Привязанность

Курт XV

      – С возвращением, хозяин,-мышь встречает меня у порога, как всегда вежлив и опрятен. – Как ваш день?       – Давно хотел спросить, это так положено, интересоваться, как день прошёл? Или сам решил? – не помню, когда последний раз здоровался с ним.       В моей семье редко здоровались с домашними, «доброе утро» и «я дома» заменяли все ненужные формальности.       – Если желаете, я не буду спрашивать.       – Я желаю узнать ответ на свой вопрос, – стараюсь говорить мягче, это всё-таки не допрос.       Но после разговора с Ясином во мне прямо-таки бурлит желание спрашивать и выпытывать. Сегодня я хочу, нет, я должен разобраться, что происходит с Агни.       – Положено быть вежливым, мне хотелось проявить это так. Это позволено?       – Конечно, – иду мыть руки и переодеваться, мышь тенью следует за мной. – Тогда отвечаю: день прошел неплохо, как оказалось, я терпеть не могу хинди, никогда бы не стал учить этот язык, даже не смотря на то, что у индусов храм крыс и всё такое. А как твой день?       – Все в порядке. Дом убран, ужин приготовлен.       – Как рука?       – Л-лучше, – на этом моменте Агни сник, робко добавив: – Вернее, уже хорошо. Совсем хорошо.       – Пойдем, сменю тебе повязку, – вытираю руки о свежее полотенце, отмечаю, что зеркало начищено до блеска, ни пятнышка, ни засохшей капельки, а ведь утром я брился и брызг оставил прилично.       – Может вначале ужин, а после повязка? Вы ведь устали...       – Думаешь, поем и подобрею? – достаю аптечку. – Не бойся, не откушу твою руку, уж не настолько голоден.       Агни и не думает улыбнуться. Выставляет стул, застилает отрезом ткани, кладет руку. Под влажной повязкой всё более менее. Ещё бы, моя мазь могла бы пулевое ранение заживить. Ну, может только поверхностно, раневой канал бы остался, но зато шрамов никаких. Убираю старую мазь, кусочки отслоившейся кожи, покрываю новой порцией вязкой зеленоватой жижи. Приятно холодит ладонь.       – Открой мне тайну, почему ты дрожишь?       – Простите...       – Это же не ответ, – новый белый бинтик обвивает чуть отёкшую руку, каждый пальчик, разделяя их между собой. – Вижу, что переживаешь, правда не понимаю из-за чего. Из-за руки? Не волнуйся, всё заживёт. Если тебе тяжело убирать...       – Нет-нет, – Агни быстро замотал головой, – всё в порядке, она не мешает. Просто... можно спросить?       – Ага.       – Что будет, когда рука заживёт? – он уже все губы искусал, слева даже ранка образовалась, но этот паршивец продолжает себя жрать.       – В каком смысле? Ну, может шрам останется, не знаю. Выкинь, – круговым движением указываю на грязные бинты и салфетки.       – Да, хозяин. Я немного о другом, – слышу, как он делает глубокий вдох. – Можно перенести наказание?       – Что? – я так и встал в дверях, то ли удивленный, то ли просиявший от правильности своих догадок. – Куда перенести?       Любопытство взяло верх над состраданием. Что и куда он собирался двигать, зачем?       – На сегодня. С рукой всё будет хорошо, обещаю. Пожалуйста, первый и последний раз, – Агни опустился на колени, сложив лапки в мольбе. – Я усвоил урок, правда, глупый раб больше никогда не испортит еду, – он вдруг осёкся, с силой закусив губу.       Снова в третьем лице, дружок, я заметил.       – Хватит колени протирать, пошли на кухню, я всё тебе объясню.       Я слишком голоден, чтобы разводить демагогию прямо здесь. Я же позаботился о его руке, верно? Ничего страшного, потерпит пару минут, в честь заботы о моём желудке и нервной язве, которая вот-вот да и разовьётся с этими индусами и мышами. На столе появилась одна тарелка.       – А себе? Что за забастовка?       – Перед наказанием лучше не есть, – уверил меня мышь и встал у стола, настолько живой и бодрый, что я даже в шутку задумался: может оставить всё как есть?       – Не пойдет, себе насыпал и сел напротив.       – Может лучше не...       – Лучше не беси, Агни. Иначе я причислю тебя к индусам и буду весь вечер ворчать о том, какой ваш язык говно. А ворчливый я даже сам себе не нравлюсь. Ты тоже будешь не в восторге.       Не смотря на всю мою иронию, парню вообще было не до смеха. Неужели твоя вера в то, что наказание действительно будет, настолько крепка?       Насыпал, поставил, сел.       – Чистящее для ковров закончилось, – сообщает он между делом, – может всё же лучше не есть?       – Лучше сейчас послушать меня, – киваю, чтобы приступал к еде. – Запомни, Агни, больше всего я ценю в людях честность. Что бы ни произошло, если ты подойдёшь и честно сознаешься, у тебя есть шанс уменьшить или даже избежать наказания, понимаешь?       – Да, хозяин, – кивает.       – Точно так же с моими вопросами. Отвечай честно, говори, если что-то беспокоит или вот как сегодня. Попросить – не страшно, ничего не случится если ты просто спросишь, – под шумок подъедаю рис. – Меня напрягает, когда твоё поведение меняется, а ещё больше напрягает, когда ты нормально не говоришь, что происходит.       – Я буду говоришь, обещаю, – снова кивает и в пол голоса добавляет: – Вы же перенесёте наказание? Н-на сегодня.       – Да успокойся ты, не будет ничего. Никакого наказания, ни сегодня, ни завтра, ни когда заживёт рука.       Пара секунд ему понадобилась, чтобы осознать, что я только что сказал. Возможно ещё пара, чтобы поверить.       – Спасибо, хозяин, вы так добры! – мышь быстренько сполз на колени и низко поклонился.       – Черт, Агни, встань! Ты же за столом ешь, на кой черт так делать?! – не замечаю, как раздражаюсь и чуть-ли не кричу: – Марш руки мыть!       Вдох, выдох, вдох, выдох. Я спокоен, я скала, я чёртов коралловый риф.       – Простите, хозяин, – мышь возвращается и едва сдерживает улыбку. – Просто я очень очень вам благодарен, вы так великодушны.       – Да, я тот ещё душнила, согласен, – отправляю кусок курицы в рот.       Божественно. Никакой тебе горы специй и вонючего соуса. Сочная, мягкая, практически не соленая, это ли не рай?       – Я не это имел ввиду, я о вашей снисходительности...       – Рад, что ты знаешь кучу умных слов, чтобы описать, какой я не говнюк, – поднимаю руки в успокаивающем жесте, мол хватит захваливать. – В планах не было никакого наказания, Агни. И это не потому, что ты попросил, не потому, что хорошо себя вёл и не из-за руки. Просто я действительно не такой говнюк и не стану наказывать тебя за случайности.       Агни заикнулся было что-то сказать, но остановил себя. Прямо слышу, как скрипят шестерёнки в его черепушке. Давай, давай, малыш, переваривай и спрашивай.       – Случайности? – тупо переспросил он, и на мгновение я даже подумал, что использовал не то слово. Но нет, всё верно.       – Хочешь сказать, что разлил суп специально? Да ещё так красиво, что половину кухни залил и себя ошпарил.       – Не специально.       И он замолк с видом шпиона, только что проглотившего стопку супер секретных писем. Видит бог, я держусь и не кричу, хотя эта игра в молчанку меня раздражает и желание немножечко, совсем чуть-чуть припугнуть мышь, чтобы развязать ему язык, всё больше и больше.       – О, придумал, – более гуманные методы общения очень вовремя посетили мой уставший мозг. – Я обещаю, что не накажу за тот случай, даже упрекать и ворчать не буду, а ты мне объяснишь, что же такого сакрального в этом грёбаном супе, что если его разлить, мир рухнет?       – Раб не должен портить еду, – он с грустью смотрит на свою полупустую тарелку, будто обвиняя рис во всех смертных грехах. –;Это вы и без меня узнаете, я просто расскажу почему. Существует даже притча, её все знают: и невольники, и свободные.       Как-то раз человек со скверной в душе, по имени Юсуф, пришел к своему хозяину и спросил его: «Почему ты не даёшь мне этого чудесного хлеба, что на твоём столе?»       Удивился хозяин: «Да разве ты голоден? Разве не кормлю я тебя дважды в день, разве не наполняю миску твою до краёв?»       «Всё верно говоришь, хозяин, но я хочу хлеба с твоего стола,» – заупрямился Юсуф.       На утро накормил хозяин Юсуфа и дал ломоть хлеба со стола своего.       «Не тот это хлеб, – нахмурился Юсуф. – Прост да не мягок, не стал бы ты, хозяин, есть такой.»       Рука раба бросила хлеб наземь, нога растоптала. Скверна переполнила Юсуфа, неблагодарный спесивый раб накликал тридцать лет несчастья на целую деревню. Скверна пожирала урожай и выпивала реки, морила скотину и иссушала женщин, из-за чего те утратили способность рожать. И сколько бы хозяин не вразумлял раба, не пускал кровь и заставлял молиться, ничего не уберегло от скверны.       – Занятная байка, но при чем тут еда? – картинка настолько живо вырисовалась в моей голове, что я даже пожалел, что история закончилась.       – Еда рабу нужна только чтобы поддерживать тело, излишек – это роскошь. Роскошь развращает и кормит скверну.       – Погоди, так если это не еда раба, какая же это тогда роскошь? Если его и не собирались этим кормить.       – Считается, что раб не умеет ценить то, в чем не нуждается, поэтому... – Агни запнулся, явно решая – сказать или лучше не стоит. – Ну... якобы раб всегда должен испытывать лёгкий голод. Это вроде как сдержит скверну и заставит бережно относиться к еде.       – Это только еды касается? – я медленно прокручивал в голове его слова.       В общем-то да, когда Александэр пытался добиться послушания, он часто лишал меня еды. Пустая овсянка на воде утром и больше ничего. Несколько дней подобной диеты превращают тебя в уставшего, туго соображающего идиота, единственной мыслью которого становится еда. О ней напоминает лёгкое головокружение, тупая ноющая боль и чертовы спазмы в животе. Когда в руках Александэра появлялся кубик сахара, я становился самым покорным, самым сговорчивым и послушным. Так что не удивительно, что одним из рычагов влияния рабовладельцы выбрали голод. Преврати еду в роскошь, возведи чуть-ли не в культ, сделай запретной, выдумай 1001 причину, почему твой раб её не заслуживает. Невольник и сам не заметит, как станет предан хозяйской руке, что кормит, и будет делать всё, чтобы она продолжала держать хлеб, а не плеть.       – На самом деле, подобные правила касаются всех благ, – Агни дал мне паузу, не тревожил мысли и только когда взгляд мой стал более осознанным, он ответил на вопрос. – И одежды, и сна, и ласки и даже тела раба. Есть множество способов сдерживать и преуменьшать скверну.       – И про каждое благо существует притча? – я сомкнул руки и упёрся в них щекой, янтарные глаза напротив смотрели так живо, но спокойно.       Он должен рассказать мне их все. Каждую. Все повести, притчи, сказки, истории. Мне не так интересны обычаи, как Агни-рассказчик. На Агни-перепуганную-мышь я уже насмотрелся. На Агни-я-не-дам-тебе-выспаться тоже. У него есть восхитительный дар – рассказывать и я буду пользовать его, пока не надоест.       – О, и не одна. В детстве раба учат по притчам и сказкам, а когда он становится достаточно взрослый чтобы работать, это дело на себя берут Святые Писания. Считают, что не всё можно донести палкой. В первую очередь нужен пример правильного и неправильного поведения. И этот пример мы находим в рассказах и Святых Писаниях.       – Ты же расскажешь мне всё это?       – Конечно, хоть сейчас.