Привязанность

Курт XIX

      Глупый мышь. Это какая-то катастрофического уровня способность встревать в неприятности. Дождавшись пока он заснёт, я тихонько встал и ушёл на кухню, предусмотрительно прикрыв дверь спальни. На секундочку уже почти восемь вечера, я дико голоден, а желание кого-нибудь убить или трахнуть скоро подвинет здравый смысл на посту. Умываю лицо и шею холодной водой, должно стать легче. Мне не трудно принять тот факт, что мне нравится Агни. Во всех нехороших смыслах. А сегодня так вообще... Намешав успокоительного со спиртом и водой, я и не думал, что превращу его в столь притягательное создание. Румянец на смуглой коже, влажные игривые глазки, гибкое тело, точно молодые ивовые ветви, он будто специально выгибался и облизывал губы. Чёрт, какое же я похотливое чудовище. А хотя нет, я же ничего не сделал, значит и не чудовище, а похотливое... меня можно понять, почти полгода без торжества плоти. И всё-таки подобные мысли нужно гнать прочь. У меня были разные отношения, разнообразный секс, но это всегда было обоюдно. Мои партнёрши, а временами и партнёры желали меня, напрямую заявляли об этом и никогда не боялись. С Агни так не выйдет. Его отношения со мной – это не любовь, не привязанность, даже не дружба, а унизительная зависимость и смиренная покорность.       Завариваю крепкий кофе, бросаю на сковороду добротный кусок говядины, чёрт с ним, с рационом. Я безумно люблю стабильность и распланированность, начиная от графика сна до просчитывания потребляемых калорий. Но иногда всё идёт через задницу: отменяются встречи, мышам снятся кошмары, а нарколыги теряют дурь, вообще не важно по каким причинам. Так и сегодня. Везение Агни в том, что ему хватило ума не тащить чудо-зелье в дом, иначе за сохранность его конечностей я не ручаюсь. Нужно будет обсудить это отдельно, быть может прибавится правил. Но сегодня всё в рамках приличия. А то, что было после... не знаю, мне не хотелось, чтобы Агни стоял там, но пронырливый мышь застал весь разговор. Перец, немного соли, много тимьяна. Мясо шипит на сковороде, из розового становясь тёмно-золотистым, обретая румяную корочку и источая божественный аромат. Хотя в какой-то момент Агни стал важной частью диалога с отребьем мира сего. За него предлагали рабов европейской внешности. Мне не нужен никто из них поодиночке, лишь информация. Откуда, как нашли, как везли, сколько человек, где содержат. Это буквально то, что мне нужно, но я не уверен, что одна пташка сможет рассказать мне всё. Даже две не смогут. Заворачиваю готовое мясо в фольгу, даю немного отдохнуть.       Слишком глупый вышел бы обмен. Агни довольно послушный и полезный, не хотелось бы менять знакомую мышь на кота в мешке. Ставлю еду на стол, поправляю салфетку и снова вижу букет. Какая прелесть. Воровство – не худший грех в моей призме видения мира. Даже если цветы окажутся крадеными, я бы сильно не наказывал. Сам по юности таскал с клумб. Очаровывал учителей тюльпанами и хризантемами, за что нередко получал плюс балл или два в итоговых. Главной задачей было – украсть незаметно, чтобы меня даже не заподозрили. Самый забавный феномен моей жизни – это невидимость проступков, ярче всего он проявлялся в отношении школы, но распространялся и на всё остальное. Драки, двойки, мелкое воровство, порча имущества, ужасное поведение – всего этого не существовало для Александэра, пока кто-то из посторонних ему на это не укажет, разрушив тем самым картинку идеальной семьи. Сегодня я мог совершенно спокойно рассказать отчиму о том, что метал с друзьями дротики из дартса в школьную доску, одним зацепил одноклассника, другим разбил лампочку, и ничего он мне за это не сделает. Но если на следующий день кто-либо пожалуется на меня, то тогда я получу по полной. Причём не за все проступки, а за конкретный, который был замечен. В первый год жизни с Александэром, ещё когда мама была жива, я пришёл домой со слезами на глазах и двумя двойками в дневнике. Буквально вчера было родительское собрание и вечером я огрёб так, что сегодня с трудом одевался. Мама сразу же подбежала ко мне, начала расспрашивать, в чем же дело, но Александэр легонько подвинул её, что-то шепнул на ухо и она, довольно улыбнувшись, поцеловала меня, потом его и убежала в другую комнату. Из-за отчима мама оставалась в моей жизни только для моментов радости и отдыха, сложности же целиком и полностью взял на себя Александэр. Утешать – тоже было его задачей, хотя к подобному он снисходил редко.       – В чём дело? – участливо и мягко спросил мужчина, указывая мне на стул у окна.       Я сглотнул, бросил взгляд на ремень в его брюках, почти не затянутый, ещё одно-два отверстия спокойно пройдёт, и для чего он вообще его носит? Меня нервировать?       – Математика мне не даётся, – протягиваю отчиму дневник и сразу начинаю торговаться: – Со вчера ещё всё болит, можем отложить разговор на следующую неделю? А лучше на месяц. Хотя, лучше вообще не утруждайся, мне и на словах всё понятно.       Беглый взгляд Александэра даже не задержался на оценках.       – И что? Меня в школу вызывают или ты просто так эти бумажки мне тычешь?       – Нет, не вызывают, – качаю головой, не до конца понимая, к чему эти вопросы. – Если оценки не важны, то за что меня вчера наказали?       – Мальчик мой, – с покровительственной снисходительностью отчим посмотрел мне в глаза и добавил: – Мне плевать, что написано на этих бумажках, – кивает в сторону дневника, – в четверти должна стоять пять. Замечания на полях меня тоже мало заботят, но в личном деле должна быть положительная характеристика. Со всеми своими репетиторами можешь делать что хочешь, хоть заживо их сожги, но через пол года я хочу слышать чёткие ответы на свои вопросы. На английском и испанском в равной степени хорошо. Это ясно?       – Да, пап, – киваю, но в мыслях проклинаю все языки мира, а в особенности те, что знает Александэр, а это без малого четыре штуки.       – А вчера мне заявляют, что твои оценки по истории и немецкому ни к черту, ты не стараешься и бла-бла-бла. Разве я должен выслушивать всё это?       – Ну... это же родительское собрание, там всегда что-то говорят. Мог бы просто не идти.       – Проблема не в том, что они отнимают моё время. Они портят ТВОЮ репутацию в глазах других родителей. А соответственно и мою. Это понятно?       – Понятно, – вздыхаю я, осознавая, что всё это только для идеальной картинки. И на эту идеальность мне теперь нужно работать.       – И в чем тогда вопрос? Как мне показалось, я тебе вчера доходчиво напомнил о важности учёбы. Или урок был не усвоен? – наигранно-удивлённо поинтересовался Александэр, мягко проводя рукой по моим волосам.       Он не угрожает напрямую, по крайне мере таким нежным голосом. Если дело будет идти до повтора "урока", тон сменится, я узнаю его без особого труда.       – Усвоен. Я исправлю все оценки, в четверти будет пять, – как мантру повторил я то же самое, что и вчера раз эдак двадцать.       – Вот и умница. Подчищай следы прежде, чем они попадутся на глаза, – он нежно улыбнулся, на этот раз искренне, раскрыл руки для объятий, мягко и участливо прижал к себе, без излишних усилий, ведь даже лёгкие прикосновения к спине и ногам отзывались болью.       Но я был счастлив. Благодарен и счастлив. Кроме адской боли Александэр привнес в мою жизнь столько ласки и любви, что в ней можно было захлебнуться. Но со временем, с годами, её становилось всё меньше. Он устраивал мне искусственное голодание по эмоциям. Ласку я получал лишь когда был послушным, но те, самые нежные, тёплые объятия, в которых растворяешься и слова похвалы, то самое «мой мальчик», «мой хороший», «мой лучший» появлялись только после наказаний. На пике боли, моих нечеловеческих криков и рыданий, он внезапно подхватывал меня на руки, прижимал к себе, гладил, целовал, успокаивал, говорил, как гордится мной, какой я умница, что я лучший сын на свете. В эти мгновения мне казалось, что ему настолько меня жаль, что каждое наказание даётся ему с такой непереносимой болью в сердце, что даже становилось стыдно. Моё поведение вынуждало Александэра так поступать, но я точно знал, что меня любят, даже такого ужасного, непослушного, глупого. Он доказывал это каждый раз. Обнимал и утешал до тех пор, пока я без сил не отключался у него на плече. А когда просыпался, Александэр всё ещё был рядом, мог помочь одеться, обработать раны, ему так нравилось, когда я нуждался в нём. Робким щенком следовал за ним, ища в глазах поддержку и одобрение. Однако я вырос, избавился от Александэра, от вечной тени контроля и страха осуждения. Теперь никому не позволено поднять на меня руку, либо же повысить голос. Я на корню пресекаю любые манипуляции моими чувствами и эмоциями. Наверное поэтому до сих пор ни с кем не имел длительных отношений. Свидания, секс, вечеринки, совместные путешествия, но на этом всё. Я быстро заканчиваю отношения, если дело идёт к чему-то серьёзному. Даже съехаться – это слишком большой шаг, придётся доверять, смещать границы, уступать и мягко отстаивать. Мне это не даётся, либо на моих правилах, либо никак. Но это же нереально, правда? Хочется той всепоглощающей любви, что я когда-то чувствовал с Александэром, но она была построена на боли, зависимости и манипуляциях. А я пообещал себе никогда больше не возвращаться в прошлое. Значит никакой зависимости и подстраиваний. Сам, так сам. Но Агни – другое дело, это не партнёр. Да впрочем он и не ощущается, как кто-то целостный, кто-то, с кем нужно считаться. Поначалу я одёргивал себя при подобных мыслях, нельзя же так про живого человека, но после стал замечать, что Агни сам до конца не осознает себя личностью. Инструментом – да, телом – да, валютой – да, набором функций – тоже да, возможно даже игрушкой в чужих руках. Но не полноценным человеком, со своим мнением, мыслями, фантазиями, желаниями и принципами. Я вижу лишь ошмётки прожитых лет, из которых он вынес главные правила выживания. Разве что в моменты, когда Агни рассказывает, в нём просыпается нечто личное, несмелое и порой трогательное. Все истории, что он знает, опоясаны мыслями. Раб старательно обходит их, выдавая лишь информацию. Хорошо поставленная речь делает её складной и красивой, но довольно безликой. Спасают лишь проблески эмоций на лице и редкие «мне кажется...», «я думаю...», «предположу, что...». Агни с опаской выдаёт своё мнение, а уж чтобы противопоставить его моему – это чуть-ли не пытка для мыши.       Убираю посуду в раковину. Ненавижу её мыть, вот честно, хуже дела не придумаешь, разве что в саду ковыряться. Благо, для всех этих дел у меня есть Агни. Пусть отрабатывает. А сейчас лучше заняться чем-то полезным и выучить наконец треклятые глаголы на персидском. Не сложно, но, признаться честно, вечер меня вымотал. Включаю настольную лампу, достаю тетрадки. Вечный ученик, ни дать, ни взять. Третье высшее. Спрашивается, куда тебе столько? Я бы спокойно жил со своими лингвистико-филологическим и дипломатическим, но нет же, давайте засунем Курта в чёртов Мадинат-Катра по студенческой ВИЗе. Будет весело. Делай свою работу, при том постарайся не вылететь, не выгореть и не нажить врагов. Хмыкаю собственным мыслям, даже с арабским наркоманом подружился, о каких врагах может идти речь?              Гипнотизирую словарь уже десятую минуту. Взгляд невольно цепляется за потёртости на поверхности стола. Одна из них похожа на слона. С длинным носом и косым глазом. Скорее мир перевернётся, чем я что-то сегодня выучу. Успокаиваю совесть тем, что быстренько навожу порядок, а вернее убираю всё в ящики стола, дабы визуально было чисто. И вишенка на торте – ваза с гиацинтами. Она перекочёвывает на мой стол. Мне плевать – цветы дождя они, или скорби, хоть порчи на понос, главное, что красиво. Никогда не наделял вещи магическим дерьмом. Цветок есть цветок, разбитое зеркало – просто разбитое зеркало.       После душа возвращаюсь в спальню, открываю балконную дверь, впуская ночную прохладу. Мышь лежит в том же положении, в котором я его оставил. У самой стены, свернувшись калачиком, уткнувшись лицом в сомкнутые в замок ладони. Ладно, сегодня пусть спит тут, у меня рука не поднимется разбудить его. Вот только выглядит он так заманчиво. Может, если... осторожно... Нет! Всё, уймись. Ложусь рядом, он буквально игрушечный, такой тихий. Эх... легонько беру за руки, под колени и переворачиваю Агни на другой бок, спиной к себе. Даже не пискнул. Устраиваюсь позади худенького тёплого тела, абсолютно расслабленного, как тряпичная кукла. Укрываю нас обоих и через пару секунд колебаний всё-таки притягиваю Агни к себе за талию, прячу лицо в изгибе его шеи, предусмотрительно убрав волосы. Ничего я с тобой не сделаю, мышь. Объятия – не большая плата за заботу. В крайнем случае ночью сам уйдёт на матрас. Пропускаю руку ему подмышки, прижимаю к себе, спина упирается мне в торс, и я слышу тихий вздох. Но спина Агни давно зажила, объятия не должны быть болезненными, наверное. Но через мгновение он вновь спокоен, дышит ровно и тихо, значит всё хорошо.

***

      Меня будит тепло, ласкающее босые пятки. Солнышко пробралось в комнату, лучики залезли на кровать и охотятся на ноги, что выглядывают из-под одеяла. Какого черта? Моргаю, наводя резкость. Уже девять? Что с будильником? Тоже перенервничал и проспал? Нахожу взглядом красный кубик с циферблатом. Остановились, твари, вот и не сработали. Ладно, если уж вселенная так сильно хочет, чтобы у меня был выходной, пусть будет.       Чувствую, как тело в моих объятиях каменеет и сжимается. Мышцы напряжены, а руки, что до того так нежно обхватывали мою ладонь, вдруг стали влажными и холодными.       – Ну что, доброе утро? – говорю вполголоса, ухо Агни в паре сантиметров от моих губ.       Он не знает, что происходит. В груди заходится сердце, это так забавно, наблюдать, как растерянный мышь мысленно мечется в догадках, но ни к чему не приходит.       – Д-доброе утро, хозяин, – выдает он беспроигрышный ответ. – Простите, я, кажется, с-случайно заснул тут вчера.       – Кажется, это первая ночь, когда ты не пытался криком поставить на уши весь дом, – улыбаюсь, чуть отстраняясь, давая Агни возможность повернуться ко мне лицом..– А ещё я проспал учебу.       Раб дёргается к часам на прикроватной тумбе.       – Стоят...       – Да уж заметил, – хватает одного касания, чтобы вернуть Агни в прежнее положение.       Предусмотрительно подкладываю руку, чтобы он лёг мне на плечо. И, как ни странно, мышь даже не противится.       – И что теперь делать?       – Представим, что сегодня суббота. Может в библиотеку схожу, мне нужен чёртов словарь. А ещё какое-нибудь успокоительное, не спиртом же тебя поить, хотя вчера помогло.       – Не нужно никаких успокоительных. Этого больше не повторится, – он легонько трётся о мою руку и смотрит так умоляюще, будто я его травить собрался.       – Только не говори, что и по этому вопросу в твоей голове живут предрассудки, – глажу эту самую голову, на что Агни совсем немного пригибает её, как недоверчивый кот. – Может приметы?       – Никаких примет, просто, зачем тратиться, это был единичный случай. Правда.       – Тем лучше, если единичный, может и не пригодится вовсе. Так, брошу в аптечку, пусть валяется.       Мышь не находит, что ответить, лишь удрученно смотрит, будто я только что его выругал. Может, в понимании Агни, лечить раба – это неправильно и я сейчас словно упрекаю его подобными разговорами.       – Знаешь, что я заметил, – провожу ладонью по тёмной макушке и в янтарных глазах мелькает интерес. – У тебя нет специфического запаха, как у многих местных.       Легонько наклоняю его голову и втягиваю почти выветрившийся аромат моего шампуня: кедр и ментол. Едва различимый запах тела Агни легко перебивается даже обычным детским мылом, в отличии от того же Дарнгира, который, четыре года к ряду прожил в Германии, но так и не утратил стойких нот мускатного ореха, кофе и едких пряностей на своей коже.       – У мужчин или женщин? – Агни переворачивается на живот, приподнимается на локтях, но почти сразу кладёт голову обратно мне на плечо. Да, пожалуй, так лучше.       – Я реже контактирую с женщинами, они почти всегда покрыты и слышно только духи, но тоже довольно сильные. А вот мужчины, – круговыми движениями свободной рукой очерчиваю плечо Агни и спускаюсь к лопаткам, острым сложенным крыльям, на которых бугристыми линиями лежат глубокие шрамы. – Есть у них всех что-то общее, приторный сладковатый запах, он остаётся на одежде, на волосах, даже на месте, где человек прошёл. Я чувствую этот след. А ты пахнешь только тем, что стоит у меня в ванной.       – Возможно всё дело в еде, – тихонько предполагает Агни, краем глаза наблюдая за рукой, что его гладит. – Местная еда вся пряная, острая и ароматная. Если питаться такой всю жизнь, то не мудрено, что запах перейдёт на кожу. А ещё масла́. Вы так не делаете, но люди востока часто натирают кожу маслами после купания: миндаль, гвоздика, анис, мускат и всякое такое. Они стойкие и дают сильный запах. Плюс духи.       – И в чем твоя проблема? Даже после рынка ты вонял... по-особому. Кровь, пот, грязь, моча – всё что угодно. Но когда отмылся – больше ничего.       – Ну, я же и питаюсь иначе, – мышь говорит так мягко, будто возразить мне – всё равно, что оскорбить. – На самом деле, так и должно быть. Раб не должен быть заметен. Соответственно и запах не должен отвлекать.       – А как быть с едой? Или у свободных и невольников рацион разный?       – Конечно. Специи – это роскошь, а роскошь развращает, такое невольнику нельзя. То же касается некоторых фруктов, сладкого, вяленого, жареного и алкоголя.       – Никогда не пил? – пытаюсь заглянуть в глаза, но Агни и сам охотно привстаёт на локте так, что наши лица оказываются на одном уровне. – Ну, кроме вчерашнего.       – Скисший виноград считается?       – Нет, от него же не пьянеешь.       – Как сказать, я съел почти ящик... И, мне кажется, это было близко к опьянению. Как вчера, только приятнее.       – И сколько тебе было?       – Может десять, может меньше. У владельца было сложно с деньгами и... ну, в общем, я иногда захаживал в трущобы, искал мальчишек и мы вместе шли обыскивать городские свалки. Вот однажды попался виноград, а тем же вечером и я, считай, попался. Видать так кислым виноградом несло, что меня за пьяного и приняли.       – В десять лет конечно, чего ты ждал.       – Не важно сколько лет, рабу нельзя алкоголь. Он привлекает скверну.       – А по свалкам лазить, мусор жрать, это не привлекает скверну? Не боялся что-то подхватить? Вас же нормально не лечат.       – Просто я был голодный, – Агни прячет взгляд, будто говорит о чём-то постыдном. – А воровать – хуже, чем брать ничейное. Мой владелец не знал, что я хожу в трущобы, из-за этого может скверна и копилась, но не так много, как если бы я крал еду.       – Звучит вроде как логично, – меня начинает раздражать эта «скверна», но больше бесит, что именно она всю жизнь управляла Агни, а не совесть, как у нормальных людей.       Я толком не пойму, откуда скверна берётся, куда девается, почему накапливается за один проступок, а за остальные нет, кто вообще определяет, сколько её сейчас в человеке? Бред, одним словом.       – Хотя, смотри, простая математика, если бы ты ходил на свалку сам, без группы, то проблема того, что твой хозяин не знает где ты, просто отпала. Значит меньше скверны, верно?       – И да, и не совсем, – Агни обкусывает нижнюю губу, о чём-то размышляя, и в какой-то момент выдаёт: – На самом деле правильно говорить «владелец», а не «хозяин». Сейчас мой хозяин – вы, а все, кто были до – прошлые владельцы.       – Я запомню, – одобрительно киваю и мышь моментально расслабляется и продолжает рассказывать.       – И самому лучше было не ходить. Чем богаче квартал, тем больше шанс, что попадётся что-то стоящее, но и охраняют там лучше. Поэтому кто-то должен стоять на карауле, либо отвлекать, а остальные служат массовкой. Мы всегда бросались в рассыпную, чтобы никого не успели схватить, а тем более меня. Что с бедных мальчишек возьмёшь, а вот меня можно было вернуть хозяину и стребовать штраф. Конечно, от скверны я бы очистился знатно, но доставлять столько проблем... это слишком.       – Хм, и ты вот так просто мне об этом говоришь?       – О чём?       Похоже, что способность чувствовать неприятности у Агни в крови, как отельный гормон или фермент. Мой тон не менялся, но во взгляде и даже позе раба сейчас легко читалась настороженность. Он, как оголенный нерв, чувствует всё слишком остро.       – Ты сейчас перечислил, ну... проступка три, а то и больше, совершенно спокойно говоря мне о том, как обманывал, что для тебя это было в порядке вещей. Не боишься за свою репутацию в моих глазах? Или, говоря твоим языком, за всё это накапливалась скверна, а как мне относиться к тому, что в тебе её так много?       – Репутацию? – брови Агни поползли наверх, будто само слово было удивительным и смешным. – Какая может быть репутация у того, кто грешит одним своим существованием? Но, возможно, я как-то иначе понимаю её смысл. В любом случае, я давно искупил грехи тех дней. И кровью, и лишениями, и работой, не сомневайтесь. А говорить об этом... – парень на мгновение задумался, но, вероятно, не найдя проблемы, пожал плечами и добавил: – Прошлое раба – это открытая книга для хозяина. Я ваш, эта книга тоже ваша.       – Но, по сути, ты можешь байки травить сколько душе угодно, я не смогу проверить.       – Вы требовали не врать, я не вру. Да и какой смысл, всё давно искуплено, – серьёзность, с которой говорил Агни, даже смешила, для него все эти скверны, искупления, правила – как непреложная истина, в которую он свято верит. И, наверное, хочет, чтобы верил и я.       – Открытая книга, говоришь... – теперь уже мне черёд быть серьезным. – То есть, если тебя продать кому-нибудь, ты так же просто расскажешь всю информацию обо мне другому человеку?       – Личную – нет. Но если потребуют, то должен буду и её.       – Ты же понимаешь, что сейчас роешь себе яму? – беру Агни за подбородок и приподнимаю настолько, чтобы шее стало больно.       – Хозяин, я вырыл её, когда родился, – он понимает, какого эффекта я хочу, а потому даже не пытается подняться, покорно принимая боль. – Вы хотите правды, и я честно вам скажу: я очень боюсь пыток и долго сопротивляться не смогу. Мне стыдно за это, но... но это выше меня.       Отпускаю мышь. Услышав слово «пытки» я вдруг осознал, с кем разговариваю. Их не упрашивают, не уговаривают, не пытаются перехитрить или задобрить, чтобы получить ответ.       – Я понимаю, – склоняю его голову себе на плечо. – Спасибо за честность, Агни.       Он льнёт ко мне, как соскучившийся кот. Я и не догадывался, что мой мышь настолько чувствителен к ласке. Это не вчерашние пьяные, буквально неосознанные заигрывания. Каждый его день наполнен страхами и стрессом, как бы я себя не убежал в обратном, и любое мгновение ласки – это успокоение. Буквально минуту назад я сделал ему больно, но сейчас Агни жмётся ко мне, будто ничего и не произошло. Мои мысли обрывает голодное урчание в животе. Нет, не моем.       – Простите, – мышь поднимает виноватый взгляд, а я вспоминаю, что Агни почти ничего не ел вчера, разве что завтрак. Пока я в университете, он редко ест, может орехи или яблоки, но этого мало. – Я ещё наказан за вчерашнее?       – Нет и не был, – даю знак подниматься. – Тебе вчера было слишком паршиво, чтобы двигаться, а есть и подавно. Плюс ты проспал весь вечер и всю ночь. Но еды тебя никто не лишал.       – А... из-за соли? – осторожно уточняет он, заправляя кровать. – Ничего не будет?       – Ничего. Впредь будешь умнее и начнёшь пробовать то, что готовишь.       – Буду, обещаю, – в этот раз никаких «это неправильно», видать наркоманы хорошо мотивируют слушаться.       – Вот и ладненько. И кстати, почти десять, где моя зелёная газета?