Ледоход

* * * Прохлада окутывает, приводя в чувство. Перед глазами… Что перед глазами?.. Мутные вспышки. Странно. Глаза же закрыты. Открываю глаза и всё равно ничего не вижу. Вспышки расцветают на долю секунды и откликаются где-то на затылке. Непонятное, непривычное ощущение. Не нравится. К горлу что-то подкатывает. Плохо, надо успокоиться. Вспышка за вспышкой. Надо отвлечься. Какого цвета вспышки? Мутные всполохи не останавливаются, и ритмичные всплески света все больше проталкивают нервозность ближе ко рту. Вокруг какая-то блёклость, то и дело расчёркивающаяся пульсацией. Пульсирует где-то в области затылка. В голове что-то смутно мелькает, и, махнув растворяющимся в разуме хвостом, сеет тревогу. Что-то не так. Что-то не так. Тревога пульсацией проходится по загривку. Нет, пульсация в затылке. Или в затылке вспышки? Откуда вспышки, если сейчас утро? Где я? Надо осмотреться, но тело не слушается, застряв в каком-то вакууме. Не могу двигаться. Блять! Тревога, ударив набатом, превращается в панику. Вспышки не прекращаются, становясь все сильнее и всё больше ослепляя. Дышать! Срочно! Открываю рот, но паника не даёт сделать вдох, и наружу выливается подобравшийся к зубам нервяк. Нет, это в рот что-то вливается. Да что происходит?! Очередная вспышка бьет по голове так, что из глаз вот-вот посыпятся искры, растворившись в воде. В воде?! В мгновенье холодная дрожь искалывает даже кончики пальцев, как будто под воду пустили высоковольтный ток. Нет-нет-нет-нет, только не вода! Не хочу! Лучше вакуум! От страха спирает грудину, и я рефлекторно пытаюсь схватить ртом хоть каплю воздуха, но в горло ещё глубже заливается мутная жидкость, как будто стремясь поглотить тело не только снаружи, но и внутри. Блять! Главное не кашлять! Не кашляй, сука! Вода вытесняет воздух внутри с такой скоростью, что терпеть спазмы становится невыносимо больно, и то ли боль от сдерживания позывов, то ли нехватка кислорода ещё больше сжимает голову. Не смей!.. Тело заходится в болезненной агонии в попытке вытолкнуть воду, лишь гоняя ее по лёгким. Быстрая пульсация, начинающаяся в темечке, не прекращаясь отдаёт в зубы. Челюсть сводит настолько, что вибрация ощущается даже в пломбах. Кровь, будто разъярённый зверь, запертый в клетке тела, пытается подобраться как можно ближе к наружности, и каждый миллиметр, где кожа соприкасается с водой, пылает от давления. Вспышка. Вспышка. Мокрые взбеленившиеся глаза, заволоченные мутной пеленой. Вспышка. Вода мирно омывает тело, колышется где-то неподалеку, в левый бок прилетает толчок. Вспышка. Свет. * * * Комнату резко заливает искусственный выбеленный свет. Люстра, еще секунду назад наверняка распускающая пауком свои коварные лапы, теперь радостно и очень навязчиво бьет по глазам светом из лампочек даже через закрытые веки. Миф о том, что пробуждение будет максимально быстрым от смены освещения, придумал настоящий идиот. Как минимум потому, что спать всё ещё хочется, мозг отказывается включаться, а недовольство уже начинает клокотать где-то под горлом. Ещё не успеваешь проснуться, а хочется послать всех зачинщиков такого доброго утра на три веселые буквы. - Подъем. Услышал? Тапочки шаркнули у дверного проема и потопали в сторону кухни, не дожидаясь ответа. Зачинщик – мама. Значит, сегодня без пеших эротических. Открывать глаза всё ещё не хочется. На кухне какой-то врач приглушённо рассказывает с экрана маме, какие валики лучше использовать для домашнего массажа. Слышится звон ложек, мгновение тишины и вот одну из них, видимо, безбожно топят в кофе или чае, потому что она истерично бьётся о стенки кружки. Бренчание постепенно стихает, до ушей доносится только монотонный врачебный бубнёж. Свет уже не раздражает, а приятно обволакивает веки. Сквозь полудрёму я понимаю, что опять перевернулся на спину во сне, когда шея начинает понемногу затекать. Поворачиваюсь к стенке на левый бок, и щекой утопаю в подушке. Спутанные волосы еле заметно щекочут лоб при дыхании, а свет мягко обнимает меня через одеяло, нашептывает на ухо… - Алё! Я распахиваю глаза. Мама не хочет уходить с кухни и пропускать важный сюжет о пользе пластмассовых тубусов для спины, поэтому ей остается только периодически покрикивать в надежде разбудить меня. - Встаём! А я не хочу вставать. Но слушать вскрики старой больной женщины не хочу ещё больше. - Да встаю! Я переворачиваюсь обратно на спину, стараясь не выпускать руки из-под одеяла, и бездумно уставляюсь в потолок. Люстра сияет, хвастаясь красивыми завитушками, и пытается осветить всю комнату, не оставив тёмного пятнышка. На самом деле глубоко в душе мне нравится, когда свет заливает всю комнату, как сейчас. Конечно, приглушённые лампы, светодиодные ленты и гирлянды я тоже люблю, но освещаю ими комнату в таком количестве, что главная новогодняя ёлка страны при взгляде на мое жилище повесилась бы от зависти. Ну или от жалости, посмотрев на счета по электричеству. Взгляд стекает с потолка вниз по стене и упирается в окно. Такое чувство, что этим утром весь свет земли сосредоточен в моей комнате. Улица прильнула прямо к окну, как будто пытаясь придавить своей чернотой стёкла. Темень, даже силуэтов не видно. Прищурив глаза, пытаюсь разглядеть очертания тополя, растущего напротив квартиры, но в черноте не угадывается даже ствол. Жуть. Ёрзаю под одеялом, почувствовав то ли странную тревогу, то ли гул ноябрьского ветра через стены. Может быть, если притвориться, что я существую вне времени, мне не надо будет идти в школу? Хуйня идея, конечно. Замираю. Секунда, две, три, четыре… Главное не дёргаться, чтобы не спугнуть… Семь, восемь… - Чего лежим? Постельный «лежим»? От неожиданности дёргаю локтем, и из-под одеяла выглядывают кончики пальцев. Проиграл. - Думаю. Нехотя переволакиваю тело на правый бок и сквозь волосы вижу угрюмую морду. - Думать на туалете надо. – Морда светится зелеными глазами и сверкает выпирающими передними зубами, как будто отражая свет люстры. – Давай вставай, а то мама ругаться будет. Мама, судя по всему, не дождавшись признаков жизни из моей комнаты, подослала сестру разбудить меня, оторвав ту от утренних ритуалов прощания с игрушками перед уроками. Вздыхаю от обречённости и перекатываюсь обратно на спину, высвобождая руки из мягкого кокона одеяла и перекладывая их сверху. Надо подготовиться к встрече с холодной квартирой так же, как готовятся к погружению водолазы – постепенно. - Ладно. Морда потопталась у двери ещё немного, чего-то ожидая, шумно втянула носом воздух и хлопнула по косяку ладонью. - Второй раз не приду. - Ага. Люстра всё ещё агрессивно светила. - Алиса, а выключи свет. - Ага! – тапочки поменьше крутанулись на пороге, – Щас! – и шумно утопали в сторону кухни. Наверное, жаловаться на меня тапочкам побольше. Гипнотизировать люстру больше нет смысла. Резко откидываю одеяло, приподнимаясь, делаю оборот на попе и опускаю ноги через свою нагретую обитель прямо на холодный пол. Просчёт – думал, там стоят тапки. Не смотря вниз, нащупываю левый тапок правым мизинцем – значит, вечерний глазомер скосил и поставил их правее нужного. Выводов по ситуации не будет, конечно же. Здесь благоволит удача. Ну или неудача, как сегодня. Запускаю ноги в тапки и шоркаю ими по ламинату туда-сюда. Хочется максимально оттянуть время от момента пробуждения до момента выхода из квартиры любыми способами. Потому что в школу не очень хочется. Грудное бульканье врача из утренней программы сменяется заставкой новостей. Ага, уже половина восьмого. Точнее, ещё. Потому что ещё полчаса мученического ожидания перед распятием от школьного звонка. Мама наверняка очнулась от того заунывного транса из-за новостных перезвонов, поэтому предвосхищая её возмущения я решаю создать видимость бурных сборов – кряхтя встаю, охая открываю шкаф и с мучительными стонами вытягиваю оттуда одежду и швыряю на пол. Понимаю, что с последним погорячился – одежда мягкая и падает беззвучно, не помогая мне отвлечь маму, зато теперь придётся подбирать своё тряпьё. Скрючиваюсь над полом – рубашка лежит, раскинув рукава в стороны, как убитая. Опираюсь ладонью о пол и ложусь рядом. Холодный пол жжёт голую спину. Сука, не хочу идти никуда, почему нельзя хотя бы день пропустить? И не свернешь никуда по пути – Алиса отказывается идти в школу одна и чуть что сразу стучит маме, а та расстраивается. Родила блин второго Павлика Морозова. Съебаться со школы всегда можно, но идти к первому капец как неприятно. И несправедливо как-то. Поворачиваюсь на бок и цепляю пальцами воротник рубашки, когда замечаю под кроватью среди тёмных коробок и носков нечто маленькое и шарообразное. Люстра очень старается осветить всё вокруг себя в пределах четырёх стен, поэтому сфокусировать взгляд на предмете в тени несложно – я кидаю рубашку на не заправленную постель, прижимаюсь мордой к полу и запускаю руку под кровать, с облегчением улыбаюсь – нашёлся наконец-то. Достаю руку из-под кровати и, присев на колени, подношу находку к глазам – попрыгунчик с подтёртыми бензиновыми переливами гордо сверкает, словно только на него падают лучи света с потолка, делая его утренней звездой похлеще Венеры. Походу Алиса не проследила, куда укатился мячик, и решила просто забить – на неё похоже. Не могу удержаться и пробую попрыгунчик на зуб, прижимая его сверху и снизу клыками, но стараясь не прокусить жёсткую резину. Пружинистый шарик задорно скрипит между зубами. Класс. Достаю попрыгунчик изо рта и обтираю большим пальцем от слюней. Наконец-то. Надо будет забрать с собой. Оглядываясь в поисках рюкзака, пытаюсь резко встать, уперевшись пятками в пол, но утренняя мутная координация не даёт мне выполнить два действия разом, отчего я как бухой неровно мельтешу ногами и с треском приземляюсь на задницу, взмахнув рукой. Не готовая к внезапной физкультминутке ладонь с попрыгунчиком разжимается и тот летит куда-то вверх, отскакивает от потолка, задевает стену и пулей улетает в свое укрытие под кроватью. Матерюсь и снова лезу доставать, ладонью останавливая разгулявшийся по полу мячик. - Чё ты кверху жопой застрял? Падла. Невовремя. Не хочу говорить, что нашёл. - Чтоб ты спросила. Иди давай, – рука пригвоздила попрыгунчик к полу, чтобы тот не дай бог не покатился, пока Алиса здесь. - А чё иди-то? – неопределённо возмутилась сестра. – А ты когда пойдёшь? - Сейчас пойду тоже. Моя комната вообще-то. Тебе в первую очередь уйти отсюда надо. Плечи начинают затекать и неприятно ныть, напоминая о неудобной позе. Ещё и холодно, бля. Держусь, чтобы не взвыть от нетерпения. Алиса, ну уходи уже быстрее! Алиса не слышит – или слышит? – мой ментальный посыл и, как назло, облокачивается на косяк. Из-под домашней футболки топорщатся крылья заутюженной школьной юбки. В начальной школе строже всех следят за дресс-кодом, и Алисе, как приличной четверокласснице, уже не терпится перейти в пятый и носить всякую дребедень на учёбу. - Чё прячешь? – прищур сверху вниз. - Ничё не прячу, – не сработает. - Врёшь, – не срабатывает. - Зачем мне врать? – надо тянуть до последнего. - А мне откуда знать! Покажи. Она всё ещё стоит, подперев косяк плечом, но я вижу, что струнка напряжения натягивается в её теле – ей интересно, что я прячу под кроватью. Подглядеть в такой позе она не может, но гордость не позволяет ей продемонстрировать мне своё любопытство. По крайней мере, пока. - Нечего показывать, – я сжимаю ладонью попрыгунчик, готовясь к худшему. Драться с сестрами нашими меньшими нехорошо, но я готов отбиваться, чтобы защитить свою честь. Алиса отшатывается от двери и открывает рот, как вмиг мамины крики с кухни доносятся до наших перепонок: - А ну! Где? Через минуту чтобы оба завтракали! Мы с Алисой одновременно кривимся (я чуть меньше, потому что старше, конечно). Алиса кидает на меня нетерпеливый взгляд, мазанув им по руке, просунутой под кровать, и нехотя, но послушно уходит собираться дальше. Я мысленно выдыхаю и, дождавшись стихнувших за соседней дверью шагов, быстро достаю руку и хочу сунуть попрыгунчик в карман, но запоздало понимаю, что до сих пор сижу в трусах. Секунду туплю, очухиваюсь и, прислушавшись ещё раз, закидываю мячик сразу в рюкзак к учебникам. Не хватало ещё, чтобы ярко-зелёные глаза зацепились за него, а девчачьи пальчики опять забрали «покидать». Два месяца попрыгунчик не видел и в итоге обнаружил у себя под кроватью, в следующий раз такой роскоши не будет, я уверен. Поднимаюсь с пола, стряхивая с колен налипшие крошки, и разворачиваюсь к разбросанной одежде. Мой пол – почти не помойка, если не считать пары липких пятен от соков, куска плесени с хлебом за тумбочкой и миллиметре пыли на поверхностях, куда я обычно стараюсь не смотреть. Хватаю с кровати рубашку, накидываю, застегиваю, прихлопываю себя по бочине и тянусь к штанам. Мама за то, чтобы я подавал пример Алисе и тоже ходил в школьной форме, и мне как-то насрать, в чём ходить, лишь бы не орала. Некогда отутюженные стрелки на брюках сейчас почти распрямились, и лежание в шкафу не идёт им на пользу. Я бы даже сказал, стрелкам плохо. Но у стрелок никто не спрашивает о самочувствии, поэтому мне всё равно. У меня тоже никто о самочувствии не спрашивает, хотя сейчас я бы с удовольствием разошёлся на тему того, что в школу нужно ходить исключительно по желанию, особенно в такую гадкую погоду со снегодождём и особенно на первые уроки. То, что желание ходить в школу у любого уважающего себя ученика появляется редко, лучше умолчать. Рубашку заправляю в брюки, а сверху надеваю вязаную кофту как из «Брата» – дебильноватая, но тёплая. Даже в квартире нужен слой шерсти для добавления пары градусов к температуре тела, что уж говорить о том, что за стенами домашнего форта без него не выжить. Цепляю ногтями прилипшую к кофте белую нитку и, пытаясь ее снять, подхожу к зеркалу, прибитому к стенке шкафа, чтобы рассмотреть одежду на предмет другого мелкого мусора и катышек. Поднимаю глаза. Убито. Воскрешение маловероятно. Припечатываю щёку ладонью и тру лицо, чтобы кровь немного прилила к нему. Через какое-то время натирания лицо принимает румяный вид – не сегодня, некрофилы. Вглядываюсь себе в глаза. Что-то забыл. Смотрю внимательнее, но отражение молчит. Провожу языком по зубам и чертыхаюсь – забыл умыться. Теперь придётся постараться не заляпаться, потому что зубная паста на одежде выглядит не очень презентабельно, и каждый сочтёт своим долгом пошутить про кончу. На выходе из комнаты замечаю форму для физры и спешно пихаю её в рюкзак, чтобы не забыть потом. Сон ушёл, поэтому то, что я волочусь до ванной, можно назвать обычным придуриванием. Бреду мимо кухни, заглядываю и молча киваю маме – вот он я. Мама не отвечает, сидя на стульчике перед телевизором, где какая-то бабка, причитая, с надрывом рассказывает про град размером с куриное яйцо. На самом деле мама не старая и не больная. Обыкновенная уставшая женщина, среднестатистическая мать-одиночка. Я просто её так любя называю. Но при ней вслух не говорю, чтобы она не расстраивалась. Рыжие потухшие пряди выбиваются из собранной спозаранку гульки, паутина морщин обрамляет лицо так, словно их просто наложили в редакторе на фото молодой девушки. Маме примерно под сорок, но глаза у неё очень уставшие. Долго мама, однако, не молчит: - Ты чего застрял, Лёша? Обвожу себя рукой, демонстрируя полную готовность идти на мучения. Мама говорит в основном просто чтобы что-то сказать. - Оделся? – как сейчас, например. - Я голый. У тебя галлюцинации. Разворачиваюсь и слышу, как мама фыркает в спину – она не воспринимает мои шуточные огрызания, по статусу строгой матери ей не очень-то положено. Хотя я никогда не считал её строгой. Только пару лет назад она начала излишне контролировать нашу жизнь и чуть что устраивать скандалы. И реветь потом от жалости то ли к нам, то ли к себе. Мне её тоже жалко, так что я просто стараюсь лишний раз не давать ей повод нервничать. Она считает себя старой больной женщиной. Щёлкаю выключателем, и с зеркала над раковиной на меня смотрит хтонь. Расчешусь и будет нормально. Подхожу ближе к раковине и пальцами продираю колтуны в волосах. Ну, вот так нормально. Открываю кран и запускаю ладони под горячую воду, но долго держать нет смысла – в кофте становится жарко, и в сон не клонит даже по привычке. Ополаскиваю лицо, вода попадает на передние пряди, склеивая их. Тянуть смысла нет, надо поскорее с этим расправиться. Выдыхаю. Набираю зубную пасту на щётку и быстро засовываю её в рот. Методичные движения вверх-вниз разгоняют все мысли из головы, поэтому через время, щурясь, смотрю на себя в отражении – бля, нижнюю челюсть почистил или пропустил? Ладно, почищу ещё раз. И верхнюю ещё раз. И всё вместе. Язык. Сосредоточенность не мешает подобраться рвотному рефлексу, когда я начинаю проходиться щёткой по языку, и приходится потерпеть пару-тройку позывов к опорожнению желудка, прежде чем быстро сплюнуть белую жижу и прополоскать рот. Умываюсь ещё раз. Закрываю кран и выдыхаю. На языке остался неприятный мятный вкус. Через кран просачиваются несколько капель воды и звонко падают в раковину. Опускаю руки на бортики и, держась за них, смотрю на себя в отражении. Отчего-то такое простое действие как почистить зубы на деле оказывается сложным. В голове как будто бы пусто, и её наполняет гудение. Или это слышно телевизор? Не знаю. С передних прядей, ставших тёмно-рыжими от влаги, стекает вода. Зажимаю одну прядь между пальцев и пытаюсь подвести ко рту, чтобы высосать влагу, но длины немного недостаёт. Ну и ладно. Вытираю руки маленьким фиолетовым полотенцем, продетым через зубодробительно милый держатель в форме зайца, прикреплённый к шкафчику. У нас в ванной много чего зубодробительного. Искусственные цветы в разноцветных леечках, наклейки стрекоз на плитке, баночки с сухоцветами на полках.  Мама любит разную миленькую мелочёвку и белый цвет, поэтому наша квартира напоминает кабинет психиатра, работающего с клинически больными – фигурки-пылесборники на белых полках, расписные цветочки на белых стенах, мягкие вязаные тапочки на белом полу. Осталось прикрепить бабочек на потолок, чтобы гипнотизировать особо буйных. На кухне мама сидит уже в сопровождении Алисы, хомячащей бутерброд с маслом и колбасой за обе щёки. Не понимаю сочетание масла и колбасы. Хотя наличие такого количества масла в еде я не понимаю в принципе. Алиса на мои вопросы о целесообразности потребления всей этой радости говорит, что я дурак и так вкусно. А я говорю, что дурак – она, и с таким объёмом крестьянского семидесятидвухпроцентного на хлебе она сама скоро станет вкусной, и вдобавок круглой. Алиса обычно дуется, но продолжает есть. Когда я захожу к ним, обе синхронно в полуиспуге поворачиваются на меня, как будто вместо меня мог зайти чужой человек, и, удостоверившись, что я – это я, а не кто-то другой, так же синхронно поворачиваются к телевизору, где ведущая утренней программы заливисто смеётся над шуткой приглашённого гостя, сверкая кафельными винирами. - Чайник остывает уже, давай… – мама не заканчивает предложение, неопределённо машет куда-то в сторону и задумчиво хлебает горячую жижу из чашки. Подхожу к столу, бросая взгляд на неприличное декольте ведущей, и завариваю сублимированный кофе. Облокачиваюсь на столешницу и делаю вид, что смотрю на экран, но краем глаза наблюдаю за Алисой. Сидит. На меня не косится. Забыла. Тихо выдыхаю – не придётся выдумывать отмазки, лишь бы она отстала. Тут Алиса, словно чувствуя, что я расслабился, вертится на стуле, косички перекидываются с одного плеча на другое: - Что прятал? Я молчу, делая вид что я очень заворожён декольте. - Мама! Он что-то нашёл и спрятал, а мне не показывает! - Так нашёл или спрятал? – я пытаюсь заговорить ей зубы. - Ты не придуривайся! И спрятал, и нашёл, покажи! Мама! Мама тоже делает вид что заворожена декольте. Я бы тоже притворялся дурачком, если бы мои дети с утра пораньше пререкались по какой-то чепухе и пытались завлечь меня в свои разборки. Алиса громко сопит и снова вертится, взмахивая косичками. Когда мама не внимает её словам и не одобряет их, то Алисе становится неинтересно спорить со мной, и она делает вид, что обиделась, ожидая, что я захочу разжалобить её и сам сдамся. Мама, уловив смену настроения, всё же выходит из энергосберегающего режима: - В школу уже пора, дети. Шуруйте собираться. Алиса любит спорить со мной, но не любит спорить с мамой. Поэтому резво подскакивает, хватает рюкзак, заранее прислонённый к ножке стула, и идёт обуваться. Перед тем, как скрыться за стенкой, она кидает на меня злобный взгляд, грозящий: «Я тебя ещё достану!», так что я не удерживаюсь и показываю ей язык. Алиса хватает ртом воздух и, возмущённо взмахнув косичками, бежит к выходу. Горжусь ли я собой? Конечно нет. Но подразнить иногда хочется. - А тебя, ребёнок, это не касается? – спрашивает мама у телевизора. - Сейчас гороскоп посмотрю и пойду, – отвечаю я туда же в пёстрый экран. - Алису не проводишь? - Она всё равно будет меня за дверью ждать. Мама хмыкает и хлебает кофе. На самом деле мне не очень интересно смотреть эту муть, просто я как можно дольше не хочу выходить из дома. Судьба распорядилась так, что мой знак зодиака последний в списке, а мама работает с девяти утра, а потому чем дальше длился астрологический прогноз, тем громче моя мама вздыхала и взглядом указывала на время. Но моя воля непоколебима, поэтому услышав, что сегодня рыбам повезёт в покупке крупной бытовой техники, не повезёт в составлении договоров и удастся лучше узнать старых знакомых, я чинно распрямляюсь, ставлю кружку в раковину и послушно иду одеваться. Мама уже менее возмущённо вздыхает в последний раз и спокойно расплывается на стуле. Заглянув к себе, я цепляю рюкзак и щёлкаю выключателем. Свет гаснет, на секунду словно мигая ослепляющей вспышкой, и комнату поглощает темнота. Настоящее солнце ещё спит. Сливаясь с уличной чернью, комната словно впускает в себя её холод. Снова пытаюсь разглядеть тополь, но силуэт угадывается только в подсвеченных фонарём кусочках. Выглядит плачевно. Смотрю на горящие где-то напротив чужие окна и, отворачиваясь, чувствую небольшую зависть. Я бы тоже сейчас сидел дома, в свете. Проходя по коридору, мажу взглядом по семейному фото, стоящем в прихожей. Здесь мы втроём жалобно смотрим на гипотетических грабителей и молча несём послание: «Если вы пришли сюда, пожалуйста, ничего не крадите. Лучше оставьте нам свои деньги. И ничего не берите из холодильника, бессовестные». Посылаем хором, потому что мы с Алисой похожи на маму. Заострённые вытянутые лица, рыжие волосы. Только у Алисы мамины ярко-зелёные глаза, а у меня папины тёмно-болотные. В последнее время кажется, что мама не очень любит смотреть на меня из-за этого. Она в принципе не любит вспоминать папу. Не потому, что она злится на него или что-то в этом роде, а потому, что не любит расстраиваться. Так что все семейные фотографии, стоящие на виду, у нас свежие. Накидываю куртку и, колеблясь, беру в руки шапку. Пока застёгиваюсь, слышу шаги с кухни и, всполошившись, быстро натягиваю шапку на голову. Жалкое зрелище, наверное. Когда мама выглядывает из коридора, я спехом зашнуровываю второй ботинок. С перепугу надел шапку слишком рано, и теперь меня обдаёт жаром. С недовольством смотрю снизу вверх на маму. - Обулся? Молча смотрю на неё. Она молча смотрит на меня. По её глазам я не могу понять, ждёт ли она ответа. С сомнением решаю в этот раз не отшучиваться. - Да. Она кивает. Я поднимаюсь и выпрямляю загнувшуюся куртку. - А шарф? – мама лениво бросает взгляд в мою комнату, и я вижу, как в её глазах вспыхивает недовольство. – А постель заправить?! Бля! С меня и так пот стекает, не хватало ещё застёжкой туда-сюда звенеть! Я хватаю рюкзак, бросаю невпопад невнятное «давай» и выскакиваю из квартиры, хлопнув дверью у мамы перед носом. Мне всё ещё жарко, и я решаю быстрее добраться до улицы. Пробегаю к лестнице мимо Алисы, которая не успела среагировать и теперь вопит мне вслед, чтобы я подождал её. Я несусь, перепрыгивая через ступеньки – пятый, третий, первый этаж –, лицо обдувает скоростью, пыльный спертый воздух колет глаза до слёз и одновременно сушит их. Добежав до последнего лестничного пролёта, не рассчитав амплитуды и пытаясь в последний момент спружинить руками, впечатываюсь в дверь подъезда левым боком и жмурюсь. Всё резко замирает, как будто кто-то спустил стоп-кран. В ушах запоздало тухнет звон после лестничного спринта. Волосы снова мокрые, я чувствую, как шапка прижимает их ко лбу, словно в попытке выжать. Кнопка домофона удобно появляется перед носом, я зажимаю её и, опираясь на большую железную дверь, выталкиваю себя наружу. Разгорячённое тело обдаёт ледяным ветром даже сквозь куртку, по лицу смазано проносятся мокрые микроскопические льдинки. Блеск. Позади слышу топот и Алисины завывания. Замечаю, что фонарь у подъезда барахлит. Свет то и дело прерывается, и всё вокруг ненадолго окунается в чернь. Неприятная, гнетущая атмосфера сгущается. Топот подбирается ближе, и Алиса со злостью бодает меня в спину. Я не обращаю на неё внимания и разглядываю тёмный двор. - Чё бежал-то? – запыханно спрашивает Алиса, угрюмо смотря туда же, куда и я, глазами пытаясь выцепить в черни утра силуэты. – Тебя кто-то ждёт? Пожимаю плечами. - Да не. Жарко стало. Алиса нахохливается и засовывает руки в карманы. Тёмное утро ощущается холоднее ночи. «Пошли» –, бросаю я и быстрым шагом направляюсь в школу. Алиса молча семенит следом. * * * - Доброго здоровья! – спину аккурат между лопаток со всего размаха припечатывает чья-то ладонь, когда я тянусь за номерком в школьном гардеробе. Не самый сильный хлопок в моей жизни, но от неожиданности я перевешиваюсь через деревянную стойку, как будто кланяясь престарелой гардеробщице и чуть не впечатываюсь ей в живот. Виноватым взглядом встречаюсь с её равнодушными толстыми очками. Она всё так же молча тянет мне номерок. Иногда мне кажется, что она немая. Или что когда-то её заколдовали, и теперь она может произносить по три слова в год и бережно хранит их, даже когда на её глазах происходит лютая хрень. Как-то первоклашки засрали половину первого этажа, непонятным образом разобравшись со спуском огнетушителя и в панике бегая с ним – или от него –, пытаясь найти хоть какую-то помощь. Боевая женщина – она продолжала смотреть сериал на переносном маленьком телевизоре, не обращая внимания на завывания и жалобные крики. Её волнует только порядок в гардеробе, и если ты просрёшь номерок, то хер тебе засоленный, а не куртка. Хватаю акриловый квадратик, сую его в карман подальше от греха и снующих туда-сюда чужих рук, буркаю «спасибо» и замечаю слева от себя парящую синюю куртку с флагом юэсэй. Точнее, вытянутую руку, держащую синюю куртку. Воспользовавшись временным отсутствием бабки-гардеробщицы, бродящей среди вешалок, скашиваю глаза: - Ты чё так пизданул меня? А если бы меня вырвало прямо на Вальку? Мало ли, что я с утра съел. Куртка протиснулась ближе к стойке и за ней показалось круглое лицо одноклассника Витька: - Не гунди, дядя, с утра пораньше. Синяя стёганая куртка юрко кочует в цепкие старческие руки, оставляя после себя номерок. Витёк подносит его ближе к глазам, прищуриваясь, и разочарованно вздыхает. - Опять не шестьдесят девятый. Снизу чувствую толчки в спину – опоздавшие младшеклассники, переступив порог школы, теряют всю свою совесть; им не терпится поскорее сдать вещи в гардероб, чтобы разбежаться по кабинетам – чем раньше они зайдут, тем меньше взбучки от учителя получат. Слабые удары прилетают то в ногу, то в руку (в зависимости от роста нападающего), и я рявкаю куда-то в сторону: «Да заебёте! Угомонитесь!». Толчки на время прекращаются и я, пользуясь смущением малявок перед дядькой-одиннадцатиклассником, раздвигаю их и бреду в сторону кабинетов. Перекидываю рюкзак с левого плеча на правое и цепляю номерок из кармана для проверки. Сорок второй. В конце ручкой подрисован уже полустёртый ноль. Хмыкаю и пихаю номерок обратно. - Чё у тебя? – круглое лицо протискивается над плечом. - Любопытной Варваре сам знаешь, что ампутировали. - В каком месте я Варвара? Ну покажи, ёпта, шестьдесят девятый? – Витины руки тянутся к моему карману. Предвосхищая ловкость чужих пальцев, выуживаю номерок и сжимаю в руке. - Угадай. Витя недовольно протягивает какую-то гласную. Угадывать никто не любит. Звонок прозвенел минут пять назад, но под ногами всё ещё снуют заблудившиеся ученики. Мы с Витьком, как два ледокола, пробиваем себе дорогу к школьному спортзалу, он пару раз наступает кому-то на ногу. Какой-то мальчишка взвинчивается, но не решается ругаться с Витьком – бросает угрюмый взгляд снизу вверх и теряется в школьных коридорах. С Витьком вообще мало кто хочет ругаться. Блёклые глаза-буравчики под выцветшими бровями добавляют круглому Витиному лицу некоторый шарм уголовника с погонялом «пирожок». Но Витя не замечает пискнувшего пацана, потому что его интересует, какой номер мне попался. - Да не хочу угадывать. Скажи нормально. - Чё ты разнылся? – специально вывожу Витька из себя и улыбаюсь, крепче сжимая уже нагретый теплом тела акриловый прямоугольник в руке. - Мама твоя разнылась, гони номерок! Витя замахивается рукой, но я быстро поднимаю ладонь в воздух. Он пытается перехватить мою руку, но я зауживаю её за спину. Пыхтя, Витёк хочет предугадать мои движения и вслепую шерудит руками вокруг меня, но я ловчее. Поборовшись с тенью, он шумно выдыхает и со всей силы тычет мне в бок двумя пальцами так, что я выплёвываю «Сука!» и впечатываюсь плечом в стенку коридора. Не больно, но отрезвляет. Ладно, заслужил. - Сорок два с нулём. - Не понял, это какой? - Бля, ну сорок второй, только с нулём. - У нас же вроде максимум триста, - непонимающе мигает Витя. Я закатываю глаза. - Ноль дорисованный. Раскрываю ладонь и показываю ему номерок. Школа поставила своё клеймо: нагретый полустёртый ноль отпечатался у меня на коже – походу вчера только подрисовали. - А-а-а, - разочарованно протягивает Витя. - Ну так неинтересно. Мы проходим дальше, мимо широкой перекрашенной в тёмно-коричневый лестницы. Некогда свежая краска к ноябрю уже припылена сотнями отпечатков ног. В следующем году опять покрасят в другой оттенок коричневого, якобы чтобы цвет дольше сохранился. Как по мне, эти видимые поиски практичности совсем бестолковые. Хоть ты тресни, но от цвета не зависит, будут ли ученики летать над лестницей или топать по ней. Я поднимаю номерок на свет, словно высматривая водяные знаки на ценной купюре. - А мне кажется прикольно. Типа четыреста двадцать. Витя неопределённо пожимает плечами. Он за оригинальность. Я тоже пожимаю плечами и засовываю замученный номерок в штаны. Главное не потерять. Вход в спортзал за углом. На повороте выскакивает какая-то восьмиклассница с оголтелыми глазами и проносится туда, откуда мы шли, в сторону туалета – видимо, забыла что-то. Меня никогда не закрывали в качестве наказания в женском туалете, но я знаю, что его строение немного отличается от мужского – там есть закуток для уборщиц, куда на полку с моющими средствами в случае неизбежного обнаружения какой-нибудь случайно забредшей по нужде учительницей девочки прячут сигареты, вейпы и остальные сомнительные штуки. Задумавшись о сигаретах и девчонках, я заношу ногу с намерением шагнуть и впечатываюсь носком в ступеньку у спортзала, теряя равновесие и чуть не пропахивая носом зелёный пол, расчерченный белыми полосками, в последний момент вытягивая в стороны руки и удерживаясь за узкий проход. Сердце бухает вниз, и я сдавленно выдыхаю: - Ух, бля… И слышу приглушённое «кхе» откуда-то сбоку. Я вытягиваюсь по струнке, кладу левую ладонь на голову, а правую прикладываю ребром ко лбу: - Здрасьте, Юрь Давыдыч! От Юрия Давыдовича мне прилетает по затылку. - Опаздываем, Володин! И Баженов туда же, – физрук переводит глаза на заползающего в спортзал Витька. – Ещё кого-нибудь с собой привели? - Неа, – безразлично протягивает Витя, косясь на женскую раздевалку, откуда выглядывают заинтересованные шумом девчачьи лица. Физрук задумывается. - Значится ещё четверо пацанов потерялись... Разве может быть что-то лучше крепкой зарядки с утра? - Да много чё… - снова протягивает Витёк, но я его перебиваю: - Никак нет! Давидыч морщится и разочарованно машет на нас рукой. - Идите уже.  Немного подумав, добавляет: - Бестолочи. В темпе вальса переодеваемся и зовём остальных в зал. Мы с Витьком угукаем и проскакиваем в мужскую раздевалку. Ноябрьское утро, так быстро наступившее после каникул, жестоко подкосило ряды наших мужчин 11 «Б» – в узкой комнатушке, не успевшей затуманиться феромонами самцов, слезливо жались к скамейкам трое наших одноклассников. Утренний ритуал приветствий объединяется с целью вычислить, кто пал в бою со снегодождём и ленью: вечный прогульщик Миша, чуть менее честный «вечно больной» прогульщик Антон и братья Ванечкины, уехавшие на каникулы отдыхать на моря и всё ещё не вернувшиеся обратно в наш милый продутый ноябрьским промозглым ветром город. Многое теряют! Витёк, нежно виляя бёдрами, насколько это возможно при весе в девяносто килограмм, идёт к своему любимому месту, скидывая рюкзак и бросая сумку-сменку со вторыми кроссовками на пол, и так же, как меня, со всей дури хлопает стоящего рядом полусонного Андрея по спине. Жилистый Андрей не дёргается и даже не открывает глаза: до третьего урока он в состоянии транса, и даже дружеская длань не вернёт его к жизни. Он запоздало здоровается с Витьком и молча продолжает бороться с воротом футболки цвета урины, выслушивая от друга жалобы на очередной неудачный номер из гардероба и на идиотскую домашку по физике. С последним я мысленно соглашаюсь, потому что наша физичка намеренно игнорирует тот факт, что далеко не все сдают её предмет на ЕГЭ: только Антон (который, по-моему, заделался в прогульщики как раз из-за исключительно «доброго и дружелюбного» лица Антонины Васильевны) и бедный Гриша, каждый раз терпящий от физички поток вербальных и невербальных оскорблений за двоих. Несмотря на это, весь класс после очередного урока получает порцию отборных зловонных задачек для, как говорит Антонина Васильевна, «тренировки ума и воспитания характера». Думая о том, что физика, стоящая вторым по расписанию уроком на сегодня, скорее всего, не исчезнет как концепт из мироздания и всё равно придётся волочиться в кабинет на мучения, я бреду к своему привычному углу, постепенно теряя надежду. Прохожу мимо молчаливого Савы, который кидает на меня угрюмый взгляд исподлобья, и пристраиваю рюкзак на деревянной скамейке, в трещинах которой залита бирюзовая, почти что светящаяся краска, из года в год не меняющаяся после ремонта. Вот это стабильность, вот это уважение. Ребята, переодевающиеся вокруг, не торопятся и сонно переговариваются между собой, обмениваясь утренними новостями. Я бы тоже обменялся с кем-нибудь, если бы меня спросили, но желающих нет. Витёк, считающий друзьями всех своих одноклассников, а лучшими друзьями половину из них, шнурует футбольные кроссовки рядом с Андреем, слившимся волосами с надетой футболкой и борющимся на этот раз со штаниной треников. Андрей с Витьком с первого класса дружат, поэтому тут что-то уже на семейном уровне. Хотя, в принципе, тех, кто учится тут с первого или второго класса, большинство. Нас в классе всего 17 человек, из которых двое «старенькие»-новенькие – Катя и Сава, перешедшие к нам в 10 классе – и «новенькая»-новенькая Таня, переехавшая в наш город в конце прошлой четверти. Наш класс относительно небольшой; то ли это потому, что район не самый многочисленный по населению, то ли потому, что многие переводятся в «А» из-за того, что мы – «общие», а они – гуманитарный и химбио, разделённый по подгруппам. Не сказать, что мы самый дружный класс на свете, картинку с которым обычно печатают в учебниках по английскому языку, но почти все общаются друг с другом. Ну, выбора особо нет. Я бегло окидываю взглядом раздевалку, убеждаясь в том, что всех присутствующих знаю. Опускаю глаза и ловлю какой-то странный нервяк. Сглатываю. Я могу к любому подойти и заговорить и со мной поболтают. Просто не хочу. А так, в целом, могу, конечно. Я пытаюсь себя успокоить и снова смотрю на одноклассников, как сталкиваюсь взглядом с Савой. У Савы Елизарьева странный взгляд: правый глаз смотрит прямо на меня, а левый косится к переносице. Оба глаза тёмные, почти чёрные, и хмурятся. Становится не по себе, потому что я не понимаю, почему именно он хмурится. Если так подумать, мы оба могли бы общаться с кем захотим. Но он, в отличие от меня, общаться не желает. Нервно улыбаюсь и выпаливаю, отворачиваясь к рюкзаку и изображая бурную деятельность: - Недовольный с утра пораньше? Нащупываю футболку, тяну на себя и вдруг слышу стук об пол. Стук. Ой бля-ять, забыл! Стук. Гул поломанных пубертатом голосов затихает. Пружинный стук ускоряется и затихает где-то в стороне рукомойки слева от меня. Бля. Поворачиваю голову вправо – Витёк с Гришей заворожённо смотрят под рукомойку и переводят взгляд на меня. Гриша выглядит солиднее Витька, потому что выбрал физику не просто так – он хочет пойти на нефтяника. Желательно сразу черпая нефть из-под вышки и продавая её за миллионы. Но на тот случай, если всё срастётся не так, как хочется, у него есть запасной план – быть личным спортивным тренером знаменитостей. Поэтому сейчас, застыв рядом с одноклассником, комплекцией Гриша почти не отличается от Витька, ещё с пелёнок выбравшего самурайский путь физрука. И иногда кажется, что они оба остановились в развитии где-то на уровне шестого класса. Сглатываю ком волнения и, опережая даже собственные мысли, пригибаюсь и кидаюсь влево, слыша за спиной начавшийся топот и возмущённо гудящее «э-э-э». Лечу к стенке и прижимаю тело к полу, накрывая попрыгунчик собой и ощущая шарик где-то под правой подмышкой. Испуганно выдыхаю, но слишком рано: меня уже поднимают за плечи и тянут за ноги, и я судорожно запускаю левую руку под себя и прижимаю попрыгунчик к груди. Улюлюканье не прекращается, я выхватываю отдельные «Покажи!» и «Дай посмотреть!» и перекатываюсь на спину, отбиваясь ногами и свободной рукой от озверевших одноклассников. - Отвалите! Дикие! Меня не слышат и хватают за плечи, за шею и за левую руку, стараясь оттащить её от груди. Я вою в безнадёге и яростно отмахиваюсь правой рукой, пока Витёк не перехватывает её и не зажимает между своих ног, одновременно лишая меня опоры. Полный пиздец. Не дамся этим великовозрастным дебилам! В последнем предсмертном рывке бодаю в живот очумевшего нависшего надо мной Гришу так, что он отшатывается, вскидываю левую руку и не глядя кидаю попрыгунчик куда-то вперед. Попрыгунчик пружинит от пола и беззвучно пропадает. - Всё! Съел! Кина не будет, – огрызаюсь и отмахиваюсь от застывших в недоумении пацанов, глазами нервно рыская по углам раздевалки. Витёк чешет репу и, хмыкая, бредёт обратно к своим вещам. Блять. Куда подевался попрыгунчик?.. Надо прикинуть его примерный маршрут. Передо мной Гриша отряхивает футболку и подаёт руку, чтобы я мог опереться на него. Я злюсь, но мне незачем обижаться на него и Витька. У них детство в жопе заиграло, а я не хочу объяснять. Я с хлопком цепляюсь за Гришину ладонь своей и рывком встаю. Я не самый щуплый в классе, но рядом с Гришей всё равно выгляжу мелковатым. Пытаюсь отдышаться – для них это обычный резиновый мячик. Никаких обид. За спиной Гриши вижу Саву, спешно застёгивающего свой рюкзак и идущего к выходу в зал, но дверь открывается снаружи и оттуда заглядывает побагровевший Давидыч. - Вы чё, ошалели?! Почти десять минут от урока прошло! – корчится и скалит зубы физрук, скашивая глаза на проходящего мимо Елизарьева. Шестерёнки в голове наконец встают на свои места после всей этой встряски, и я понимаю, что кинул попрыгунчик в сторону Савы. Вот сука. Наверное, перехватил, закинул себе в рюкзак и съебался побыстрее. Надо проверить, но одноклассники не торопятся уходить и оставлять меня наедине с Савиным ящиком Пандоры со значком адидаса. - Володин, ты походу раздевалкой ошибся с утра! Девки быстрее тебя переоделись! Давидыч всё ещё стоит в дверном проёме, заполняя все пространство вокруг себя липкими чёрными щупальцами учительского недовольства. Я медленно бреду к своим вещам, поднимая футболку с пола. Надо растягивать время, чтобы все вышли, и тогда заглянуть в рюкзак Елизарьева. Пока я, не торопясь, расстёгиваю рубашку, из раздевалки вываливаются Витёк с Гришей, а за ними сонно бредёт Андрей. Вот мой шанс. Я поворачиваю голову к выходу, чтобы убедиться, что меня не увидят, но встречаюсь взглядом с Давидычем. - Ну?! – нетерпеливо спрашивает он. - Ну, – так же отвечаю. - Ты мне понукай! – багровое пятно перетекает с щёк Давидыча на шею. Он никуда не уйдёт. Судя по всему, решил проконтролировать и дать пинка под зад в случае эксцессов. Для демонстрации полной готовности воплотить свои угрозы в реальность, Давидыч двумя пальцами показывает на свои глаза и указательным пальцем тычет в мою сторону. Да понял я. Поджимаю губы и быстро переодеваюсь – нет смысла испытывать судьбу. Влетев в футболку, спортивки и заранее зашнурованные кроссовки, иду к залу и, протискиваясь мимо Давидыча, виновато улыбаюсь. - Не хихикать во дворце спорта, – не помогает. Ну и ладно. Выскочив в зал, трусцой подбегаю к пацанам, пристраиваясь последним в ряде. Справа от меня Гриша. Я выглядываю через него и первым в ряде вижу Саву. А чё он там встал, если по лесенке не первый? Мы с ним одного роста. Значит, щас поговорим. Я чё, рыжий что ли? Спешно меняя дислокацию, осознаю, что я правда рыжий. Немного подтупливаю, и секунды размышления стоят мне разговора по душам с Елизарьевым. - Володин, чё за скачки? – Давидыч сегодня решил на мне отыграться за всех прогульщиков что ли? Помимо того, что почти половина парней не дошла до урока, из девочек, хлопая глазами, на меня с интересом смотрели только Настя-два, Таня и Лиза. Мысленно завываю от недовольства, но вслух говорю: - Разогреваюсь перед занятием, Юрий Давидович! Давидыч встаёт перед нами в свою любимую позу – выпячивает грудь колесом, при этом прихватывая за собой пивной живот, и ставит руки в боки. Значит, сейчас будет издеваться. - Хороший пример, Володин. Надеюсь, все хотят бегать так же, как и ты. Пять кругов по спортзалу! Со стороны девочек слышится недовольный гул. - Юрий Давидович, а можно девочкам не бегать? – затягивает Настя-два. - Никак нет. Бегают все, – и, чтобы не выслушивать нытьё в очередной раз, бросает вслед: - Ещё слово и добавлю шестой круг. Девочки синхронно цокают, но замолкают. Витёк с сожалением вздыхает – он бы пробежал и шесть кругов. Давидыч подбоченивается и подхватывает свисток, свисающий с веревочки на шее. - Кругом-марш! Короткий свист в мгновение проносится по полупустому залу и со сверхзвуковой скоростью залетает в уши. Морщусь и начинаю бежать. Оглядываюсь назад, пытаясь выхватить Елизарьева взглядом, но он уже спешно улепётывает вперёд. Это что ещё за бег наперегонки? Поднажимаю и догоняю его, подбегая с правой стороны. Приходится бежать в его темпе, чтобы никто, кроме него не услышал: - Ты взял? Он косится на меня правым глазом. Левый утопает где-то в переносице. - Что? Мимо проносится топающий Витёк. Киваю ему и тактично пропускаю вперёд. Когда пятки Витька мелькают в паре метров от нас, говорю: - Попрыгунчик. Сава снова косится на меня. - Нахуя... он тебе? Дыхание перехватывает от скорости бега и возмущения. Осоловело заглядываю ему в лицо, наклоняясь насколько возможно: - Ты чё… – пытаюсь не сбить дыхание, – …издеваешься... надо мной? Елизарьев встряхивает головой, запрокидывая кое-как постриженные тёмные волосы, лезущие в глаза, и задевает меня плечом. Я решаю, что он специально. И пихаю его плечом в ответ. Он хмурится и продолжает бежать. Не дожидаюсь ответа и злобно выплёвываю, уже не спрашивая: - Ты взял! Отдай! А он в ответ нагло говорит: - Не обязан. Вот сука! Вытягиваю левую руку и со всей силы пихаю его в плечо. На бегу сложно спорить со спёртым дыханием, поэтому сразу перехожу к действиям. Сава по амплитуде отбегает влево и свирепо оглядывается на меня, но бежать не перестаёт. Я подбегаю к нему и снова вытягиваю руку, но в этот раз он уворачивается и останавливается. Я по инерции пробегаю ещё пару шагов и тоже останавливаюсь, разворачиваясь назад. Хочется подойти и пиздануть его, но тогда придётся объяснять своё поведение не только одноклассникам, уже лениво оборачивающимся на нас, но и физруку. А он сегодня не в духе и может приписать мне драку и срыв урока в одном флаконе. Мама расстроится. Поэтому я просто стою и выразительно смотрю на Саву, пытаясь взглядом пригвоздить его к полу. А он своими перекошенными глазами с вызовом смотрит на меня, как будто знает, что я ничего не сделаю. - Ну чего застыли? – доносится откуда-то из учительской каморки. – Бегим-бегим! Только вперёд! Поворачиваю голову в сторону звука и вижу выглядывающего из-за коробки с полусдутыми волейбольными мячами Давидыча. Бросаю последний злобный взгляд на Елизарьева и бегу. Потом поговорим. * * * Потом не получилось. На физре по плану был волейбол: Давидыч поставил нас в пары и заставил поочерёдно блокировать удары друг друга. Я не подозревал, что в одном помещении может быть так много волейбольных мячей, летящих куда угодно, но не в цель. Меня поставили в пару с Таней, и, как бы я не хотел улизнуть, приходилось следить не за Савой, а за нашим мячом. Точнее за тем, чтобы он не прилетел случайно Тане в лицо. По крайней мере, не опять. К концу урока, однако, сдержать данное себе слово не получилось: я увидел, как Андрей ловит мяч, подброшенный Савой, смотрит на часы, над сеткой запертые в клетке из железных прутьев от греха подальше, и жестом показывает Саве на раздевалку. Я, отвлекшись на часы и одновременно одной ногой шагнув в сторону раздевалок, второй ногой наступил чёрной кошке прямо на хвост – мяч оттолкнулся от кулаков и через секунду звонко ударился об Танино «ай!». Мурашки пробежали по загривку, и, с опаской посмотрев на Таню, я увидел, как она зажимает нос рукой и очень громко думает, плакать ей или нет. Я бросил взгляд на всё быстрее удалявшиеся спины Савы и Андрея, и, замахав руками, подбежал к Тане, мямля что-то, как мне казалось, утешающее, лишь бы Давидыч не заметил нашей заминки. Судя по всему, мои бормотания оказались настолько успокаивающими, что Таня, бессознательно вспомнив небезызвестную тёзку, тоже упустившую мяч, всё-таки решила пореветь. Словно грустный клоун, нажавший на потайную кнопку, Таня брызнула слезами из глаз и завыла – скорее от обиды, чем от боли. И прежде, чем я наконец выскользнул в раздевалку из цепких лап Давидыча, отчитывающего меня за доведение девчонки до слёз, след Савы уже простыл. Видимо, он воспользовался моментом и улизнул, падла. Я быстро переоделся, собрал шмотьё и вышел из спортзала. Всю перемену я караулил Саву по школе и, когда прозвенел звонок, нехотя пошёл в кабинет физики, так и не выудив его. А Елизарьев уже сидел за своей партой. Блять! Я непроизвольно шлёпнул себя рукой по лбу. Я слишком сильно погрузился в шпионство, шарясь по углам и коридорам, и переоценил его способности к скрытности (или свои к здравой логике), даже не подумав в первую очередь поджидать его в нужном классе. Проходя к своему месту мимо прибывших ко второму уроку одноклассников, я бросил на Саву полный возмущения взгляд, но он даже не посмотрел в мою сторону, отвернувшись к окну и сверкая макушкой. Скрипя зубами, я пошёл вперёд, потому что физичка жёстко блюдёт за законом и порядком и не разрешает нам задерживаться или садиться на миллиметр левее или правее отведённого списком за подписью классрука расположения мест в классе. Во время физики рисковать собой и благополучием одноклассников я не решаюсь – Антонина Васильевна, как уважающий себя и не уважающий учеников педагог, за лишние выкрутасы и шепотки могла дать учебником по башке и одновременно с этим в наказание за каждое услышанное слово добавлять по одной задачке на дом. Заваленные пост-каникулярной проверочной, мы не могли ни вздохнуть, ни пукнуть, поэтому, лишь услышав звонок, я скидываю всё с парты к себе в рюкзак и наконец поворачиваюсь, только чтобы увидеть, как Сава быстрым шагом выходит из класса. Да твою ж мать! Я подскакиваю, неудачно хватая за лямку рюкзак, и учебники вываливаются на пол. Виталина, соседка по парте, косит глаза на то, как я судорожно загребаю всё обратно в портфель. - Ты чего дёрганый такой? Нет времени болтать, нужно скорее идти за Савой и требовать вернуть украденное. Бросаю ей угрюмое «потом», застёгиваю рюкзак и выбегаю из класса. Оглядываюсь, перебрасывая рюкзак на плечо, и вижу, как Елизарьев спускается с лестницы. - Эй, чмо! Стоять! – подбегаю к перилам и свешиваюсь вниз. Он, как будто зная, что я позову, послушно останавливается на нижних ступеньках и смотрит на меня снизу вверх. Я подбираю слова, ловя на себе чужие взгляды, скользящие по лестнице то вверх, то вниз. Сава всё так же молча стоит и ждёт, пока я наконец рожу: - Верни! - Что вернуть? - Что взял! - А что я взял? - Ты знаешь! - Ну напомни! С каждым произнесённым словом кровь всё сильнее вскипает и заливает щёки, подступая к глазам. Чем больше я злюсь, тем выше приподнимаются уголки губ Савы, и это злит меня ещё больше. Бля, если до этого я сомневался, точно ли это был он, то теперь я уверен! - Щас получишь и вспомнишь! – неопределённо грожусь кулаком вниз, свисая с пролёта ещё больше. - Ага. Страшно. Сава теперь в открытую скалится, даже не думая двигаться с места. Я осоловевшим взглядом смотрю на него и думаю, что он полный дебил и сейчас точно огребёт. Секунда – и я срываюсь с места, огибая перила и шлёпая какую-то семиклашку рюкзаком по лбу, слышу вслед возмущённые крики, и краем глаза замечаю: он тоже побежал. Глаза заливает кровью, и я несусь вниз, перепрыгивая по три ступеньки и расталкивая испуганных младшеклассников. В два счёта оказавшись снизу, кручу головой и вижу значок адидаса, мелькающий в конце коридора. Сука, не скроешься!  Мы с тобой одной крови, одной силы и одного роста! Бегу за ним, игнорируя негодующих от моей наглости учительниц по биологии и химии – ещё успею от них сегодня получить, сейчас главное другое! Вылетаю в коридор, проношусь мимо гардероба и, оттаскивая от большой двери первоклашек, выскакиваю на улицу. Утренние сумерки отступили, пока я тухнул в школе, уступив место слякотной серости. С неба до сих пор падает непонятная полузамёрзшая жидкость. Скольжу по крыльцу, наступая в грязный продукт пищеварения ноябрьских облаков; сердце падает в пятки от кульбита на почерневшей плитке, но я удерживаю равновесие, взмахнув руками, как офонаревший грач, прилетевший невовремя и не туда. Придержав себя за бок одной рукой и за стенку школы другой, оглядываюсь в поисках Елизарьева. Вокруг пусто, мерзкая погода не манит даже младшеклашек, любящих лишний раз поморозить себе жопу на воздухе. Ветер обдаёт лицо ледяной крошкой, но я слишком разгорячился, чтобы сейчас сдаться. Сбегаю с крыльца, придерживая лямку рюкзака на плече и, не найдя подсказок на мокром асфальте, превратившимся от осадков в желейную жижу, решаю оббежать школу справа. Минута на спринт, и я у задней, не такой красивой стены здания. Пусто. Елизарьев как будто растворился. Сплёвываю от досады, добавляя асфальту новую жидкость для переваривания. И что теперь делать? Тупо носиться по всей территории, как малявка под сахаром? Промокшая кофта неприятно сдавливает кожу сквозь рубашку. Ещё раз оглядываюсь по сторонам. Никого. Подковыриваю носком кроссовка камешек и запуливаю его ногой куда-то к летней спортплощадке. Он наверняка уже в школе. Притворился, что сбежал, а на деле спрятался у входа, чтобы спокойно зайти, когда я убегу. Или вообще съебался. Хватаю рукой лямку рюкзака и подбрасываю его плечом, устраивая поудобнее. Смотрю на окна второго этажа. Пока рано для бумажных снежинок, поэтому в кабинетах особо сердобольных учителей, грустно прижимаясь к стёклам, всё ещё висят вырезанные из белых альбомных листов голуби, смирившиеся с тем, что им не улететь. Торопиться уже нет смысла, я промок и продрог, как уличная псина. В завершение ассоциации трясу головой влево-вправо, стряхивая воду с волос. Завывающий ветер, притворяясь зимним, окончательно остужает меня. Я поёживаюсь и, накинув на плечи вторую лямку, бреду к главному входу, потому что запасный открывают только по праздникам и эвакуациям (что для школьников одно и то же). В голове вертится неприятное, склизкое ощущение поражения. * * * Биологичка всплескивает руками, звеня массивными перстнями, и округляет глаза. Я стою у входа в класс, придерживая руками рюкзак, с которого прямо на старый паркет капает вода. - Батюшки! Алексей, ты в лужу упал? Не придумываю ничего лучше, чем согласиться, на что круглые глаза блестят сквозь очки-половинки и ударяются о заострившиеся брови: - Тогда с какого перепугу я должна пускать тебя мочиться на свой паркет?! Со стороны одноклассников доносится приглушённое хихиканье. - Ну я же не бродячая псина, чтобы на ваш паркет мочиться, - задумчиво разгоняю под усилившийся в классе хохот. Уголком разума замечаю, что опять себя сравниваю с псом. Это по Фрейду или по кому-то другому, очень старому и, скорее всего, говорящему на немецком? - Не знаю, Алексей, судя по виду я бы с тобой поспорила. – Я виновато кошусь на биологичку и она, вздыхая, неопределённо машет в сторону успокоившихся ребят, приглашая меня пройти. Но это не значит, что она замолкнет. - Я не знаю, сколько раз уже должна повторять вам следить за собой, быть опрятными и культурными. Вы же выпускной класс! На вас равняется вся школа! Что скажет ваш классный руководитель, посмотрев на ваше безобразие? – к этому обычно сводится любое нравоучение Галины Николаевны, если кто-нибудь из нас каким-либо образом заденет её ранимую натуру своим поведением. Кто-то закатывает глаза, кто-то сразу утыкается в телефон. Ближайшие несколько минут будут отведены на то, что Галина Николаевна проведёт нам свою очень важную лекцию по защите окружающих людей от учеников 11 «Б». И у меня есть план. Пользуясь моментом, я лавирую мимо Виталины, умудряясь щёлкнуть её по носу, прохожу по кабинету к задним партам и плюхаюсь рядом с Елизарьевым. Биологичка слишком увлечена самодрочкой, чтобы обращать внимание на то, что какой-то мальчик сел куда-то не туда. Виталина оборачивается вслед, как будто я ненароком прицепил к кончику её носа ниточку и потянул за собой, и в недоумении смотрит, хлопая глазами, то на меня, то на Саву. Я не обращаю внимания и выразительно смотрю на Елизарьева. Сава тоже вроде как пытается смотреть на меня, отвлекая своим левым глазом. Не нахожу ничего лучше, кроме как шепнуть: - А ты с рождения не только тупой, но и косой? Мы с Елизарьевым особо не разговаривали. Он перевёлся к нам в мае, почти перед каникулами, и никто не успел с ним толком сдружиться, как прозвенел последний для 10 «Б» класса звонок. Пробежало лето, и наступил новый учебный год. В теории Сава был всё ещё новичком, но фактически мы уже знали его в лицо, поэтому по закону подлости мостик социализации был подожжён «Золотой осенью» – ежегодным мероприятием в нашей школе. «Осень» до чёртиков обожают учителя, потому что они взваливают всю ответственность за её оформление на почти что взрослых одиннадцатиклассников, а сами, свешивая ножки с их шей, указывают наманикюренными пальчиками, какой реквизит в какой угол ставить. Сава, в свою очередь, огромным опахалом раздувал огонь со своей стороны – он был немногословным, избегал школьной суеты и как будто вечно хмурился. В суматохе подготовки и проведения «Золотой осени» до него не было дела, а после Савино лицо уже притёрлось к нашим, как будто кто-то мазанул углём по школьной фотке и решил, что и так пойдёт. Конечно, Настя-один и Лиза от него вроде как без ума, потому что Сава в целом не дурной и не дебильный, а для них совсем как Чёрный Ловелас из «Смешариков» – весь из себя загадочный и молчаливый. Но, по-моему, девчонки слишком заняты перетягиванием на себя роли Нюши и забывают, что их «ловелас» всё ещё ни сном, ни духом об их существовании. Ранним утром я злился на Саву и хотел его отпиздить, но сейчас, остуженный и успокоившийся, а также уверенный в том, что он не сбежит, решаю до него сперва доебаться. А Сава почему-то тушуется, услышав мой вопрос, и отводит глаза вправо. Точнее, правое глазное яблоко поворачивается, а левое остается на том же месте у переносицы. Скашиваюсь на плюющую в потолок Настю-один, сидящую рядом с Настей-два. У некоторых девчонок странные предпочтения. Елизарьев пожимает плечами, снова привлекая моё внимание на себя, всё ещё смотря куда-то в сторону живого уголка. - Всегда так было. Наверное. Приподнимаю бровь. - В смысле? Ты не знаешь? Он опять пожимает плечами. - Ну вроде всегда. На детских фотках на горшке уже косой сидел. Я прыскаю сквозь зубы, ожидав ответа посерьёзнее. Сава поворачивается и смотрит на меня без злобы. Ну и правильно, он же сам пошутил. - Понятно. Галина Николаевна уже сбивается в подготовленной речи своей нотации, и, немного теряясь в словах и пространстве, идёт к учительскому столу за журналом. Я складываю руки на груди и молча наблюдаю за тем, как она распахивает наш классный журнал, и, элегантно приплёвывая на указательный палец, перелистывает на нужную страницу. Галина Николаевна натягивает очки с золотой цепочкой повыше, немного думает и наоборот приспускает их на кончик носа. Не знаю, действительно ли плохо у неё с памятью, или она каждый раз ожидает новых учеников, но всякий раз фамилии она зачитывает с журнала, отмечая отсутствующих. Биологичка вытягивает книжку перед собой и щурится: - Баженов! - Я! – Витёк подпрыгивает на стуле от неожиданности, уже успевший задремать под монотонные завывания Галины Николаевны, и снова растекается по сидушке после выполненного долга. - Бесстужева! - Здесь! – поднимает руку Катя, новенькая, которой повезло перевестись к нам на пару месяцев раньше, чем Саве. Она белокурая, румяная и прилежная, поэтому учительницы от неё в мгновение тают. Вот и сейчас Галина Николаевна улыбается, услышав Катин голосок, и прислоняет руку к своей необъятной груди, как будто сейчас добродушно загудит. Катя успела подружиться со всеми, и особо спелась с Лилей Жарко на фоне любви к литературе и русскому языку. Чем старше Лиля становилась, тем больше её раздражали сравнения с тёзкой Лилей Брик, но после появления миловидной Кати девочка ощутимо выдохнула. Катя ненавидела Брик, а учительница русского и литературы любила Катю, поэтому и с Лили Жарко бедная женщина наконец слезла. Придя в реальность после наплыва тёплых чувств, Галина Николаевна продолжила идти по списку: - Ванечкин! Максим! - А их с Колей нет, – встревает Настя-один. – Они ещё не вернулись. - Откуда? – с недоумением косится на Настю-один биологичка. - Оттуда, где всегда хорошо, – с завистью протягивает Гриша, только больше вгоняя Галину Николаевну в ступор. Настя-один с недовольством вертится в сторону Гриши, метая злые взгляды, и говорит: - Они на отдых улетели с семьёй. Ещё не вернулись. - А-а-а, – доходит до Галины Николаевны. По её сжатым губам видно, что она завидует братьям на пару с Гришей. Но отдых – где-то там, а мы – где-то здесь, поэтому придётся проводить урок по мутациям в нашей обрюзгшей школе, а не потягивать пина-коладу на Бали. - Володин! – и смотрит на меня. - Здесь! – а я смотрю на неё. На всякий случай улыбаюсь. Галина Николаевна не хочет лишний раз трепать себе нервы и продолжает: - Гребенщиков! Плохая идея, потому что лучше говорить с тем, кто хотя бы находится в одном помещении с тобой. Настя-один лениво тянет: - Нету. Галина Николаевна, ни на что не надеясь, спрашивает, чеканя слоги: - По-че-му «нету», Настасья? Настя-один пожимает плечами. Не ей же волочить Мишу из дома за ухо, напоминая о пользе шестичасового ровного сидения на пятой точке в школьных стенах. Биологичка обречённо вздыхает: - Ладно. Дмитриенко! - Я! – тянет руку к потолку Настя-два. Галина Николаевна кивает. Настя-два и Настя-один – соседки по парте и лучшие подружки с детского сада. На самом деле, одну зовут Анастасия, а другую Настасья, но, к сожалению, в сокращении оба имени превращаются в одинаковое, вызывающее сумятицу «Настя». Настя-два старше Насти-один, да и по алфавиту стоит первее, но Настя-один ещё в пятом классе заимела одно большое преимущество – стала старостой. Поэтому в негласном порядке среди своих мы называем их именно так, как называем. С единственным исключением: не при них самих. Думаю, Настя-один и не против такого распределения, но из уважения к своей подруге выбирает блёклое «Настя» для обеих. Респект. - Елизарьев! - Здесь. Галина Николаевна, до сих пор не привыкшая к Саве, поднимает глаза и рыскает ими из-под очков по кабинету. Сава, на всякий случай, поднимает руку. - Ты выше подними, а то она ни черта не видит из своего геоубежища, – шепчу на ухо Саве. Он посмеивается, потому что стол Галины Николаевны, как и подобает биологичке, уставлен уродливыми комнатными растениями – бегониями, хлорофитумом и папоротником –, и поднимает руку выше. Галина Николаевна задирает нос, вместо того чтобы поправить очки, и, замечая Саву, кивает. А я горжусь так, будто сам нашёл Саву и поднёс к биологичке, чтобы она рассмотрела его, как какую-то диковинку дикой природы. И хмурюсь, вспоминая о своей пропаже. Не место и не время дружелюбничать. Сава, улыбаясь, косится на меня, но моя смена настроения стирает с его лица улыбку. Пойман, вор. Ничего. Отдашь. Пока Галина Николаевна занята оставшимися неназванными детьми, решаю взять на живца, и пододвигаюсь ближе к Саве. Он заметно напрягается. - Я знаю, что ты его взял. Отдай по-хорошему и не позорься. Он косится на меня левым глазом. - Кого? - Попрыгунчик, – нетерпеливо отвечаю. - И всё? Я с недоумением вскидываю бровь. Что значит «и всё»? - Ну да. А что ещё? Сава пожимает плечами. Чего-то он не договаривает. Я снова хмурюсь и смотрю перед собой. Пытаюсь найти подвох, но в голове пусто. Минуту мы молча сидим. Слышу сбоку шёпот: - Ты на улицу выходил? Он прикалывается? Вместо ответа я выжимаю рукав кофты о тыльную сторону его ладони и оставляю на ней мокрый след. Сава тупым лицом смотрит на блестящую от влаги руку и переводит взгляд на меня. - А почему без куртки? Я смотрю на него как на идиота. Решаю объяснить особо недалёким: - Так ты побежал, и я за тобой. Молчит. И я молчу. Биологичка почти подходит к концу списка. - Харитонова! Виталина молча поднимает руку, стряхивая волосы с плеч. Она классная девчонка. Классручка посадила нас за одну парту еще в девятом классе, несмотря на наши обоюдные несогласия, для того чтобы я поменьше болтал с пацанами, а она, наоборот, хоть с кем-то говорила. Первые месяцы это не работало – мы сублимировали злость от несправедливости классручки в ненависть друг к другу. Намеренно избегали разговоров и даже разделили парту ровно напополам и устраивали скандалы, если чья-то ручка закатится на чужую сторону. Но так случайно получилось, что Виталина оказалась рядом тогда, когда мне это было нужно. А потом я, скорее от чувства долга, чем по дружбе, помог ей. Однако, чем больше мы притирались друг к другу, тем незаметнее для себя сдружились. Я даже добавил её в список контактов автонабора, если вдруг со мной что-то произойдёт. Это уже, между прочим, показатель. Виталина опускает руку и опять оглядывается на меня. Не нащупав мой взгляд своим, отворачивается. За это она мне и понравилась – Виталина не налипает на меня склизким комом, требуя всецелого внимания. Знает, что я потом расскажу. Я ясно чувствую гудящее молчание между собой и Савой. Сейчас его очередь что-то говорить, но он почему-то молчит. А я молчу, потому что по делу сказать мне нечего. Одежда Савы сухая. Молчание сгущается, почти заставляя меня ёрзать на стуле, поэтому я шёпотом зову его: - Сава! Он дёргается, с непривычки и косит на меня, а я смотрю на него. Но в гляделки я играть не собирался. - Ну. Ты где зашкерился? - В гардеробе. Откидываюсь на спинку стула и протягиваю тихое «бля-я-я». Второй просчёт за день. Любой нормальный человек, перед тем как встретиться с такой «приветливой» погодой захочет надеть куртку. И по уму мне надо было пойти прежде всего в гардероб, где меня бы ждал Елизарьев... Так, нет. Что-то не сходится. - А чё ты там делал? А если бы я пошёл за курткой? – с недоумением наклоняюсь к нему и шепчу. Он смотрит на меня как на дебила. Может я реально дебил? Трясу головой. Не. Из нас двоих – не я. - Так я и думал, что ты туда пойдёшь. Галина Николаевна, закончив со списком, с увлечением пришпандоривает скошенными магнитами к доске какие-то биологические плакаты. Яркие и непонятные схемы недоброжелательно смотрят на 11 «Б». Звуки прикрепляющихся один за другим магнитов сбивают меня с толку, и я не могу сосредоточиться. - А нахуя ты там стоял? Догоняю, что похожий вопрос я уже задавал, и исправляюсь: - Ты же убегал от меня, нахуя ждал потом? Елизарьев непонимающе смотрит на меня и хмурится сильнее. Я смотрю на его косые глаза и слышу щёлкающие магниты. Молчит. Я думаю о том, что было бы, если бы я замедлился у гардероба. Увидел бы Саву и треснул ему по щам, наверняка. Или сначала отдал номерок Валентине Петровне, а потом увидел… Рефлекторно провожу по карманам штанов, нащупывая номерок. Но номерок не нащупывается. Не понял. Хлопаю по карману. Хлопаю по другому. Я точно убирал его в штаны, не мог же переложить в рюкзак… Поднимаю взгляд на Галину Николаевну, заворожённо рассказывающую что-то про мутации человека, и лезу в сумку. Шарюсь там, но ничего не нахожу. Бля-я-я… Потерял. Где?! Вспоминай. На физре переодевался. Может, выронил? Нет, я бы после урока увидел… Противное сомнение закрадывается в голову. Я не первый заходил в раздевалку после урока. Прищуриваюсь. Кошусь в сторону Елизарьева. Он молча наблюдает за биологичкой. Ты чё, падла… Он косится на меня и тут же переводит взгляд обратно. Ты!.. Нагибаюсь к Саве и тычу ему в бок двумя пальцами. Ненавижу такое, думаю он тоже, раз его скрючивает. Пользуясь моментом, с шипением выдыхаю в ухо: - Ты чё, и номерок мой спиздил?! Его отчего-то пробирает, и он с возмущением крутится ко мне. Смотрю на его левый глаз. Выплёвывает мне в лицо: - Хотел предложить обмен. - Какой, бля, обмен? – я щас задохнусь от злости! Нашёлся мне, дипломат! - Я тебе номерок, а ты мне попрыгунчик. Я глотаю воздух, теряя слова. А Елизарьев, походу, потерял совесть. Оборачиваюсь на биологичку, проверяя, заметила ли она шипящий кипиш на задней парте. Нет. Стучу пальцами по столу и поворачиваюсь обратно. - Ты чё, ёбнулся? Сава смотрит на меня холодным взглядом и пожимает плечами. - Куртка дороже попрыгунчика, по-моему. Тут он прав. Новая куртка стоит несколько тысяч. А старую без номерка мне не получить. За Валентиной Петровной тянется липкая слава не просто так. Если ты теряешь номерок, то она не отдаёт твою одежду. А если одежда висит без хозяина сутки, то она исчезает. Нередко такое уже случалось. Была сменка – и нет её. Была куртка – и пропала. Истеричные родители скандалили с директрисой, а та обещала поставить камеры и серьёзно поговорить с Валентиной Петровной. Камеры поставили, но даже так пропажи не закончились. Либо эта мутационная зона пожирала вещи, либо Валентина Петровна незаметно выносила их через слепые зоны или подменяя картинку камер, ведь не зря она спевалась с каждым ежегодно меняющимся вахтером. Возможно, своим вечным молчанием она что-то скрывает, но так или иначе до сих пор работает гардеробщицей, как цербер, охраняя своё неживое царство вещей. Но я не отдам Елизарьеву попрыгунчик. Не знаю, почему он так зацепился за него. Не отдам, даже если мама расстроится. Он мне дороже куртки. Куртку всегда можно купить, и даже лучше старой, а попрыгунчик мне подарил папа. Я не хочу подавать вида, но он меня загоняет в угол. Со злости прокусываю губу, на языке остаётся кислый вкус железа. - Нет. Не дороже. Сава хмурится так, что левый глаз утопает в переносице. - Пиздишь. Он мне верит. Он понимает, что дело не в деньгах. Но ему интересно вывести меня из себя. А я не хочу с ним об этом говорить. Он и так уже выбесил меня своими выкрутасами, так ничего и не объяснив. Схуяли я должен под него прогибаться? Галина Николаевна приглушённо гудит на фоне, что-то карябая на доске. А мы молчим. Начались гляделки. Я пытаюсь смотреть прямо, но постоянно кошусь на его левый глаз. Блять! Да кто его таким придумал? Отвлекает! От того, что смотрю на него, не мигая, замечаю, как Елизарьев быстро косится на биологичку. Я напрягся. Он что-то задумал. Сава достаёт из кармана номерок и кладёт на парту. Я кидаю торопливый взгляд на акриловый прямоугольник – сорок два и пол нуля. С подозрением смотрю на Елизарьева. Он достаёт из другого кармана попрыгунчик и прежде, чем я успеваю его выхватить, подносит ко рту и прокусывает. Я оседаю на стул. Сердце бухает в пятки и звенит в ушах. Всё замерло. Сквозь вакуум я почти что слышу, как скрипит и трескается резина на зубах Елизарьева. Крутанувшись, сердце взлетает обратно, как будто кто-то пизданул по силомеру игрушечным молотом, и верхушка, сияя и переливаясь, звенит от удара максимальной амплитуды: - Бля-я-я! Мой кулак летит Елизарьеву в челюсть. От смазанного удара попрыгунчик залетает ему в рот, и Сава заходится кашлем, в попытках выплюнуть мячик. Я одной рукой хватаю Елизарьева за грудки, а второй снова бью, на этот раз куда-то в правую скулу. Он откидывается назад, и, не находя опоры, пытается схватиться за ножку парты, но падает на спину, опрокидывая стул и завлекая меня за собой. Галина Николаевна, всполошившись, как наседка, охает и мечется вокруг своего стола-гербария. Все испуганно оборачиваются назад, а я, навернувшись через стул Елизарьева, трясу одноклассника и продолжаю лупасить его по лицу: - Выплюни! Сука, выплюни! Сава не успевает выплюнуть попрыгунчик, как от удара тот снова отскакивает в горло, и застревает в открытой от вдоха гортани. Он сипит и кашляет пуще прежнего, я давлю ему на горло, пытаясь вытолкнуть мячик, но меня оттаскивает Витёк. Я брыкаюсь и пытаюсь залезть пальцами прямо в рот Елизарьеву. Витёк получает от меня ногой по коленке и подкашивается на подоспевшего Андрея, а я, пользуясь секундным промедлением, всё-таки суматошно засовываю пальцы Саве в рот. Пробираюсь через язык и нащупываю скользкий от слюней попрыгунчик. Сава пытается его выкашлять, но только прикусывает мои пальцы, а я из-за сокращений его тела не могу нормально ухватиться за мячик. Я чувствую, как меня кто-то хватает за живот со спины, в последний момент пропихиваю указательный палец дальше, за попрыгунчик, и выталкиваю его к себе в ладонь. Мгновение торжества. Елизарьев бледнеет, потому что я задеваю не только попрыгунчик, и в следующий момент всё моё торжество загажено его рвотой. Подскочившие к нам одноклассники тут же брезгливо отшатываются. Я победоносно смотрю сверху вниз на Елизарьева. Мне плевать, что он в слезах от того, что чуть не задохнулся. Он пытается левой рукой вытереть рвоту с подбородка и смотрит на меня с бешенством загнанного в угол дикого зверя. Признай, что я победил. Сжимаю крепче попрыгунчик. Галина Николаевна сначала бледнеет как Сава, а потом краснеет от злости, не зная, что сделать прежде всего, и решает сперва наорать на меня: - Володин! Ты что творишь?! Я стряхиваю рвоту с зажатого кулака, смотря на Елизарьева. - Уже всё сделал. Зря я это сказал. Но очень хотелось. Багровея от возмущения, Галина Николаевна заходится ультразвуком: - Бы-ы-ыстро к директору! Смотрит на Саву, одновременно со злостью и жалостью. Второе чувство, видимо, превалирует: - А ты сходи умойся! Сава сидит на полу в окружении замерших одноклассников, не знающих, что им делать. Настя-один, как самая ответственная, тихо и неуверенно подаёт голос: - Может, тебе помочь? Смотрю на неё и мне кажется, что Настя-один очень не хочет, чтобы Сава принимал её помощь, потому что она то и дело косится на запачканную чем-то липко-желчным кофту Елизарьева. К её облегчению тот мотает головой. - Сам дойду. И с ожиданием смотрит на меня. Я в замешательстве подаю ему руку, но он не обращает на неё внимание. - Ты дебил? Отойди. Я послушно шагаю в сторону, высвобождаясь из спутанных ног Елизарьева. Он опирается на чистую руку и встаёт в полной тишине под наблюдением десятков любопытных глаз. Отряхивает задницу и идёт к выходу, не смотря по сторонам. Когда дверь хлопает и скрывает за собой всё ещё перепачканный пылью зад Елизарьева, очухивается Галина Николаевна, переводя взгляд на меня и осоловело моргая. - Ты почему ещё здесь, поганец?! Я безразлично смотрю на её вздымающиеся от негодования груди, на которых, перекатываясь, сверкает золотая цепочка очков. Поворачиваюсь в сторону выхода и, замечая блеснувший на парте номерок, беру его и запихиваю в карман. Попрыгунчик пульсирует в начинающем пованивать кулаке, как будто пытаясь выпрыгнуть наружу. Я крепко держу его и выхожу из кабинета.