторана и жалеет, что не умеет превращаться в муху. И всё, блин, из-за того, что он не оказался рядом вовремя. Должен же был присматривать за новенькой, осёл. Не уследил. Вот и лови теперь последствия. Саван из Юнги прорывался порой. Всегда внезапно и резко, но так же быстро и прятался обратно. Например, когда Чимин потащил его на день рождения Чонгука. Мин не хотел идти, упирался изо всех сил и нудел о том, что будет там "как гавно на натюрморте" среди незнакомых людей, ссылаясь на то, что Чон всё же друг Чимина, а не его. Паку пришлось буквально брать его в осаду, как крепость, из которой вместо стрел летят матюки, и тащить примерно так же, как он сам тащил того хамоватого парня, недоплатившего за обед, только без тычков по рёбрам. Пьянка была весёлой и шумной. Чонгук закатил вечеринку в доме родителей, залив её морем алкоголя и закусок. И на этой же вечеринке схлестнулись два фаната Вахи. Подпив, они затеяли бурный, громкий, но абсолютно непонятный для окружающих спор о том, что "Магнус не предавал". Полушутливая перепалка, подогретая градусами, довольно скоро перетекла в выяснение истинности ереси Хоруса, затем в сомнения в умственных способностях каждого из спорщиков, а затем дошло и до панчей про мамок. И сколько бы окружающие ни пытались одёрнуть каждого из парней, среди них были и те, кто наоборот подкидывал дровишек в этот разгорающийся костёр. Когда пришло время для старого доброго ультранасилия, один из вахолюбов полез ногами на стол с целью отстоять свою позицию путём украшения глаз противника фиолетовыми очками. Размахивая конечностями, он опрокинул на так не кстати оказавшегося рядом Юнги полный бокал коктейля из голубого джина, покрасив им одолженную у Чимина рубашку. Это стало для и так издёрганного пьяными воплями Мина последней каплей, и он в пару скупых, но слаженных движений скрутил спорщика и ткнул его лицом в тарелку с мясной нарезкой. Другого "воина" положил сам хозяин мероприятия. Градуса веселья окружающих это нисколько не снизило, и непримиримых противников растащили по разным углам. Впрочем, уже через полчаса они идиллически курили на террасе, заплетающимися языками продолжая свой бесплодный спор. Из-за обилия терминов для окружающих он звучал как разговор на языке на'ви из "Аватара". Раздосадованный Юнги отбыл в ванную, чтобы выполоскать голубоватое пятно из бежевой ткани. Чимин пошёл за ним. Закрывшаяся за ними дверь приглушила бумкающую басами музыку из гостиной, и они впервые за вечер смогли говорить без того, чтобы орать друг другу в самое ухо. — Говорил же: нехуй мне тут делать, — недовольно ворчал Мин, подставляя подол расстёгнутой рубашки под струю из крана, — У меня уже лёгкие слиплись от этого сраного грохота. — Да ладно тебе, — пьяно улыбался изрядно накативший Чимин, обвивая руками его талию — Хоть немного развеялся. А то работа — дом, работа — дом... Неужели не скучно? — Не знаю, — фыркнул Юнги, — Всегда так жил и чё-т не умер. — Ага, рассказывай, — Пак сморщил нос и боднул лбом плечо хёна, — А кто за мной хвостом таскался чуть ли не каждый день? Или скажешь, что это тоже была часть твоей работы? Мин хмыкнул. — До гроба будешь мне это припоминать? — Обязательно. И высеку это на твоём надгробии. "Здесь лежит мужчина, покоривший меня фразой: "Хорошо дерёшься. Для педика". Пак устроил свою голову подбородком на плече Юнги, заглядывая ему в лицо и надеясь увидеть там его обычную смущённую трудноуловимую улыбку. Но тот, кажется, только сильнее помрачнел. — Да уж... — задумчиво протянул он, выжимая уголок рубашки в раковину, — Как вспомню себя тогда... Так и башкой об стену удариться хочется. Широкая улыбка сползла тогда с лица Чимина. От слов хёна отдавало горечью и бессильной злобой на то, что уже нельзя изменить. — Ты что... Жалеешь, что связался со мной? От этих слов Мин даже обернулся. Его брови сошлись на переносице, а мокрая от воды рука накрыла лежащую на животе руку донсэна. — Слышь, хуйню не неси, — сердито проговорил он, — Из какой жопы ты вообще смог выдернуть этот вывод? — Ну как же, — Чимин снял с крючка рядом полотенце, чтобы промокнуть им расползшееся по ткани мокрое пятно, — Если хочется "удариться башкой"... — Ну я ж вёл себя, как конченный мудель, — Юнги опустил глаза, глядя, как Чимин трёт полотенцем рубашку, — Ума не хватало, как нормально подкатить. Такую дичь там нёс... И как вспомню, как у тебя лицо перекашивало от одного моего вида... — Ну хватит уже. Чимин бросил полотенце на тумбочку рядом и коснулся пальцами живота Юнги. Они нырнули под намоченный край рубашки и проскользили по коже на боку. — Какую бы хуйню ты ни творил тогда, — сказал Пак, выдыхая хёну в лицо, — Оно того стоило. Ведь иначе не было бы... Всего этого. Последние слова он проговорил, приникнув лбом ко лбу Мина. Тот прикрыл глаза и чуть подался лицом вперёд, берясь за талию Чимина. Ласкаясь и жарко вздыхая, Юнги притёрся щекой к его щеке. А Чимину только дай волю — обхватив торс хёна обеими руками, он прижимается к нему всем телом. Ещё и поддал хорошенько... Как на грех. — Чимин-а... — прошептал Юнги ему на ухо, — Стой... Не здесь... — Почему? — Могут увидеть... — Я не хочу терпеть до дома, чтобы поцеловать тебя. Чимин, сминая Юнги своим напором, вжал его задницей в раковину, не переставая елозить щекой по его щеке и мажа по ней раскрытыми губами. — Да стой же ты... У тебя рубашка мокнет. — Ох, хён, если бы только знал, как же мне восхитительно похуй на эту рубашку... Пак сломил сопротивление Юнги, наконец-то найдя губами его губы. Руки хёна ещё поупирались в его плечи, отталкивая в жалкой попытке мыслить трезво, ведь они не дома, за дверью куча людей, а Мин больше всего на свете боится огласки своей личной жизни... Но пьяный Чимин становился просто пугающе напористым в проявлении своих самых нежных чувств к любимому хёну. И Юнги позволил ему. Открыл рот и впустил в себя наглый язык с привкусом "маргариты" с её солёным краем бокала. Его независимый котяра подставил уязвимое брюшко и убрал когти. Чимин умел устроить всё вот так — когда мир сужался в крошечную песчинку, где было место только двоим. Юнги долго не мог привыкнуть к тому, как теряет самообладание под его руками. Злился на себя за эту слабость и раз за разом тянулся за лаской, теплом и нежностью. Он умел это ценить, потому что большую часть жизни был лишён настолько простых радостей. Порой, просыпаясь раньше Чимина, он лежал и смотрел в его безмятежное лицо и не мог поверить сам себе. Что при всех своих невзгодах он не спился, не подсел на запрещёнку, что его до сих пор не забили ногами в каком-нибудь тёмном углу... У него есть работа — пусть не престижная и не прибыльная, но за неё платят вполне нормальные деньги. У него есть крыша над головой, и это даже не подвал с плесенью и постоянно орущей под окнами алкашнёй. У него есть даже то, о чём он не смел мечтать и в самых смелых фантазиях — любимый и любящий человек. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но это и была правда. И для Чимина близость с ним — не великодушный жест из жалости к убогим и не затянувшийся несмешной прикол. И если бы Юнги обнаружил, что живёт в Матрице и на самом деле плавает в питательном растворе с трубками в затылке, а все эти образы — лишь иллюзия, созданная машинами, он бы сам воткнул эти трубки обратно. То, как он чувствует себя в объятиях Чимина, стоит всего на свете. И его души, и его жизни. Вместе они потеряли ощущение времени. Чимин собирался просто поцеловать хёна, чтобы выплеснуть внезапно накатившую нежность и вернуться обратно в гостиную, но оказалось, что её накатило слишком много. Она лилась и лилась, а Пак всё целовал и целовал тонкие, немного шершавые, но такие желанные губы с навсегда въевшимся привкусом табака. Его откровенно вело от того, как жёсткие от мозолей пальцы Юнги ложились на его шею, а сам Юнги ломко вздыхал ему в рот. Вот этот самый Юнги, который несколькими минутами ранее играючи скрутил здорового парня и уложил его лицом в стол... Его вредный, независимый, гордый... Ласковый котяра. За жаркими поцелуями никто из них не заметил, в какой момент дверь в ванную распахнулась. Лишь когда сбоку раздалось пакостное "хехехе", парни вздрогнули и обернулись. Юнги со сдавленным "блядь" тут же сконфуженно отвернулся, закрывая рот рукой и мгновенно заливаясь краской, а Чимин цокнул языком и возвёл глаза в потолок. На их счастье, это оказался всего лишь Чонгук, а не кто-то из посторонних. Он стоял и ехидно щурился, улыбаясь по всю зубную поликлинику. На его скулах расцветали яркие пятна. — Ой, извини-и-ите... — без капли сожаления в голосе протянул Чон, — На самом интересном месте, да? — Хоть бы постучался, скотина, — с досадой высказал ему Чимин. Его будто выдернули из горячего источника и бросили в сугроб, чтобы охладить разгоревшийся пыл. — Хён, ну ты берега-то не теряй, — пьяно ухмыляясь, парировал Чонгук, — Ещё б я в своём доме стучался. Ну вы, это... — он язвительно прошёлся кончиком языка по краешкам верхних зубов, рассеянно кивая головой куда-то в сторону, — На втором этаже моя спальня. От лестницы направо и до конца коридора... Изнутри запирается, если что... — Чонгук-а, хорош уже, — оборвал его Чимин, глядя, как краснеет вконец обескураженный Юнги, — Никаких спален. — Ну просто тут же неудобно, стоя... — Чонгук... — Только кровать не расстилайте, я потом покрывало постираю... — ЧОНГУК! Выкрик подействовал на донсэна как оплеуха. Чон осёкся и замолчал. Его бесстыжая лыба потихоньку потухла по мере осознания неуместности текущего прикола. — Ладно, не хотите — как хотите, — пожал он плечами, — Я чего зашёл-то... Торт будете? Он просто охренительный, трёхэтажный, с мастикой... Только привезли. Пойдёмте, пока Тэхён-и его на ковёр не перевернул. С ковра будет не так вкусно. Юнги весь оставшийся вечер сидел как на иголках. Ему было до ужаса неловко смотреть в сторону Чонгука, пусть тот и знал его маленький секрет с самого начала. Секрет этот слишком на него давил, настолько, что на людях он Чимина даже за руку не решался брать, а тут их застукали самозабвенно сосущимися в ванной, как дурацких малолеток. Пак сжалился над ним, и они уехали домой раньше всех остальных, немногим позднее полуночи. То, каким контрастным порой был его возлюбленный, будоражило чувства Чимина. Юнги мог невозмутимо поднять выкинутую из окна проезжающей машины пустую бутылку и закинуть её обратно свинтусу-водиле прямо в хлеборезку, а мог и зардеться от чмока в щёку, которым награждал его Чимин за помытую дома посуду. Мог перетряхнуть уличного граффитиста, которому вздумалось украсить своими каракулями фасад поликлиники, а мог и сладко постонать от массажа шеи после трудного рабочего дня, уткнувшись лбом в бедро Чимина. Мог доходчиво рявкнуть на бесящихся в кинотеатре подростков, мешающих смотреть фильм, а мог и провести ночь в неудобной позе с затёкшим плечом и онемевшей рукой, когда Чимин заснул на нём за просмотром сериала. Но если всё это время Саван только проклёвывался временами, по ситуации, в этот раз он оттянулся по полной программе. Вспыхнул ярко и мощно, а разбираться с последствиями оставил Мин Юнги. Чимин разгрызает заусенец до крови, не замечая этого, а неизвестность изводит его на корню. Ожидание плохих новостей хуже самих новостей. Если уж директор решил избавиться от вспыльчивого сотрудника, то к чему эти проволочки? Пак раздражённо постукивает каблуком туфли об автомобильный коврик. Спать они там, что ли, легли? Что вообще происходит? Неотрывно таращась на окна ресторана, Чимин улавливает боковым зрением движение справа, переводит взгляд и поднимает брови. Он-то полагал, что Юнги с директором препираются в его кабинете, а они идут прогулочным неторопливым шагом откуда-то со стороны продуктового магазина. Господин Чан показывает Мину куда-то рукой и что-то увлечённо рассказывает, а тот внимает и кивает изредка. Пак с изумлением отмечает, что директор улыбается — мягко и по-свойски, будто встретил старого знакомого и перетирает с ним за жизнь. Лицо Юнги остаётся непроницаемым, хотя во всей фигуре чувствуется некоторое напряжение. Вместе они останавливаются у парадных дверей ресторана. Директор говорит ещё что-то — издалека не разобрать. Мин кивает ему и потирает рукав на локте. Потом господин Чан замечает машину с сидящим в ней официантом Паком и указывает Юнги на неё подбородком, на что тот оборачивается. На прощание директор хлопает Мина по плечу и дёргает на себя дверь ресторана. Юнги, запахнув поплотнее ветровку, суёт руки в карманы и быстрым шагом направляется к машине. — Ну что? — нетерпеливо спрашивает Чимин, пока Юнги пристёгивается ремнём на пассажирском сидении, — Что он решил? Мин смотрит прямо перед собой и кусает нижнюю губу. Лицо у него не то чтобы растерянное — скорее, озадаченное. — Ну... — он чешет в затылке, — Кажется, пронесло. — Не уволил? — Неа. Чимин с громким "фух" откидывается на кресле и улыбается. Он, наверное, рад этой новости даже больше, чем сам Юнги. — Вот видишь, — говорит он, заводя двигатель, — А ты уже духом упал. Паникёр. — Ой бля, а сам-то, — морщится Мин, — Зуб даю, что ты и сам думал, что меня выпрут за такие фортели. — Я всегда надеюсь на лучшее, — смеётся Пак. Теперь-то, когда опасность миновала, можно и покочевряжиться. С души будто свалился огромный кусок скалы. — Надейся на лучшее, готовься к худшему. — Не без этого. Машина рассекает тупым носом воздух, следуя по привычному маршруту, изученному вдоль и поперёк. Мимо проносятся ночные огни. Уже так поздно, а они ещё и задержались стараниями директора. Хорошо, что завтра — благословенный выходной. — Так, а... — Чимин выкручивает руль, поворачивая направо, — Что он тебе там говорил? Куда вы ходили? К его другу из магазина? — Не, — Мин трёт глаза пальцами, — Сначала рассказывал о своей молодости... Ну, там, как он начинал, то, сё... Потом про то, сколько раз ему ломали нос, когда он гнался за такими, как тот хуй, с которым сцепился я... Шрамы показывал. Ебать, будто не ресторанным бизнесом занимался, а коллектором долги выбивал. Чимин слушает с интересом, не перебивая. Ему вспоминается, с каким скепсисом господин Чан смотрел на Юнги, когда Пак его только привёл, и становится так странно его отношение сейчас. Увидел в бывшем гопнике родственную душу? — Извинялся ещё, что не пустил в официанты, — продолжает Мин, — Говорил, что если бы я родился раньше, то охуенно пришёлся бы к месту, а сейчас, мол, все вокруг дохуя нежные стали. Всем улыбайся, кланяйся и в жопу целуй, а то уйдут к конкурентам и отзывы в инете накатают, что не было почтения в глазах, когда им тарелку подавали. Они встают на светофоре на перекрёстке. В свете фар пробегают редкие прохожие, а верхом на светофоре расселись сразу два голубя, подсвеченные снизу демоническим красным светом. — Спрашивал, где я так наблатыкался кулаками махать. Я не стал особо его в свои пиздецы посвящать, ляпнул что, мол, отрочество беспокойное было. Думаю, если бы он узнал, что я с пятнадцати по углам мыкался и с бомжами за место под мостом пиздился, он бы выкинул меня от греха подальше. Проехав перекрёсток, Чимин поворачивает в свой район. Здесь уже потемнее, меньше неоновых вывесок и мигающих реклам, и фонари вдоль дорог расставлены реже. — Теперь понятно, — тянет он. — Чего? — Он когда меня к себе вызывал, я всё понять не мог, чего это он так себя ведёт. Я-то думал, сейчас начнёт нотации читать и мозги делать, а он только что не улыбался за малым. А он-то, оказывается, в тебе себя в молодости увидел. Юнги хмыкает. — А я решил, что он, скорее, тоскует по тем временам. Стариканам вроде него всегда кажется, что раньше трава была зеленее и девки красивее. Просто они сами были моложе. И им тогда казалось, что всё впереди. — А чего он тебя потащил до магаза? В кабинете не мог всё это рассказать? — Хех... Он, — Мин задумчиво потирает пальцами острые костяшки, — Он показывал мне, где есть слепые зоны. Ну, те, где ни одна камера не достаёт. Брови Пака взлетают под чёлку. Он выдыхает воздух с громким "ха". — Это что же получается? — размышляет он вслух, — Директор что... Дал тебе добро на опиздюливание неплательщиков? — Не то чтобы... — Юнги качает головой и забирает упавшие на лоб волосы от лица назад, — Он мне затирал, что нужно как бы по максимум избегать таких ситуаций. То есть, зови админа, зови полицию, то да сё... Но если уж прям ну совсем пиздецовая херня, если какой-нибудь хрен там драться полезет, типа, всякое бывает, не всегда дождёшься помощи от закона... То на крайний случай вот, мол, места. Там можно хоть глаз на жопу натянуть, и пусть потом докажет, что это не он сам шёл и упал лбом на какой-нибудь пенёк, пусть и десять раз подряд. Чимин качает головой с некоторым восхищением. Директор впрямь повёл себя скорее не как строгий начальник, а как душевный батя, учащий уму-разуму собственных пострелов. — Охренеть... — Угум. Отняв руку от руля, Чимин треплет хёна по плечу. — Слушай, а... Он притормаживает, пропуская на переходе мужчину с маленькой собачкой на длинном светящемся поводке. — А что ты сказал тому мудаку? Который выёбывался на Ёнми? — Сказал? — Юнги непонимающе оборачивается на него, — Чтоб деньги собирал, ты ж слышал. — Да нет же, — фыркает Чимин, — Когда ты его догнал, ты ему что-то сказал, и он что-то как-то присмирел. Юнги хмыкает. — Он и тебе видео показывал? — Ага. — Тц. Мин качает головой. — Сначала про то, чтобы он вернулся и расплатился по-нормальному. Сказал, что голубям так будет хлеб бросать, а не в приличном заведении. Он послал меня нахуй. Ну я ему и сунул по корпусу и говорю, мол, если не пойдёт по-хорошему, я ему лично сдачу отсчитаю по сто вон и весь этот столбик в глотку запихаю так, что потом месяц будет монетами срать, как ебучий банкомат. Чимина омывает горячей волной. Он искоса бросает взгляд на хёна. Тот этого не замечает, потому что ковыряет заусенцы на пальцах, низко опустив голову. Каждый раз, когда Саван прорывался наружу, Юнги потом сгорал от неимоверного стыда. Саван был его маской, которая уберегала его от окружающего мира, наполненного врагами и трудностями. Но с тех пор, как он покинул свой подвал, Мин попал в совершенно иной мир. Он получил заботу и любовь, которых у него не было, и Саван в эту благостную картину не вписывался. Он никогда не покинет Юнги, ведь это его неотъемлемая часть. Его броня. Но порой его появление не приносило ничего, кроме проблем, причём не только самому Мину, но и поручившемуся за него студенту с психфака, который раз за разом вытаскивал его из пучины тоски и стыда, заставляя вновь поверить, что он любим и нужен. Но Юнги не подозревал, какой огонь в душе Чимина разжигают эти его всплески. Чимин любил, когда ему подчиняются, и его безумно распаляло осознание того, что ему подчиняется не ведомая дрожащая тряпка, а кто-то сильный и способный постоять и за себя, и за окружающих. Его ласковый и нежный зверь. Говорят, что так не бывает, что человек со всеми один, а с тобой совершенно другой. И Чимин думал так. Но теперь у него есть Юнги, готовый в любой момент сорваться и броситься в атаку, чтобы потом вернуться к нему, с победой или поражением, и положить голову на колени. Чимин рад, что Саван не ушёл из его жизни совсем. Рад тому, что никогда не уйдёт. Ведь это Саван разжёг в нём ту страсть, которая продолжает гореть до сих пор. Которая заставляет хотеть Юнги с неутихающей силой, как в тот их раз в машине у ручья. Из темноты показываются знакомые высотки. Чимин пропускает пару машин и заворачивает во двор. До гаража ехать нет настроения, и он решает оставить её на парковке у дома. — Ёнми тебе сегодня так улыбалась, — замечает Пак, проворачивая руль одной рукой и высматривая местечко получше, — Ты её рыцарь теперь. Юнги цокает языком. — Опять ты начинаешь. — Ну а что? — Хуицарь, блядь. Тоже мне, подвиг — какого-то додика отбуцкать. Он на очко присел после первого же удара. Вот если бы он мне морду начистил — тогда уж понятно... — Ну я бы не бросился вслед за ним, чтобы вернуть. — Ну и правильно бы сделал. Ты ж у нас господин психолух. Тебе не положено. Чимин встаёт на парковку и тянет ручник. Прямо над ними нависает раскидистый клён, накрывая ветками покатую крышу. Пак отстёгивает ремень безопасности и оборачивается на Юнги. — Так в тебе говорил только праведный гнев? — он лукаво поднимает бровь, оглядывая хёна с головы до ног. — Ну ты ж не видел, с каким еблом он эти деньги швырнул, — простодушно пожимает плечами Мин, отстёгивая свой ремень, — До сих пор бесит, как эту харю вспомню. Блядь, вот матери бы своей так кинул... Думаю, она б ему швабру в жопу вставила по самые гланды. Он ловит на себе взгляд Пака и осекается. Он-то не психолог, но уже слишком хорошо знает своего любовника. И этот его взгляд, который красноречивее любых слов. — Чего? Чимин тянет угол рта в полуулыбке. — Значит, тебя не потянуло на миленьких студенточек, которых так приятно защищать? Юнги фыркает. — С дуба рухнул? — недоумевает он, — Ты чё, типа, это... Ревновать надумал, что ли? — А если и так? — Блядь, даже как шутка не смешно. — Почему это? — Ты сейчас серьёзно или прикалываешься? — Ну а почему нет? Всё когда-нибудь бывает впервые. — Бля, Чимин-а, завязывай. Выглядит пиздец как жутко. Голос Юнги звучит так, будто ему действительно неуютно. Чимин вздыхает. — Да что ж такое. Даже побаловаться нельзя. — Да ну тебя с твоим баловством. Это мне всё время приходится очковать, что тебя какая-нибудь фифа уведёт. — Серьёзно? — Абсолютно. Ты ж у нас этот... Который и нашим, и вашим. А я-то что... Я ж педик. Стопроцентный. В принципе, ничего удивительного. Мин вообще долгое время не мог поверить, что Чимин встречается с ним по своей воле, а не разыгрывает хреновый спектакль с неясным исходом. Пак потому и старался на его глазах особо ни с кем не заигрывать, даже в шутку, хотя это было частью его нынешней профессии и приносило неплохие чаевые, особенно когда в ресторан заносило впечатлительных иностранок. И хотя милая белозубая улыбка и пара красивых слов — это всё, чего удостаивались посетительницы, оставлявшие вместе с чаевыми всякие записочки с номерами телефонов, которые тотчас же летели в мусорку, но душевное равновесие и так нестабильного Юнги для Чимина было ценнее. Пак протягивает руку и цепляется за воротник ветровки, увлекая хёна за собой. — Иди сюда, педик ты мой. То, как он хватает губы Юнги своими, для последнего неожиданностью не становится. Он успел уже почувствовать витающие в салоне флюиды. Мин охотно раскрывает рот навстречу и смежает вмиг отяжелевшие веки. Чимин проскальзывает ладонью ему за затылок, находит пальцами стянутый пучок и распускает его, стаскивая резинку, чтобы разлохматить изрядно отросшие волосы и запустить в них пальцы. Отрастить волосы Мина вынудил сам Чимин. Вернее, как вынудил — как только Юнги вслух задумывался над тем, чтобы подстричься, или брал в руки ножницы и шёл в ванную, донсэн буквально повисал на его плечах, умоляя этого не делать. Ему безумно нравились волосы хёна. Ухоженные и промытые нормальным шампунем, а не хозяйственным мылом, они зародили в Чимине новый для него фетиш. Он мог часами перебирать их, пропускать сквозь пальцы, гладить и расчёсывать, пока хён на его коленях дремал, читал книжку или шарился в телефоне. Для Чимина это стало своеобразной медитацией. И сколько бы Юнги ни ворчал, что "стал выглядеть совсем как баба" и "они лезут в рот во время еды", сколько бы ни возмущался тому, что "пацаны на районе не поймут" и "совсем страх потеряют", полные восхищения глаза Чимина с лихвой перевешивали все прочие аргументы, и Мин со вздохом откладывал ножницы. Со временем волосы выросли настолько, что Юнги стал собирать их на затылке. Впервые он сделал так на смене обычной канцелярской резинкой, потому что локоны, завивавшиеся от жары и влажности на кухне, липли ко лбу и щекам. Чимин, увидев его таким, оторопел и залип. Всю оставшуюся смену он витал в облаках, а когда они всё-таки добрались до дома, у них случился бурный секс прямо в прихожей у вешалки с куртками. На стене остались царапины от ногтей Юнги, а сам он порадовался, что на работе ходит в водолазке — на загривке расцвёл большущий багровый засос. Чимин не врал, когда говорил, что всегда его хочет. Но в некоторые моменты ему натурально срывало башню. Длинные волосы невероятно шли Мину. Сам он на них фыркал, не понимая, что Чимин в них находит, но в глазах Пака Юнги стал ещё сексуальнее. Крупные чёрные локоны придавали его бледному лицу такой благородной аристократичности, что ему не хватало только длинного пальто и жабо с медальоном на горле — готовый был бы наследный принц из начала двадцатого века, живущий далеко за городом в старинном поместье в окружении садов и скульптур. Правда, морок этот развеивался, стоило Юнги открыть рот, но его соблазнительности дворовой лексикон нисколько не умалял. Как и то, насколько сам Мин этого не осознавал. Чимин с наслаждением переминает податливые губы. Он целует хёна неторопливо, тягуче-сладко, смакуя его вкус, не похожий ни на что. С тех пор, как он засосал его впервые, уже после того, как дважды подряд трахнул в этой же самой машине, Юнги изрядно поднаторел в поцелуях. Он по-прежнему отдавал донсэну ведущую роль, но теперь вливался в процесс, принимал и отвечал живо и заинтересованно. Они сходились, как подходящие друг другу кусочки паззла — ладно и привычно. Как будто Юнги никогда не пробивался к нему с боем, через драки, взаимные оскорбления, сломанные кости и пролитую кровь. — Хён... — мычит ему в губы распалённый Чимин. — М? — Я хочу тебя. Прямо сейчас.

***

Чимин упирается в кровать позади себя и шире расставляет ноги. Крепче перехватив узел на затылке Юнги, он чуть подталкивает его голову к себе, и с губ срывается несдержанный стон. — Хён... Хён... Пальцы на ногах заворачиваются вовнутрь, приподнимая ступни на носочки, а икроножные мышцы поджимаются и округляются от напряжения. Хочется запрокинуть голову в потолок, но тогда бы он пропустил шикарное зрелище, творящееся между его ног. Юнги активно насаживается ртом на член, глотая его до самого горла без помощи рук — ими он держится за раздвинутые бёдра донсэна. Чимин держит его за волосы, ненавязчиво подталкивая, хотя ему это без надобности — уж что-что, а это Юнги умеет как никто. Но стискивать в кулаке этот узел — это отдельный вид удовольствия. Ещё одна причина, по которой Чимин отговаривал хёна стричься. Мин берёт передышку, посасывая головку. Пак гладит его по щеке и убирает от лица выпавшую тонкую прядку. Юнги чуть мычит, лаская нижней губой уздечку, и подпускает больше слюны. Языком он зализывает сочащуюся предсеменем уретру, придерживая ствол рукой. — Ох, Юнги-я... В момент, когда Мин поднимает на него глаза, Чимина так переполняет чувствами, что он хочет натурально сожрать любимого хёна. Чёрт, он ведь и не подозревает, как сводит его с ума, когда смотрит на него вот так — снизу вверх, со своими раскрасневшимися скулами и растравленными губами, блестящими от слюны и естественной смазки. Предаваться разврату в машине они не стали. Прошли те времена, когда их встречи были для "просто поебаться и разойтись". У них теперь была прекрасная спальня, которую Чимин в шутку называл "супружеской". Со времён прощания Юнги со своим подвалом она была осквернена не раз и не два всеми возможными способами. Полотенце на бёдрах Мина сползло и держалось на одном только честном слове. Капли воды на спине, не успевшие просохнуть, сбегают между лопаток к пояснице. Колени Юнги разъезжаются по полу, а сам он шумно загребает воздух носом, прежде чем снова насадиться ртом на член. Минет в его исполнении всегда восхитителен. Но когда перед мысленным взором Чимина проносятся сцены того, как Юнги толкает того хама на пол, как звучит сталью его голос, приказывающий собирать деньги, как заостряются в ожесточении черты его лица... Не выдержав, Чимин запрокидывает голову. Его бёдра вмиг покрываются мурашками, а по позвоночнику вниз словно прокатывается зубчатое колёсико. Сжав волосы хёна, он оттаскивает его от себя. — Юнги-я... Стой-стой-стой... Мин выпускает член изо рта и облизывает солоноватые губы. — Чего? — утирая подбородок, спрашивает он, — Что не так? — Всё так, — Чимин перехватывает ствол и чуть сжимает его под головкой, — Давай на кровать. За время жизни под одной крышей Юнги успел попробовать разное. На эксперименты он шёл неохотно, а Чимин не давил, просто предлагал попробовать, и если хёну не нравилось, то больше они такого не повторяли. Про "шестьдесят девять" Мин сказал, что это полная хрень — в теории хорошо, но сосать, когда сосут тебе, трудно, потому что если сосут хорошо, то трудно сосредоточиться. "Наездник", что прямой, что обратный — норм, но ноги быстро устают, развлечение на один заход. Больше ему нравилось, когда Чимин надевал его на член и трахал сам, как тогда, у реки. Поза "ложечек" — охуенная тема для ленивого субботнего утра. От римминга Юнги вообще натурально охуел. Не будь он настолько возбуждён в тот раз, точно лягнул бы Чимина в самое дорогое. Это было приятно, но Мин взял с донсэна честное слово, что больше он так делать не будет. Для него когда-то поцелуй после минета стал культурным шоком, что уж тут говорить про язык в заднице? Больше всего Юнги полюбил миссионерскую — простую, понятную и самую сладкую для него. В ней можно было позволить себе всё — неторопливо и чувственно целоваться, вздыхать друг другу в рот, тереться щеками, стискивать ногами талию Чимина и скрещивать на ней лодыжки или напротив — раскинуть их как можно дальше в стороны и прогнуться в пояснице, запрокидывая голову и подставляясь под ласки мягких губ и трепетных пальцев. Теми, кому не приходилось искать секс скрыто и воровато, всё время опасаясь подвоха, миссионерка явно недооценена. А Юнги искренне наслаждался, чувствуя размеренно толкающийся в него член и истекая смазкой себе на живот. "По-собачьи" они трахались всё реже и реже, в основном, когда не хватало одного раза за ночь. Мин принимает его в себя без единого писка, хоть и не успел подготовиться, пока торопливо споласкивался в душе. Он уже привык, и со смазкой быстро входил в проторенную колею. Он обвивает руками плечи улёгшегося на него Чимина и прижимает колени к его бокам. Пак проскальзывает руками под подушку за головой Юнги и крепко прислоняется раскрытыми губами к его щеке, чуть вынимая и вставляя обратно до упора. Как-то раз субботним вечером, пока они валялись на диване в гостиной и смотрели "Игру престолов" по телеку, Чимин решился задать хёну давно терзавший его вопрос. В момент, когда Дейенерис толкнула и поменялась местами со служанкой Дореей, он чуть сжал лежащую на нём ногу Юнги за лодыжку и проговорил: — А ты когда-нибудь был сверху? Раньше Пак остерегался этого вопроса. Когда он начинал зудеть, на задворках памяти тут же вспыхивала брошенная когда-то безумно давно фраза Савана: "Да, мне нравится, когда меня ебут, а не когда я! Что теперь, сразу мне надо черепушку вскрывать и смотреть, что там не так?" Вопреки опасениям, Юнги трагедию из этого вопроса делать не стал. Он поудобнее устроил голову на подушке и ответил: — Был. Два раза. Где, когда, с кем — Чимин не стал уточнять, хотя в груди невольно заскреблась глупая ревность. Вместо этого он спросил: — И... Как? Неужели настолько плохо? Юнги пожал плечами. — Да ну... Нет. Нормально. — Но повторять не желаешь? Мин хмыкнул. — Это... Как бы тебе объяснить. Он запустил пальцы в волосы и вздохнул. — Не получалось закончить? — осторожно подтолкнул Чимин. — Не, с этим всё тоже норм, я кончал, — помотал головой Юнги, — Просто это было не так ярко, что ли. Ну, для меня, по крайней мере. Не знаю, что у меня там поломано, но... Просто это было как, ну... Как горящая спичка. Вспыхивает и быстро прогорает. Понимаешь? — Продолжай. — Ну а когда я снизу — это как ебучий фейерверк. Взрыв, огонь, искры, ноги дрожат, слюни текут и полный пиздец. Ну... Как-то так. Когда я был сверху — кончил, вытер и пошёл курить. Как будто и не осело ничего. Ну и... Бросил я это дело. Чимин с задумчивой улыбкой погладил его по ноге. Интересно, как бывает устроена биохимия конкретного отдельно взятого мозга. — Может, просто человек был не тот? Чувств к нему не было сильных? Юнги не стал спорить. — Всё может быть. Но снизу мне вообще не нужно было никаких чувств. Я часто даже знаком не был с теми, кто мне вставлял. Уж извини за подробности. Хотя... Тебе ли не знать. — Да ладно, чего уж там. Что было, то прошло. — Ну окей. Чимин переваривал услышанное остаток серии. А когда зазвучала заставка следующей, решил развить начатую мысль: — А со мной ты никогда не хотел поменяться местами? Юнги даже голову в его сторону повернул. — Чего? В смысле? Он-то, в отличие от Чимина, разговор закончил и погрузился в происходящее на экране. А Чимин вообще пропустил сюжет мимо ушей, варясь в своих мыслях. — Я про постель. — Типа, трахнуть тебя? — Ну да. Юнги честно задумался, глядя, как донсэн гладит его лодыжку. — Не приходило в голову. Ну... Нет, не было желания. — Почему? — Ты не подумай там чего, что ты там какой-то не такой... Я ж говорил, что не знаю, что у меня там не так в башке... Я уже привык снизу. И ты хорошо трахаешь. Зачем что-то менять? — А если просто в качестве эксперимента? — Оно тебе не надо. — Чего так? — Это тебе не конфетку облизать. Тебя ж никогда не ебали? — Неа. — Ну вот. — Ну ты же говоришь, что это у тебя "фейерверки" вызывает? — Ну это у меня. Я ж ёбнутый. — Хорош кокетничать. — Нет, правда, Чимин-а. Я уже растраханный. После первого раза жопа будет болеть так, будто она напополам треснула. Тебе это не понравится. — Какой же ты вредный. — Называй как хочешь, но послушай хёна, салага. Я понимаю, что ты дохуя экспериментатор, и это охуенно, но... Овчинка выделки не стоит. Правда. Дальше Чимин с ним не препирался. Всё, что он хотел услышать, он услышал. Переубедили ли его слова хёна? Пф. Конечно же нет. Юнги откидывает голову, вжимаясь затылком в подушку, и прикрывает глаза, хрипло постанывая. Чимин вылизывает его шею, путая пальцы в волосах, и прислушивается к себе. Он не гонит лошадей, двигается размеренно, в едином темпе. Мин под ним расслаблен, наслаждается процессом и ни о чём не подозревает. Не подозревает, что его "дохуя экспериментатор" уже подобрался всем телом, как борзая на охоте, решившись на новый эксперимент. В дýше у Чимина было совсем немного времени. Всего два пальца и меньше минуты, пока его потряхивало от возбуждения и бьющего в голову адреналина. Он вынашивал эту идею с того их разговора на диване, но не решался на дерзкий бросок. Уговаривать Юнги было бесполезно — он ещё тогда дал понять, что не в восторге от перспективы смены ролей. Но если бы Чимин всё время слушал его, они и вместе-то жить не начали бы. Так и мариновался бы Мин в своём подвале, давясь дешёвым алкоголем и всё глубже увязая в тоскливом болоте. На самом пороге, когда оргазм уже готов был обрушиться девятым валом, Чимин резко выходит из тела хёна. Тот не сразу осознаёт, что происходит, и Пак успевает раскатать по его твёрдому члену резинку. — Чего... Чимин хватает Юнги за горло и впивается во влажные губы глубоким поцелуем. Мин поначалу даже отвечает, но когда чувствует, как донсэн размазывает по презервативу смазку, дёргается и разрывает поцелуй. — Стой... Не надо, Чимин-а... Но Паку ничего не стоит побороть разомлевшего и огорошенного хёна, и так распластанного под ним. Он упирается руками в его плечи и седлает бёдра. Чимин пытается снова его поцеловать, но Юнги уворачивается. — Да стой же, дурак! Ты не готов! — тщетно силится он втолковать разгорячённому Паку, — Болеть потом будешь, идиота кусок! — Кто бы говорил, — фыркает Чимин, — Ты до меня вообще не знал, что такое растяжка. Юнги хочет сказать ещё что-то, но давится своим языком, когда чувствует, как донсэн, придерживая его член рукой, садится на него одним слитным толчком. Никто из них не может сдержать стонов. Чимина прошивает электрическим зарядом, сокращающим почти все мышцы разом, и он сжимает плечи хёна пальцами. Юнги в свою очередь впивается ногтями в его бёдра. От резкого глубокого вдоха его ключицы пропарывают кожу, а застарелый ожог на груди идёт мурашками. — Блядь... — едва владея губами, выстанывает он. До чего же забытое ощущение. От него в паху становится невыносимо горячо, а член начинает упруго пульсировать кровью, когда Чимин ведёт бёдрами, чуть приподнимаясь и садясь обратно. Юнги проходится ладонями вверх по бокам и сжимает руки на талии. Если этому беспокойному засранцу что-то взбрело в голову, то сопротивляться бесполезно. Легче поезд перебодать. Но Мину-то показалось, что он смог отговорить донсэна. Свой первый раз он, к сожалению, помнит прекрасно. Тогда он дня два не мог нормально сидеть, ковылял, переваливаясь с ноги на ногу, и проклял всё на свете, что вообще ввязался в подобный блудняк. Но трещины зажили, и Юнги снова раздвинул ноги, когда гормоны ударили в голову. А потом привык, считая боль неотъемлемой частью секса. И считал так до тех пор, пока Чимин не отвёз его к ручью и не открыл целый новый мир. Паку в этом плане, конечно, далеко до того кошмара, который прошёл его хён. Он-то и более учёный, и более опытный, чем был Юнги тогда. Умеет пользоваться смазкой и сам руководит своим первым пассивным опытом. Мин гладит его по бокам и жадно рассматривает лицо с порозовевшими скулами и приоткрытыми в возбуждении полными губами, пока Чимин качается на его члене, прислушиваясь к ощущениям. Он сверху, когда делает минет. И он сверху даже тогда, когда сам надет задницей на член. И Юнги благодарен сам себе за тот свой отчаянный рывок у бара, когда он, почти теряя сознание от недостатка воздуха и захлёбываясь собственной кровью, ублажал никак не поддававшегося ему дерзкого студента. Мин дёргает бёдрами вверх, врываясь внутрь Чимина, и тот сладко вскрикивает. Пак запрокидывает голову и звучно выстанывает в потолок, ломая брови в блаженной муке. — Хён! — тянет он с мольбой в голосе, — Ещё... Сделай так ещё раз... Юнги шпорит пятками кровать под собой, вскидывая бёдра. Чимина бросает на него грудью. И чёрт возьми, трахать его ощущается совсем иначе, чем тогда, когда Мин пробовал это так безумно давно. Задыхаясь от стонов, Чимин льнёт к нему, обвивает руками и елозит мокрыми губами по лицу. Юнги обнимает его в ответ, окольцовывая сильную спину, волнующуюся в этих объятиях, и хмурит брови, зажмуривая глаза и изо всех сил сосредоточиваясь на ощущениях внизу, толкаясь в жаркую тесноту и желая разрубить затянувшийся внизу живота тугой узел. Не совсем новых, но основательно забытых. Он не ощущает своей власти над донсэном, но ему она никогда не была нужна. Ему нравится удовлетворять его. Сосать ему, дрочить и раздвигать перед ним ноги. И если этой бестолочи приспичило попробовать удовлетворить себя членом хёна в заднице, быть посему. Чимин не стесняется подвывать и всхлипывать, закатывая глаза от долбящегося в него члена. Это действительно немного больно... А может, и не немного. Но он получает больше моральное наслаждение от того, что наконец-то делает это с любимым хёном. Так он сможет ещё лучше его понять, поставить себя на его место и испытать то, на что не решался ни с кем из своих предыдущих любовников. Крышу сносит со страшной силой, и Чимин, чтобы не расцарапать в кровь плечи Юнги, изо всех сил цепляется за углы подушки под его головой. Лбом он приникает ко лбу хёна и стонет ему в приоткрытый рот. Горячее дыхание Мина опаляет ему щёки. — Юнги-я... — лепечет он, не владея голосом, — Боже... Хён... — Чимин-а... — хрипит в ответ Мин, прижимая его к себе за затылок, — Я... Я сейчас уже... — Давай, хён... Боже, боже, боже... Юнги крупно дрожит всем телом. Дерущий горло злой и отчаянный рык он глушит в шее донсэна, кончая в презерватив глубоко внутри него. От избытка чувств он несдержанно прикусывает кожу. Его рука лезет между их телами и находит член Чимина. Тому, распалённому донельзя, хватает и пары движений кулаком по стволу, чтобы мучительно извергнуться на живот хёна с протяжным стоном, полным облегчения и глубокого удовлетворения. Чимин сотрясается всем телом. Оно на миг деревенеет, а затем расслабляется до состояния желе. Сегодня он снова лишился девственности. И он рад, что пошёл на это именно с Юнги. Он стал первым, кто распалил в нём такое желание. Чимин роняет голову, утыкаясь лбом в подушку и прислоняясь ухом к щеке Мина. Тот тяжело и шумно дышит через приоткрытый рот и сглатывает ставшую вязкой слюну, поглаживая донсэна по спине. Двинув бёдрами, он аккуратно выходит из разомлевшего тела и утирает выступившие на лбу солёные капли. — Ну... — хрипит он и прочищает горло, — С почином тебя. Добился, чего хотел? Пак поворачивает тяжёлую голову и бесстыже улыбается ему во вспотевшую шею. — Ты был неправ, хён. — М? — Оно стоило того. Юнги облизывает губы и запускает пальцы в волосы на затылке Чимина. — Поговорим об этом утром, когда ты сесть не сможешь. Неприятные последствия донсэна ещё не накрыли, сейчас он чувствует себя просто очень раскрытым, но опытный хён знает, о чём говорит. Но это будет только утром. А пока Чимин кладёт ладонь на его щеку и поглаживает её большим пальцем. — Когда заживёт, повторим ещё раз? Мин цокает языком. — Ты того... Не увлекайся. И заживи сначала. Не удивлюсь, если утром ты проклянёшь и себя, и меня, и то, что у тебя вообще есть задница. Пак поднимает голову и заглядывает хёну в лицо. — Тебе что, совсем не понравилось? Саркастический пыл Юнги как ветром сдувает. Он вздыхает и убирает со лба Чимина прилипшие прядки. — Мне-то понравилось, — честно говорит он, — Но ты в этом деле всё равно лучше меня. И даже, блин, не спорь. У меня сейчас мозги в таком киселе плавают, что я не в состоянии препираться. — Хён? — А? — Хуй на. Я люблю тебя. Знает, куда давить, сволочь. Сердце Юнги обливается клубничным сиропом. Он усмехается и стискивает ладонь Чимина в своей руке и прижимает её к груди. — Я тебя тоже люблю, идиота кусок. В груди Юнги что-то так невыносимо жарко распирает, когда он прижимает Чимина к себе. Всё тело будто тонет в тёплом молоке. Видимо, так оно и ощущается — абсолютное счастье. Чимин, наверное, и не подозревает, что держит его в своих руках. Он сам его и создал, так нечаянно повстречавшись на пути ему, беспутному и пропащему грешнику, выкинутому на обочину жизни. Вся история Мин Юнги поделилась на две части — до и после этой судьбоносной встречи. И единственное, на что он надеется, что эта часть больше не будет делиться. В объятиях Чимина он, скитавшийся всю свою безрадостную жизнь, наконец-то обретает то, чего никогда не имел по-настоящему. Ощущение, что он дома.