Два разных мира

Он тяжело дышал, но его руки продолжали работать. Он копал и копал голыми руками, пока у него не заболели пальцы и не свело судорогой запястья. Он копал и копал, пока не нашёл то, что там оставил Кас. Грязь прилипла к его рукам как напоминание о преступлении, которое он совершил. На землю упал лист красного клёна — совсем как во сне. Воздух вокруг него был спокоен, в отличие от сна. На этот раз дуновение ветерка было довольно тихим, с неба не доносилось ни предупреждения, ни угрожающего крика дерева; шелест листьев был нежным, скорбящим вместе с Дином. «Дин никогда не согласится… Поэтому я спрятал это на заднем дворе, под клёном!» Кас записал это в своём дневнике. Печальный голос Каса звучал в его ушах снова и снова, пока он копал, сидя на коленях, скорчившись от боли. Его дыхание участилось от того, что он выходил за пределы своих физических возможностей; Дин был полон решимости найти остатки своей последней надежды. «Продавщица в магазине спросила меня, не хочу ли я посмотреть ещё. "Да, конечно", — ответил я. Я хотел купить обычный аксессуар, который было бы удобно носить на работу. Она завязала разговор, спросив меня: "Кто этот счастливчик?"» Между страницами была роза — первая роза, которую Дин когда-либо дарил Касу. Красные лепестки приобрели более тёмный оттенок, стали сухими и хрупкими из-за веса бумаги. Кас всегда бережно хранил её в своём дневнике. Страница, где Кас рассказывал о том дне, когда он пошёл в ювелирный магазин. «Кольцо предназначалось мне, но я не мог сказать ей об этом, поэтому я улыбнулся и рассказал ей о Дине. Она выглядела искренне счастливой, когда я показал ей нашу фотографию — ту, что мы сделали на заднем дворе. Я так счастлив. Я счастлив, что в моей жизни есть такой человек, как Дин, который всегда рядом и поддерживает меня. Она предложила мне ещё несколько дизайнов. На улице шёл дождь. У меня не было зонта, и поэтому я задержался в магазине на некоторое время. Она начала показывать мне более дорогие кольца, спросила, есть ли у меня особые предпочтения, и не хотел ли бы я, чтобы они были индивидуальными. Я отказался: всё равно это не настоящее обручальное кольцо, но мне нужно было обычное кольцо, чтобы люди перестали меня беспокоить. Она показала мне много дизайнов, но они мне не понравились. Мне не нравился вес кольца на моём пальце, потому что я мог думать только о Дине, носящем его», — написал Кас своим красивым почерком. «Моё внимание привлекли незамысловатые рисунки; я подумал, что Дину бы это не понравилось. Серебряное кольцо с простым дизайном из розового золота понравилось мне больше. Шёл дождь, и я пошёл в магазин, чтобы купить кольцо для себя, но вместо этого купил одно для Дина. Он приготовил макароны с сыром на ужин, это было восхитительно. Он не мог представить себя женатым; он пошутил, когда я спросил его, поженимся ли мы. Я не рассказал ему о кольце. Я не сказал ему, как сильно мне больно, когда он это говорит. Я не сказал ему, как долго я ждал свадьбы. Я не сказал ему, как сильно я хотел, чтобы мы остались вместе. Я не сказал ему, как сильно я его люблю», — почерк Каса выглядел идеально на белой странице, каждая буква была по-своему изящной, как будто Кас не торопился записывать эти строчки. «Я не виню его. Его отец никогда бы не принял нас. Я не могу противостоять ему, потому что это деликатный вопрос, и мне не нравится, когда мы ссоримся, но я знаю, что он любит меня, и я могу подождать его». Затем почерк Каса стал немного небрежным, как будто он услышал шаги Дина на лестнице и очень хотел закончить свою мысль. «Я спрятал кольцо на заднем дворе, пока он не будет готов. Может быть, однажды Дин согласится, а может и нет. Может быть, Дин никогда не согласится на это, поэтому мне лучше спрятать его здесь». По лицу Дина текли слёзы. «Если бы Дин хотел жениться на мне, он бы сделал это давным-давно. Он любит меня, но если бы он действительно хотел, чтобы я был в его жизни всегда, он бы женился на мне». На следующих строках надпись размазывалась, и там было сказано будто болезненным шёпотом: «Но это печальная реальность!» «Но ЕСЛИ БЫ — это печальная реальность!» Почерк стал более дрожащим, и следующие строчки он написал неряшливо, пока его не поймают. «Поэтому я спрятал это под клёном! Может быть, я не так благословлён, как мне кажется». Кас писал что-то и в конце страницы, где чернила так размазались, как будто он пытался стереть слёзы со страницы и в итоге размазал последние слова, которые теперь было трудно прочитать. На странице была изображена красная роза. Символ любви. Роза, которая оставалась между строк достаточно долго, чтобы оставить на бумаге углубление. Страница утратила свою сущность и пропахла болью. Он любил его. Но в ответ получил только боль. Слёзы впитывались в землю, пока онемевшие пальцы Дина продолжали копать, пока он не нашёл то, что искал. Коробка — синий бархатный футляр, который теперь потемнел от налипшей на него грязи. Дин сжал футляр в руке, и горькие слёзы потекли из его глаз. Он оставлял следы на футляре, пытаясь оттереть грязь, но делал только хуже. Шмыгая носом, дрожащими пальцами Дин открыл футляр. И вот оно. Кольцо выглядело как новенькое; гладкая поверхность отражала свет заходящего солнца. Оно выглядело таким чистым в грязных руках Дина, которые пачкали его, что возникал вопрос, заслуживал ли он вообще носить его. Он положил серебряное кольцо на место, прежде чем закрыть футляр, закрыл глаза и сжал руку в кулак. Его пальцы горели от того, что он копал голыми руками; острый холод колол кожу, как кинжал. Холод возвращался, сопровождая его шелестом листьев, с его рыданиями, когда прохладный ветер сметал листья, как осенний ливень. Его сведённые судорогой ноги подкосились после столь долгого стояния на коленях, и он упал на землю точно так же, как во сне. Почва на ощупь была как мягкий матрас, и ему было всё равно, что грязь пачкала его кожу; ему было всё равно, что пропитанная росой грязь делала его одежду влажной, усиливая холод, который пожирал его, потому что он молил вселенную утопить его в грозе, как в том сне. Это было наказание, которого он заслуживал. Он зарылся лицом в грязь, как и во сне, окружённый одеялом из кленовых листьев, ожидая, что голос Каса позовёт его обратно домой. Его искажённое зрение упало на дом, ожидая, что Кас выйдет в своём комбинезоне, чтобы позаботиться о нём, о теперь уже пустом саде на заднем дворе. Солнце садилось за горизонт. Мягкий свет заходящего солнца всё ещё падал на стулья на заднем крыльце. Это было то, что всё ещё оставалось неизменным после стольких лет. Пустое крыльцо раньше было их местом. Местом, которое слышало много историй; местом, ставшим свидетелем многих тёплых вечеров; местом, где они обычно выпивали чашечку кофе в тишине природы. Много вечеров прошло просто так, когда они вдвоём сидели рядом на этих белых стульях, укрыв колени одним одеялом на двоих. Сидеть в уютной тишине, наблюдая за заходом солнца, — это были моменты, которые занимали особое место в его сердце. Он всегда дорожил этими тихими вечерами с Касом после паршивых дней. — Эй, Кас! — Ммм, — Кас просто напевал в ответ, положив голову на плечо Дина. — Мы можем продолжать делать это, пока нам не исполнится восемьдесят лет, верно? — Мы можем продолжать делать это всю жизнь! — пробормотал Кас. Дин улыбнулся, глядя сверху вниз на Каса, который наблюдал за закатом, не отрываясь. Ответ застал Дина врасплох; он не спросил, говорил ли Кас о наблюдении за закатом или он намекал на их отношения. В итоге он просто запечатлел лёгкий поцелуй на лбу Каса, прежде чем прижаться щекой к его голове, что заставило Каса улыбнуться и прижаться ещё сильнее, пока они наслаждались заходом солнца. Взгляд Дина по-прежнему был прикован к крыльцу. Эти стулья теперь пустовали. На блестящей белой поверхности скопилась пыль, следы которой остались на одежде Дина. Сегодня он сидел и читал дневник Каса на своём обычном месте, в то время как стул рядом с ним оставался холодным и пустым в течение всего дня, скучая по теплу своего ангела, которого больше не было рядом, чтобы прижаться к нему на этот раз. На этот раз не было мягких пальцев, которые можно было бы переплести с его собственными мозолистыми, когда он сидел там, погружённый в печаль. Когда Кас переплетал свои мягкие, тонкие пальцы с грубыми, закалёнными работой пальцами Дина, внезапно Дин понимал — он чувствовал в глубине души, что с миром всё будет в порядке. Когда Кас был рядом, Дин чувствовал, что может справиться с чем угодно. Он смотрел на стул Каса, где лежал дневник, и ещё одна слеза скатилась по его щеке. Его тяжёлые веки опустились, когда он смотрел на дом, а лёгкий ветерок погружал его в дремоту. Это был его последний день в Су-Фоллс. Последний день, потому что здесь ему больше не для кого было оставаться. Никто не ждал его в парке; никаких признаков бежевого плаща на мосту, никто не любовался водой, никто не сидел на скамейке — только разбросанные листья лежали на холодной поверхности земли. Дорожка была пуста, в воздухе не чувствовалось и намёка на запах виноградной лозы. Не было слышно и хриплого голоса, приветствующего его. Ночью парк был просто пуст. Парк был погружён в зловещую тишину. Это напоминало ему обо всех тех годах, когда Кас ждал его, ждал, чтобы они могли встретиться снова и пережить день, как в старые добрые времена. Он ждал, что Дин вернётся и заберёт его домой. И дом — дом, который превратился в пепел, — начал преследовать его. Гостиная не напомнила ему о тех весёлых и захватывающих временах, когда они с Касом ходили в кино поздно вечером, но лишь отозвалась пронзительной болью от страданий Каса. Место, которое он когда-то любил, превратилось в удушливую коробку, вместо того чтобы дать ему ощущение комфорта от того, что ещё осталось. Лёжа в их постели, он больше не чувствовал себя любимым и умиротворённым, но скучный матрас заставлял его чувствовать себя ещё более одиноким. Кухня, которая раньше была их безопасным пристанищем, стала местом, которое привело к пылающему разрыву между ними. Здесь для него ничего не осталось. Тень его прошлой жизни обитала в каждом уголке дома; каждая комната рассказывала свою собственную историю, напоминая ему о старых добрых временах, когда в этом доме было тепло солнечного света и всё в жизни было хорошо. Он знал, что больше не может оставаться здесь без того, чтобы его не преследовал призрак его собственной жизни. Он всегда так делал — убегал от проблем; это было единственное известное ему решение. Абсолютная тишина пространства, когда-то наполненного шутками и смехом, убивала его изнутри; место было безжизненным, прогнившим и разрушенным во всех отношениях. Осталось всего несколько лампочек, которые не пострадали от пожара; комната была мертва. Его руки разглаживали смятые простыни, на которых скопилась пыль, и дыры от грызунов, вторгшихся в их пространство. Он оглянулся в последний раз; он задёрнул то, что осталось от испорченных штор, боясь, что его прикосновение испортит непрочный материал. У тонкой ткани были тёмные дымчатые концы, которые не закрывали вид на задний двор и кленовое дерево. Он в последний раз захлопнул дверь их спальни, поворачиваясь спиной ко всем ночам, когда он прижимал Каса к себе, отказываясь от тех обещаний, которые должны были длиться вечно. Он уходил в отчаянии; его ноги тяжелели от чувства вины, когда он делал ещё один шаг прочь, обречённый своей собственной судьбой. Люстра на лестнице не горела, как и во всём остальном доме. Стена воспоминаний, на которой были запечатлены разные этапы их жизни в качестве сувенира о взрослении и любви, больше не могла противостоять судьбе. Его палец коснулся поверхности, которая когда-то была гладкой; слой краски отслаивался от прогнившей, просачивающейся стены, пристыжая его ещё одним напоминанием о том, что ничто не строится навечно. Он бросил долгий взгляд на кривые фотографии на лестнице — возможно, в последний раз. Он пальцем провёл по трещине на стекле. Это была фотография, где они прижимались лбами друг к другу, глаза закрыты, на их лицах улыбки. Дин грустно улыбнулся, оглядываясь на фотографию, не желая ничего больше, чем унести с собой эти воспоминания об их приятном времяпрепровождении вместе. Он хотел снять фотографию со стены, но разум не позволял ему. Он сделал ещё один шаг вниз, где наткнулся на селфи, сделанное им в спальне. На нём спал Кас. Зелёная рамка, казалось, потёрлась с одной стороны; крошечные кусочки разбитого стекла оставались в углу, поскольку фотография собирала пыль. Он поднял палец, чтобы стереть пыль с сонного лица Каса. Это не помогало, но делало изображение более чётким. Он нежно провёл большим пальцем по щеке Каса, чтобы успокоить его в течение очень долгой ночи, надеясь, что он будет рядом, когда Кас проснётся. Дин расплылся в улыбке. — Спокойной ночи, Кас! — Он прошептал ему на фотографии. Это было прекрасно, пока длилось. Он стоял там ещё мгновение, любуясь фотографией в последний раз. Его сердце разрывалось от желания забрать сонного Каса обратно в Лоуренс, укладывать его спать каждый вечер, и пока Кас засыпает, он будет говорить с ним о прошедшем дне, как они обычно делали раньше. Но он не мог снять фотографию со стены. Он не мог заставить себя забрать хоть что-то из этого дома, который они когда-то построили вместе; это было бы слишком эгоистично с его стороны. Всё в этом месте, эти воспоминания — все они принадлежали этому месту, на своём законном месте, в отличие от Дина. Здесь ему не было места, потому что он разрушил всё, что они построили вместе. Осколки стекла издавали хруст под его ногами, когда он делал ещё один шаг вниз. Появилось ещё одно искажённое изображение, где он пёк пирог. Кас сделал это фото; ему понравились взбитые сливки на его пироге, поэтому Дин перешёл в режим пекаря, надев жёлтый фартук с принтом пчелы, который Кас принёс для него, и Кас всё это время наблюдал за ним и сделал снимок, пока Дин его не видел. Следующая фотография, на которую наткнулся Дин, лежала на ступеньке. Он поднял её; красный цвет рамки потерял свою яркость, стекла не было, на фотографии внутри были следы дыма. Это была та, которую запечатлел Сэм, где Дин пытался сделать быстрый снимок уставшего Каса за его рабочим столом. У него сжалось сердце, когда он повесил картину на прежнее место, на стену, расписанную знакомым дымом. Он не мог забрать этот снимок, напомнил он себе. Ближе к концу лестницы он нашёл фотографию с обожжёнными краями. На этой фотографии они обнимались на том же мосту в парке, их глаза были закрыты. Фотография уже не была той, что раньше; одна сторона была измучена больше, чем другая. От той стороны, на которой находился Кас, почти ничего не осталось, так как эта сторона была уничтожена дымом; остались только его руки и часть лица, лежащая на плече Дина; пламя унесло его прочь. Сторона, на которой находился Дин, всё ещё оставалась целой — точно так же, как в первый раз, когда он снова встретил Каса, на том мосту, на двух противоположных концах, разделённых светом. Как два разных мира. Он прикоснулся к Касу нежными пальцами, поцеловал свой собственный указательный и средний пальцы, прежде чем прикоснуться к Касу, чтобы слегка дотронуться до него. Дин улыбнулся Касу в ответ, задаваясь вопросом, захотел бы Кас покинуть этот дом и поехать с ним в Лоуренс, как во все те разы, когда они отправлялись в путешествие под громкие звуки Bon Jovi и Metallica. И это фото он не мог забрать. Он сделал последний шаг вниз из своей старой жизни. Он пересёк кухню, провёл пальцем по дверной раме, которая казалась пустой, изъеденной термитами и пламенем; всё это казалось таким же тёмным, как и внутри. У окна были следы земли, которые, как он предполагал, рассыпались от розмарина в горшке. От занавесок, которые когда-то сопровождали растение, ничего не осталось. Он не мог заставить себя войти внутрь, наблюдая, как тени от пламени рисовали болезненный образ на шкафчиках и скамейке, где он когда-то готовил, где Кас наблюдал за ним, сидя на барном стуле. Соответствующий красный цвет шкафчиков и барных стульев едва был виден; всё это было съедено пламенем и дымом. Дин вздохнул. Он закрыл глаза, его голова опиралась о дверной косяк. Он провёл рукой по мокрым щекам, потерянный и побеждённый своими собственными действиями, раздавленный судьбой. Он повернулся спиной к кухне, в последний раз стоя в коридоре. Он боялся зова гостиной, которая смотрела на него в ответ. Смерть Каса эхом отдавалась в его голове. Это было то, о чём дом говорил ему всё это время: в печали, которую он почувствовал в коридоре, в боли, которую он почувствовал на заднем дворе, в ознобе, который он почувствовал, когда впервые вошёл в дом. Это был Кас. Всё это… был Кас. Его крик о помощи, пламя, окружавшее его, болезненные крики, которые никто не слышал; его сгорбленные плечи, когда он обнял себя в последний момент, потому что некому было его обнять. Боль в его глазах, когда он понял, что всё кончено; вся боль, которую он перенёс, оставалась запертой в этих стенах. Дин долго стоял как вкопанный у дверного проёма. Всё было неподвижно и, о, так тихо, когда он осторожными шагами вошёл в гостиную. Его рука провела по спинке потёртого дивана, когда он проходил мимо. Он остановился у окна, наблюдая, как в окружающем мире зарождался рассвет, в последний раз оглянулся по сторонам, останавливая взгляд на сломанном проигрывателе, зоне отдыха, у камина. Его шаги отдавались эхом, когда он подошёл ближе к камину. Осколки разбитых фотографий издавали хруст под его ногами, когда он осторожно поднял разбитую рамку первого снимка, который они когда-либо сделали вместе. Они были счастливы на этой фотографии, улыбались в камеру, выглядели невинными, не подозревая о том, что скоро влюбятся, и не подозревая о том, что жизнь уготовила для них. Толстый слой пыли покрывал поверхность, на которой раньше стояла фотография. Дин вытер пыль рукой, прежде чем поставить фотографию обратно на камин. Он не мог забрать снимок, повторял его разум. Чем дольше он смотрел на это, тем больше его захватывала эта эмоция. Он закрыл глаза, отворачиваясь, пока не передумал. Он не мог этого вынести. Он быстро пересёк комнату. Он не мог забрать эту фотографию; ей место здесь, она всегда была частью их дома, он не мог забрать её по эгоистичным причинам. Его руки сжались в кулаки, когда он заставил себя не оборачиваться. Но абсолютная серьёзность комнаты вернулась к нему, и его шаги замерли у дверного проёма. Он оглянулся на своё прошлое, которое смотрело на него в ответ. Его нерешительный взгляд задержался ещё на мгновение. Он в последний раз осмотрел комнату, его глаза сфокусировались на фотографии, которая стояла на камине, в то время как все остальные расплылись, когда он заметил отблеск лунного света, падающий на разбитое изображение, когда в его голове зазвучал голос Каса. «На этой фотографии я увидел, как мы были счастливы. На этой фотографии я увидел, что такое любовь!» Эта фотография была особенной. Так было всегда. Прямо сейчас Дин тоже это видел — чем на самом деле была любовь. Это была дружба, от которой они никогда не отказывались. Крепкая дружба, без которой ничего не было бы возможным. Дружба, которая связала нити любви воедино в прекрасный фрагмент жизни. Он сделал глубокий успокаивающий вдох, преодолевая комок в горле. Дину удалось слабо улыбнуться, думая о том, насколько тонко Кас умел говорить правду загадками. Он повернулся спиной к дружбе. Ему не следовало забирать фотографию. Дин подошёл к входной двери, чтобы оставить свою старую жизнь позади, но почему-то он не мог выйти. Он стоял, застыв на месте, ожидая, что голос позовёт его обратно. Он стоял там ещё мгновение, думая о том, как Кас обнимал его в тот день, и о том, как его обманули, заставив поверить, что всё будет хорошо. Он не мог этого сделать. Он не мог отвернуться от дружбы. Его потные руки замерли на дверной ручке. …И он забрал фотографию. Ночные кошмары больше не мешали Дину спать. Теперь это было чувство вины и раскаяния за идеальную жизнь, которую он потерял. Воспоминания о Касе не давали ему уснуть всю ночь напролёт. Этот дом, где, как он знал, ему действительно было место, любовь, которая всегда была его домом. Он потерял это, он потерял чувство принадлежности, к которому всегда стремился, и он боялся, что может никогда не обрести его снова. За каждым напряжённым днём следовала пустая ночь, и кольцо составляло ему компанию, пока он бессчётное количество ночей читал записи Каса в дневнике. Один из них был о том времени, когда они пошли в тематический парк и купили радужный обтягивающий костюм; другие — об обычных днях, когда они обнимались и рассказывали о том, как прошёл день за ужином. Одна из записей была о коричневом котёнке, которого Кас нашёл в переулке и накормил настолько, что маленький котёнок последовал за Касом домой. Он написал, как ему стало грустно, когда владелец котёнка вернулся за ним. Он продолжал рассказывать о том, как Дин принёс ему мягкую игрушечную кошку с большими голубыми глазами и пушистым белым тельцем уже на следующий день; он написал, как это его обрадовало, хотя это была всего лишь мягкая игрушка. Он написал о том, что Дину никогда по-настоящему не нравились мягкие игрушки, потому что они не для взрослых мужчин; он написал, как благодарен за то, что Дин есть в его жизни, всякий раз, когда он смотрит на игрушку. Были записи об обновлениях сада на заднем дворе. В одной говорилось, как сильно Кас хотел жениться. В другой рассказывалось, как однажды Дин испугался, когда проснулся и увидел рядом с собой большие голубые глаза кошки вместо Каса, и сказал Касу перестать брать эту штуку с собой в постель, потому что странно, когда между ними стоит глупый гигантский кот. В дневнике Кас признался, что сделал это только для того, чтобы подействовать на нервы Дину, чего он никогда раньше не признавал. Он рассказывал о том, как поместил кота в шкаф в их спальне, потому что ему было весело, и он не хотел, чтобы белая шёрстка потускнела, и хотел приберечь кота на случай плохих дней и когда Дина не будет дома. Было несколько страниц, где он рассказывал о незначительных разногласиях и о том, как он не мог представить свою жизнь без Дина. Была ещё одна, где он писал о том, как испёк пирог для Дина, потому что Дин испытывал стресс из-за работы. Он писал о том, как поцеловал Дина на лестнице и потерял самообладание настолько, что споткнулся, и пока Дин пытался обнять его за талию, чтобы удержать на месте, они оба упали и смеялись над этим целый час. Он говорил о том, как сильно он любил Дина. Количество хороших записей перевешивало количество плохих. Образ того, как у него забирают Каса, преследовал его днём и ночью. Болезненные крики Каса всё ещё звучали в его голове; то, как он так упорно сопротивлялся; то, как он всё ещё улыбался; обиженное выражение на его лице, когда он рассказывал истории об их жизни в парке, проигрывалось снова и снова, вызывая жгучее чувство в груди, отчего у него перехватывало горло. Казалось, время остановилось только для того, чтобы он мог скучать по Касу; время остановилось только для того, чтобы они могли в последний раз пережить части его прежней жизни. Он скучал по Касу. Он скучал по нему, он скучал по тому, когда Кас был рядом с ним, а не по холодному месту с другой стороны кровати. Он скучал по нему, когда готовил утренний кофе или когда кто-то предлагал ему пирог. Он скучал по нему, когда Сэм рассказывал о глупых документальных фильмах; он скучал по нему, когда видел маленькое растение в горшке в конференц-зале. Он скучал по его смеху, его сердитому выражению лица, его злой ухмылке, его очаровательному наклону головы. Он скучал по нему каждую минуту; он скучал по нему каждый день и ночь. Он скучал по нему, когда опускал руки в карманы и дотрагивался до бархатного футляра для колец. Забавно, что каждый из них ходил в один и тот же ювелирный магазин; футляр был очень похож на тот, что Дин носил с собой долгое время. Он мог только продолжать желать, чтобы всё было по-другому. Ирония заключалась в том, что раньше он чувствовал себя таким потерянным, как будто принадлежал чему-то другому, не уверен, где именно, но уверен, что в его жизни чего-то не хватает. И теперь, когда он знал, чего не хватает, он всё ещё чувствовал себя потерянным. Это было не его место; ему здесь не было места. Его место было с Касом, в их доме, в Су-Фоллс. Сегодня был четверг, пятое ноября, и Сэм, как всегда, собирался на кладбище, но на этот раз он шёл не один — Дин шёл с ним. Дин оделся во фланель и чёрную куртку. Сэм ждал его внизу; по дороге он купил цветы. Он не сказал своему брату, что встретил Каса, потому что Сэмми не поверил бы ни единому слову. Когда Сэм спросил Дина, что случилось, тот просто ответил: — Я вернулся домой, но я потерял всё. Какая бы злость ни была у него на Сэма, Чарли, Бенни и, чёрт возьми, даже на Кроули за то, что они не рассказали ему о самой важной части его жизни, она прошла. Теперь он понимал их. Он задавался вопросом, было ли ему лучше ничего не знать, но это означало бы больше не встречаться с Касом. Если боль, через которую ему приходилось пройти, была ценой, которую он должен был заплатить за то, что Кас появился в его жизни на несколько дней, он бы сделал это снова. Они добрались до кладбища, где был похоронен Кас. Сэм первым отдал дань уважения, и, прежде чем уйти, он слегка положил руку на плечо Дина в знак ободрения, прошёл мимо него, чтобы оставить Дина наедине. Небо сегодня было серым, облачно и холодно. Дин опустился на колени, и слёзы снова начали течь по его лицу от переполняющего его горя, когда он тихо прошептал: — Кас… я купил тебе твои любимые цветы, — сказал Дин, выдавив улыбку дрожащим голосом. Деревья шелестели под лёгким ветром; листья опадали в молчаливой печали; сухие листья стелились по земле, целуя колени Дина, когда он смотрел вниз на камень с именем Каса на нём. — Ты можешь сохранить их в дневнике, — пошутил Дин, вытирая слёзы, думая о том, как Кас бережно хранил первую подаренную им розу как закладку в своём дневнике. Дин некоторое время молчал. Он не знал, с чего начать, или он просто молчал, чтобы оставаться спокойным, чтобы его голос не сорвался. — Ты обещал остаться со мной навсегда, Кас. Ты обещал, — Дин пытался казаться раздражённым, но его голос сорвался хриплым звуком, и он даже не был уверен, слышит ли его Кас. — А теперь ты… ты бросаешь меня, чувак. Это нечестно. Зачем ты так поступил со мной? А? Я… я ненавижу тебя за это. Лучше бы мы никогда не встречались, — сказал Дин; его голос сорвался от разочарования. — Ты сказал, что будешь присматривать за мной. Я надеюсь, ты слышишь меня, чувак. Подожди меня, прошу, и я вернусь к тебе. У нас снова будет наша жизнь. — Дин посмотрел на небо, не давая слезам застилать ему глаза. — Мы вернём всё это обратно! — шёпотом повторил Дин. И как будто небо скорбело вместе с ним, казалось, что с неба доносилось тихое ворчание, когда Дин смотрел на серые облака, которые он часто встречал во сне. Похоже, скоро пойдёт дождь. Начался лёгкий дождь, и Дин не знал, был ли это знак от Каса или он просто слишком много думал. — Ты… ты спросил меня, что такое любовь, — сказал Дин, шмыгая носом. — Любовь для меня — это вера, которую я испытываю к тебе… Любовь для меня — это вера в прекрасную ложь, которую ты мне сказал. Это книга Толкина на нашей тумбочке, которую ты читаешь мне каждый вечер, — сказал Дин, делая паузу. — Для меня любовь — это кусок металла, который я носил в кармане в ожидании новой встречи с тобой. Это те пустые страницы твоего дневника с розой посередине. — Дин ответил на давно назревший вопрос, вспоминая дождливую ночь в парке, когда Кас задал этот вопрос и лишил его дара речи. — Помнишь, ты раньше читал некоторые свои записи из дневника, но никогда ничего не показывал? — Дин опустил взгляд на дневник в твёрдой коричневой обложке, который держал в руке. — Ты сказал мне, что это будет подарок на нашу годовщину. Ты сказал мне, что напишешь о нашей жизни в этом дневнике, сказал мне, что ты написал о прогрессе, которого мы достигли с садом, о наших ночных свиданиях и о том, как сильно тебе всё нравится в нашей жизни, — сказал Дин, понизив голос ближе к концу предложения. Дин перевернул страницы, открывая последнюю запись пятилетней давности, сделанную за месяц до ссоры, нацарапанную не совсем уверенным почерком. — «Суждено ли нам вообще быть вместе?» — ты написал это, — сказал Дин, читая почерк Каса. Он задавал вопрос о том, о чём слишком боялся спросить. — «Собирался ли я когда-нибудь жениться на тебе?» — ты говоришь… Дин читал слова вслух; чернила были размазаны, что делало очевидной боль, которую он причинил Касу, поскольку его собственные слёзы пачкали страницу поверх чернил, где слова уже размазались. — И мне жаль, что я заставил тебя плакать, — извинился Дин, пожимая плечами. — Любовь для меня… это размазанное «Я люблю тебя», что ты нацарапал сквозь боль, которую я тебе причинил, но ты всё равно любил меня, несмотря на это, — ответил Дин сквозь сжатое горло, а слёзы продолжали течь по его щекам. На кладбище его любовь показалась ему горькой на вкус — прекрасная мечта, но в то же время восхитительно болезненная. Чистая, как звёздный свет, но ужасно разбитая. Что-то сломанное, не подлежащее восстановлению. Что-то, что длилось недолго, но хватило, чтобы превратить его сердце в разбитое месиво, когда он оплакивал потерю. И он боялся самого себя. Что, если трещина в его мозгу снова сотрёт важную часть его жизни? Случится ли что-то подобное снова? Что, если однажды он проснётся и забудет, каково это — любить? Если когда-нибудь он снова забудет Каса, если его мозг отпустит всплывшие воспоминания? Он боялся, что однажды забудет, каково это — быть молодым и влюблённым, если он забудет облегчение, которое испытывал всякий раз, когда обнимал Каса, если его разум не вспомнит, как ярко сияли глаза Каса и морщинки в уголках от радости, когда он работал в своём саду. Он сидел там, пока печаль не поглотила его. Он никогда не сможет вернуться назад, не так ли? Если есть какая-то магия, если бы Бог был перед ним, он попросил бы о том же, что и Кас. Он попросил бы вернуть те три дня назад. Те три дня перед тем, как Кас уехал из города. Три дня — просто чтобы подержать Каса подольше, посмотреть, как он бродит в этом дурацком свитере с принтом «МЯУ», посмотреть, как загораются его глаза, когда он берёт помидоры с их грядки. Три дня, чтобы проиграть ему в видеоигре, просто чтобы посмотреть, как он празднует победу на чемпионате мира. Три дня, чтобы посмотреть, как он сердится по утрам; три дня, чтобы ещё раз поцеловать его, обнять, прогуляться по парку, держа его за руку. Всего три дня, чтобы любить его ещё немного. — Пожалуйста… пожалуйста, — умолял он на кладбище, сдерживая рыдания. Он не был уверен, о чём он просил: Каса? Его жизнь? Время? Любовь? Смерть? — Ещё одно чудо… — Это было то, чего он ждал. Чтобы Кас подошёл сзади, обнял его и вырвал из этой жалкой жизни, сказал, как сильно он его любит, чтобы Кас вернулся и надел ему на палец кольцо, которое было закопано под клёном. Дин достал коробочку из кармана. Он заметил, что деревья стали тихими и спокойными, как будто утешали его от боли и страданий; прохладный ветер, проносящийся в воздухе, ласкал его, давая ему возможность поговорить с Касом наедине. — Мне так жаль, Кас. Я больше никого не хочу видеть в своей жизни никогда. Прости, что заставляю тебя думать, что твои потребности не важны. Прости, что ставлю свои потребности выше твоих. Прости, что заставляю тебя так себя чувствовать. — Дин извинялся, проводя рукой по щеке. — Я любил тебя больше всех, Кас. Ты… ты единственный человек, который помогал мне пережить все трудные времена, и мне жаль, что я разочаровал тебя, — Дин запнулся на середине предложения. — Прости… за всё! — тихо прошептал он. Его дрожащие пальцы обвели замысловатый дизайн кольца. Оно было красивым и как раз подходило по размеру. Он неуверенно обвёл металл пальцами, пока мысленно обдумывал свои действия. — Прости, — повторил Дин, за чем последовало слабое «Я люблю тебя, Кас», когда он надел кольцо на свой безымянный палец. Кольцо приятно успокаивало его бешено бьющееся сердце; оно казалось правильным. Металл на его безымянном пальце был лёгким, но тяжесть вины делала его намного тяжелее — возможно, напоминание о том, что он сделал. Его голова запрокинулась, чтобы посмотреть на горизонт, а низкий гул облаков скорбел вместе с ним, пока он сидел и плакал под открытым небом, пока его ноги не онемели от холода. Дин проснулся в постели от звука белой занавески, мягко шелестящей на ветру. Тёплый солнечный свет заглядывал в окно; простыни вокруг него казались лёгкими, но такими же тёплыми, когда он перевернулся и улыбнулся. Кас лежал рядом с ним и улыбался в ответ, когда Дин тихо пробормотал: — Доброе утро, солнышко. Дин знал, что ему снова снился сон, и в этом сне было что-то вроде утешения. Он знал, что не может быть с Касом в реальной жизни, но он всё ещё мог быть с ним во сне, и это было всё, что ему нужно. Быть рядом с Касом — это было всё, что ему нужно знать, чтобы сделать несчастные дни немного более терпимыми. Дин закинул ногу на Каса под простынями и притянул его ближе, вызывая у него хихиканье от щекотки, когда он покрыл лицо Каса поцелуями, начиная со щеки, затем носа, лба, глаз и, наконец, слегка поцеловал в губы. — Что я должен сделать, чтобы вернуть тебя? — пробормотал Дин. — Что я должен сделать, чтобы вернуть нашу жизнь? Скажи мне, пожалуйста! Кас молчал, вероятно, из-за внезапного вопроса. — Знаешь, я бы сделал всё, что угодно. Я бы умер за тебя. Но, пожалуйста, Кас, останься здесь, со мной, — попросил Дин, поднимая голову настолько, чтобы посмотреть на Каса сверху вниз. — Пожалуйста! — прошептал Дин. Кас коснулся лица Дина, как будто обводил каждую веснушку. — Живи для меня, Дин! — Кас ответил просто, лишая Дина дара речи. Выражение лица Дина стало печальным, и Кас, возможно, заметил это, когда начал объяснять. — Живи своей жизнью, Дин, так же, как ты бы жил со мной. Пеки пироги, смотри ковбойские фильмы, катайся на Детке. Я хочу, чтобы ты был счастлив. Дин прижался ближе. — Я не могу сделать это без тебя, Кас, — прохрипел Дин. Он прижался к Касу сильнее; страх, что Кас исчезнет, пугал его. — Я всегда с тобой. Я буду присматривать за тобой, — сказал Кас. — Мы всё ещё можем видеться здесь, — заверил он. — Я буду возвращаться к тебе, Дин, каждый день. Когда ты устанешь, когда тебе нужно с кем-то поговорить, я всегда здесь. Я останусь с тобой, я обещаю. Это всегда будет нашим местом. Это всегда будет нашей жизнью. Здесь мы в безопасности, мы есть друг у друга, и это всё, что имеет значение. У нас всё ещё может быть это… — сказал Кас. — Я всегда буду присматривать за тобой, Дин. Дин прижался лбом ко лбу Каса. — Мы ещё встретимся, — это был скорее вопрос, и он почувствовал, как Кас кивнул. — Подожди меня! — сказал Дин, и Кас лучезарно улыбнулся. — Я буду ждать тебя, Дин! — Я люблю тебя, ангел, — Дин наклонился, чтобы поймать губы Каса своими. — Навсегда, — пробормотал Дин, когда они оторвались друг от друга. Возможно, так и должно было быть. Во сне он всё ещё мог снова найти Каса и части своей старой жизни. Во сне он мог убежать от жестокой реальности. Во сне всё было в порядке. Во сне — это было то место, где он всё ещё мог жить в своей сказке.