Ледоход

Перекрашенная дверь кабинета биологии, притворяющаяся массивом благородного красного дерева, с визжащим скрипом закрывается за моей спиной. Я молча смотрю в пол, всё ещё держась за холодную дверную ручку. Мысли одна за одной с огромной скоростью рыскают в голове, но я не поспеваю за ними, и они превращаются в один большой гудящий рой. Жужжание настолько сильное, что отдаёт куда-то в переносицу. Я дотягиваюсь до неё предплечьем, потираю и морщусь – хрящ неприятно ноет под рукой. Видимо, в драке я не заметил, как мне прилетело по носу от кого-то из пацанов: то ли от запулившего мне между глаз Витька, оттаскивающего от Савы, то ли от самого Савы, рьяно борющимся за свою жизнь с моей покрасневшей рожей. Неважно. Отмахиваясь от мыслей, пытаюсь решить, куда мне сейчас идти. К директрисе с повинной, как последний идиот, я, разумеется, не попрусь. Потом всё равно и ей, и классручке разъярённая Галина Николаевна вручит размашистые докладные на великого и ужасного Володина. Задумчиво колупаю отслаивающуюся от дверной ручки краску. До большой перемены остаётся где-то двадцать минут. Наверное, в столовой ещё не успели разогреть еду. Но всё же есть смысл в том, чтобы прийти туда первым и по стойке смирно ждать у окна раздачи, пока пустые столы наполняются поджаристыми домашними пиццами и пирожками. По-хорошему бы сперва смыть зловонную, начинающую засыхать и трескаться в морщинках кожи рвоту с руки. В туалет нельзя, там наверняка Елизарьев. Ногтем яростно дербаню ручку, и краска отскакивает, смущённо открывая спрятанное собою покрывшееся коррозией железо. Нет, с этим ебанутым я не хочу пересекаться. Решаю идти сразу в столовую. Поварихи поохают и позвенят половниками ради приличия, но вряд ли меня выгонят. Старшеклассники приносят им большую кассу, сметая с буфета по пять хлебобулок и запивая их супом и кофием непонятного происхождения. Уж до конца урока я мирно посижу там в обмен на кровью и потом выпрошенные карманные деньги. И по-любому в поварских санитарных каморках есть раковины. Напрошусь туда и смою всю эту грязь. Киваю сам себе и наконец отпускаю замученную ручку, в схватке с моим ногтем успевшую заработать себе витилиго. Достаю телефон, наскоро печатаю Виталине просьбу забрать мой рюкзак после урока, шлифую сверху тупым стикером и пихаю мобильник обратно в карман. Столовая с угрюмо расположенной напротив неё библиотекой находится в том же крыле, что и спортзал, но этажом выше. Библиотека со столовкой как Инь и Ян: одна – маленькая и сырая, другая – огромная и светлая; у одной дверь всегда наглухо закрыта, у другой – приветливо широко распахнута. Я прохожу по пустому школьному коридору, со стен которого на меня с недовольством пялятся давно умершие учёные и классики, как будто осуждая за бестолковое шлынданье. Кошусь на затянутые паутиной портреты и сомневаюсь, что у некоторых из них вообще присутствует понятие о том, что такое «МБОУ СОШ». Могли бы и посочувствовать. Приближаясь к лестнице, замедляю шаг – с обратной стороны ступеней, скрытые от глаз, сиротливо жмутся к друг к другу женский и мужской туалеты. Не очень хочется попадаться на всяких дебилов. Тихо подхожу к ступенькам и кладу руку на перила, собираясь подняться, как вдруг слышу приглушённое «бля» откуда-то из-за закутка. Останавливаюсь и прислушиваюсь в ожидании. В тишине время тянется мучительно долго, словно вот-вот раздастся звонок с урока, и замученных учеников в коридоры выплюнут уставшие кабинеты. Попрыгунчик неприятно липнет к вспотевшей ладони. Аккуратно пытаюсь выглянуть за перила, как слышу поворачивающийся кран и резко хлынувшую на керамический поддон воду. От неожиданности дёргаюсь, но всё ещё выглядываю за лестницу. Вода не прекращает литься, а через приоткрытую дверь мужского туалета я вижу скрючившегося над раковиной Елизарьева, яростно оттирающего кофту. Неосознанно выдыхаю, потому что было бы хуже, если бы я следил как идиот за какой-нибудь левой залётной девчонкой. Спина Елизарьева дёргается туда-сюда в попытках попасть запачканным воротом кофты под напор воды. Кладу подбородок на перила и прищуриваюсь. Отсюда не видно, плачет ли Елизарьев или его плечи трясутся от раздражения. Мне его даже жалко. Думаю, я бы смог понять его рыдания, потому что он заработал нехилое прилюдное унижение при всём классе. За то, что спиздил чужое. Перекатываю попрыгунчик в пальцах, всё ещё мокрых от рвоты и слюней Елизарьева, вспоминая его слезящиеся косые глаза, и презрительно хмыкаю. Ему воздалось по заслугам. Мои справедливые размышления о преступлении и наказании Елизарьева вдруг прерывает он сам, резко выпрямляясь над раковиной и закрывая кран. От неожиданности я трескаюсь подбородком об перила и шиплю, мгновенно понимая, что проебался, потому что Елизарьев настораживается и ведёт ухом в сторону лестницы. Я не хочу выдать себя, отталкиваюсь ногами от своего укрытия и рву когти наверх, попутно соскальзывая с третьей ступеньки, матерясь и продолжая бежать. Я не слышу, топаю ли ногами, потому что сердце опять падает в уши и заглушает всё вокруг. Долетаю до второго этажа и прижимаюсь спиной к стене лестничного пролёта, очумело бросая взгляд обратно на ступени. Елизарьев же не идиот гнаться за первым подслушивавшим его человеком? Хотя, судя по его придурковатым решениям, я бы поспорил. Пытаюсь отдышаться, всё так же наблюдая за лестницей. Мысли возвращаются в голову и мне это не нравится, потому что я логично думаю – нахуя я рванул-то? Понятно, что это естественная реакция на неожиданность, «бей и беги», все дела, но... Чувствую, что грязной рукой случайно прислонился к стене. Приподнимаю её, проверяя стену на наличие мутных следов на синей краске. Вроде ничего не прилипло. Сжатые всё это время в кулак пальцы правой руки начинают затекать. Хочется размять их, но сначала нужно отмыть. Я не брезгую испачкаться ещё больше, просто лучше иметь в запасе хотя бы одну чистую руку, чтобы не пришлось открывать дверь поварского санузла локтями. Онемевшие пальцы покалывает, и я разворачиваю ладонь, чтобы убедиться, что попрыгунчик на месте. Сияя от застывших на нём тягучих слюней, в кусочках какой-то вырыганной пищи, попрыгунчик мучительно улыбается своими разводами. Зажимаю его между большим и указательным пальцами и ищу места укусов. Вижу. Снизу еще не так заметно, но сверху в месте ранее прижатого зуба в сторону красного развода идёт большая трещина. Нахлынывает обида и горько бьёт по горлу. - У-у-у, – тихо протяжно завываю, как мама-волчица, воем пытающаяся разбудить бездыханное и окровавленное тело своего детёныша, и гипнотизирую дурацкую трещину. Я понимаю, что сделанного не воротишь, и от этого только обиднее. Стискивая попрыгунчик, уже в следующую секунду чуть не роняю его на пол, отшатываясь, потому что слышу угрюмое: - Чё воешь? Поднимаю глаза и вижу перекошенного Елизарьева, стоящего на лестнице. Прячу мячик обратно в кулак, ещё крепче его сжимая. Слова быстрее мыслей, и я выпаливаю во весь голос: - Ты ещё попизди мне тут! В столовой в недоумении звенят тарелки. Поварихи испуганно выглядывают со своего безопасного островка раздачи в коридор, но в проходе не видят ни меня, всё так же жмущегося к стене, ни Елизарьева, не до конца поднявшегося на лестничную площадку. Он шикает и косится в сторону столовой. - Давай без лишнего внимания. От обиды сразу нахожу, чем огрызнуться: - Ну да, тебе на биологии внимания хватило. Елизарьев затыкается и хмурится. Он снова начинает меня подбешивать, и я глухо спрашиваю: - Чё тебе от меня надо? - А чё ты за мной подглядывал? – парирует Елизарьев. - Я не подглядывал, а подслушивал. Он приподнимает бровь, и я понимаю, что второй вариант тоже хреново звучит. - Мне надо было в столовую, а ты там в туалете шерудился, – оправдываюсь. Стоп! – А чё я перед тобой вообще оправдываться должен?! - Ты чё, голодный? - Да нет, я не… – он мне зубы заговаривает что ли? – Всё, короче, иди дальше отмывайся от позора. Я отлипаю от стены и тащусь в столовку. Елизарьев сначала шёпотом, а потом всё громче зовёт меня, но я раздражённо отмахиваюсь – что за переговоры он тут пытается устроить? Уже подхожу к дверному проёму, как со стороны лестницы слышу громкий свист, от которого уши сворачиваются в трубочку. Дёргаюсь и ошарашенно разворачиваюсь: Елизарьев, метая молнии из косых глаз, одной рукой держится за перила так, будто сейчас вырвет их с корнем, а вторую руку достаёт изо рта. Поварихи подскакивают со своих стульев, как курицы с жёрдочек, и, видя меня, начинают возмущённо квохтать в мою сторону, не решаясь подойти ближе. Я смотрю, как Елизарьев вытирает руку об штаны и запускает её в карман. Выуживая оттуда что-то, он несильно заносит руку и кидает это «что-то» на пол. «Что-то» отскакивает от пола и летит ко мне. Запасная чистая рука пригодилась, и я, на автомате приседая, ловлю ею попрыгунчик. Такой же как тот, что зажат в моей правой. Не понял. Разжимаю руку, чтобы проверить, и убеждаюсь – одинаковые. Слышу, как Елизарьев топает вниз по лестнице, но не могу оторвать глаза от мячиков. Чё за хуйня? Пока я в недоумении хлопаю глазами, Сава, не останавливаясь, продолжает сбегать вниз, исчезая под пролётом, как Загадочник исчезает в темноте Готэма, исполнив лютую херь и надрочив собственное достоинство. И к чему это было? Он надеется, что я побегу за ним, ударюсь в ноги и буду умолять объясниться? Ага, щас. Я злобно сжимаю оба мяча в ладонях и суюсь было в столовую, но сразу за дверьми мне преграждают дорогу все-таки выскочившие из своего укрытия поварихи. - Куда? А?! – расшиперив руки, мечется самая бойкая и круглая из них. Я пытаюсь обойти её, но повариха, держащая в руке половник и готовая использовать его не по назначению, непреклонна. - Можно посидеть у вас тут? – спрашиваю, надеясь хотя бы на толику её понимания. - Да как же! Хулиган, так еще и прогульщик! – шипит кухарка мне в грудь, задрав голову и стиснув зубы. Перебранка с Елизарьевым в коридоре была ну совсем не кстати и, судя по всему, настроила против меня боязливых тёток в передниках, злобно выглядывающих из-за спины своей предводительницы. - Я тут вообще ни при чём! Это всякие придурки, – машу в сторону пустой лестницы, – ходят и нарушают учебный покой! - Чего-то мы только тебя тут видим! – осмелев, пищит долговязая молоденькая повариха, спрятавшаяся за стойкой раздачи. Остальные женщины одобрительно гудят. - Ну можно я хотя бы руки помою? – трясу зажатым кулаком с засохшей рвотой перед лицом кухарки напротив, но она считывает мой жест как личную угрозу и вытягивает лицо. - Ты мне еще тут кулаками махать собрался?! – возмущённо охает она, опасливо косясь на мою вонючую стиснутую ладонь и не выпуская меня из раскрытого кокона рук. Я тушуюсь, пытаясь спрятать грязную руку за спину, и поднимаю перед собой чистую, отмахиваясь от слов поварихи, но забываю, что левая рука теперь тоже сжата в кулак, отчего круглая тётка отскакивает, подпрыгивая грудью десятого размера, и разъярённо сопит: - А ну пошёл отсюда! Нахальник! – и грозно замахивается половником. Понимая, что не светит мне рай за столовскими вратами, я выругиваюсь от безнадёги и волочусь на выход, а в спину мне летят причитания и вопли о том, что на меня пожалуются всем тем, кому только возможно. Ага, ещё бы вы знали, как меня зовут. Бог, может, и всё видит, но вот наша директриса – нет. Чтобы хоть немного избавить себя от женских завываний, плотно закрываю за собой двери столовой. Голоса, отскакивающие от внутренней стороны пластиковой преграды, постепенно стихают. Подхожу к перилам, опираюсь на них и мученически вздыхаю. Кошусь на левый кулак. Это что вообще было? Нерешительно раскрываю ладонь. С неё на меня смотрит мой попрыгунчик. Раскрываю правую – оттуда смотрит такой же. И тоже вроде, сука, мой. Подношу оба мячика к свету. Не знаю, что я хочу разглядеть в них, потому что резина плотная и не просвечивает. Опускаю руки. Попрыгунчики выглядят как с картинки «до и после» – один из них прокушен и воняет, а другой ещё как будто не знает, что его ждёт. Стискиваю зубы: и один из них точно мой. Тогда откуда взялся второй? Матерюсь, потому что всё-таки придётся искать Елизарьева. Но сначала – помыть, блять, руки. Спускаюсь с лестницы и на повороте вижу тёмно-синюю спину. Ну конечно. Двух зайцев разом, блять. Захожу в туалет, отталкивая плечом Елизарьева от прохода, и подхожу к раковине с одиноко жмущимся к ней выбеленным хлоркой писсуаром, которым, по-моему, пользуются только вуайеристы. Сава косится на меня и задирает подбородок: - Чего, в столовой на тебя еды не хватило? Весь перед его кофты насквозь промок, а ворот растянут – видимо, от попыток оттереть рвоту. Не очень подходящий вид для того, чтобы мне хамить. Я смотрю на туалетные кабинки, чтобы убедиться, что нас никто не подслушивает. Крайняя от окна гордо сияет пустым унитазом – на неё не хватило фанеры. Мельком заглядываю в остальные, нерешительно приглашающие приоткрытыми дверцами – никого. Открываю воду в раковине, сильный напор бьёт по ладоням и охлаждает начавшие гореть от злости костяшки. Я тру их выперженным из диспенсера подобием мыла, пытаясь успокоиться - Ты, уебан, повозникай мне тут. Я туда руки мыть пошёл вообще-то. До начала перемены мне бы только хер с маслом дали. - А руки где помыть хотел, в супе? Меня коробит от такого гонора. - Бля, у них там тоже раковина есть, если ты не в курсе. Елизарьев пожимает плечами: - Они туда не пускают всё равно. Недоверчиво щурюсь: - А ты откуда знаешь? Он снова неопределённо дёргает плечами и поджимает губы. В молчанку играть хочет? Ну поиграем. Встряхиваюсь: не, нихуя! Нужно докопаться до сути, раз уж он здесь. Разжимаю ладони и показываю оба мячика Елизарьеву. Он косится на них и отводит глаза. Тактично спрашиваю: - Это чё бля такое? - Попрыгунчики. Меня перекашивает. Я злобно трясу руками, как бабка-монашка перед иконой в церкви: - Да я вижу, что попрыгунчики, ебанат ты! Объяснись! Вода продолжает литься из крана, брызги отскакивают от белого кафеля и падают мне на одежду. Елизарьев стоит, насупившись, и молча смотрит на меня. Я в ожидании опять выразительно трясу руками. Он шумно вздыхает. - Один твой, – кивает на левую руку, – Другой мой, – на правую. Смотрю на попрыгунчики. На левый. На правый. Первая мысль: значит, он прокусил свой. Непроизвольно облегчённо выдыхаю, но расслабляться рано. Шестерёнки в голове с усердием щёлкают, прокручиваясь на одном месте. Какого хуя они одинаковые? Поднимаю растерянный взгляд на Елизарьева. Тот гипнотизирует раковину, как будто следя, чтобы вода сильно не плескалась. Не помогает – из-за через жопу скрученного сифона вода плохо уходит, постепенно застаиваясь, как будто в слив запихали пробку. Спрашиваю: - Откуда у тебя этот попрыгунчик? Он уставляется на меня как на дебила, интересующегося, в какой капусте находят детей – белокочанной или пекинской. - Из автомата. Вчера в «Пятёрочке» попался. Я его по приколу выкрутил со сдачи. Я ошарашенно смотрю на свои руки. Какова ебучая вероятность того, что доставшийся вчера Елизарьеву рандомный попрыгунчик как две капли воды похож на мой, который я храню уже два года? Шанс один на миллиард китайских мячиков, но этот милипиздрический процент воплотился в реальность. Башка гудит: ощущение, как будто меня обухом приложили. Пытаюсь говорить как обычно, но изо рта глухо вылетает: - А зачем ты его в школу припёр? Детство в жопе заиграло? Сава пренебрежительно щурится и огрызается: - А ты свой зачем? Чё за вопрос тупой? Я жду ответа, и он всё-таки говорит: - В рюкзак вчера кинул, забыл вытащить. Молчу. Елизарьев тоже молчит и почёсывает нос. Я наконец нахожу подходящие слова: - Чё бля вообще сегодня было? - Да мне показалось, – поводит плечами Сава, – что в раздевалке выпал мой. Вы с Гришей и Витей на него сразу такую охоту устроили. Дебилизм какой-то. Ну и жалко как-то было, нормально бы попросили - я бы дал, конечно, – он косится на меня. –  А так, особо не думая схватил, как только ты кинул его в мою сторону. Я тупо уставляюсь сначала на Саву, а потом опять на свои руки. Он продолжает: - Ты ещё на физре с таким остервенением со мной срался, я думал, ты в край охренел. Выгибаю бровь. Он отмахивается: - Ну я-то думал, что ты на мой попрыгун запал, как малявка какая-то. Ты ещё такой: «Ты взял!», а я думаю: «Вообще-то это ты его втупую спиздить хотел!» – и пожимает плечами. – Но не скажешь же так вслух. - Почему не скажешь-то?! – я озадаченно охаю. – Объяснились бы и дело с концом! - Так ты бы мне не поверил! Это мы сейчас знаем, что попрыгунчика два, – Елизарьев угрюмо бурчит. Нехотя признаю, что в чём-то он прав. – Я думал, что ты точно захочешь его отобрать, если узнаешь, что он у меня. Потом после физры переодеваться пошёл, смотрю – рядом с твоим рюкзаком на полу номерок валяется, ну и взял, чтобы уж наверняка от тебя откупиться. А если бы ты забил болт, то я бы тебе номерок просто отдал, типа нашёл в коридоре. Я закатываю глаза и прислоняю мокрую руку ко лбу, чтобы остудить его. Ну и тупость. Сава говорит дальше: - Я вообще не понял, нахуя эта детская игрушка тебе нужна! Ну и косил под дебила, чтобы ты отстал от меня. А ты, блять, как заведённый: «Отдай, отдай». Я потом только перед биологией увидел, что мой всё время лежал в рюкзаке. - Тогда чё за цирк ты устроил?! – я отрываю руку со лба и шиплю с такой злостью, будто язык сейчас и правда раздвоится. – Мог бы спокойно вернуть его и всё! Он как ни в чём не бывало пожимает плечами: - Мне скучно было. Чувствую, как вздувается вена на лбу – это тупая шутка? Если да, то у Елизарьева большие проблемы с чувством юмора. Сквозь зубы вежливо процеживаю: - Я тебе чё, сука, цирковая собачка? Развлекать тебя должен? Елизарьев нагло прищуривается, и его левый глаз едет к переносице. - Стало интересно, убьёшь ты меня или нет за свою игрушку. И вообще, это я тут злиться должен, – он хмурится. – Ты меня на посмешище выставил. Прикусываю язык: вот тут он точно прав. Он продолжает: - Тебе нахуя этот мячик? За семнадцать лет не наигрался? Тушуясь, всплескиваю руками куда-то в его сторону: - Да какая тебе нахуй разница! - Ну, судя по тому, как ты мне въебал – разница есть, – скептически скрещивает руки на груди Сава. Он прав, но нельзя же ему в этом признаваться. - Не твоё дело, – цежу сквозь зубы. Елизарьев задирает подбородок: - Раз отпиздил, значит теперь моё. Бля, вот противный. - Завали ебло, если ещё раз получить не хочешь. Он пожимает плечами: - Значит я прав. Да бля! Я щурюсь, и зубы скрипят от злости. Судорожно прикидываю, стоит ли игра свеч. Елизарьев вроде не выглядит как человек, который будет ходить по школе и направо и налево трещать всем о том, что здоровый лоб Володин как сопливая малолетка бегает за игрушечным мячиком. Но я всё равно не хочу трепаться. Не то, чтобы я боялся потерять мнимый авторитет в глазах других ребят. Просто мысль о том, что кто-то будет знать об этом неприятно ноет в челюсти. Сава ждёт ответа. Я облизываю пересохшие губы. - В чём твой профит? Он мотает головой. - Я не собираюсь тебя шантажировать, Лёш, мы не в дешёвом бульварном рассказе. Просто интересно. Мне почему-то непривычно слышать своё имя. Запоздало понимаю, что впервые слышу его от Елизарьева. Бурчу под нос: «Тогда нахуя рассказывать» – и отворачиваюсь к раковине. Хочу ещё раз сполоснуть руки и умыться. Попрыгунчики всё ещё у меня, так что я просто кладу их на поверхность заполненной раковины, освобождая ладони и набирая в них воду из крана. Пока я умываюсь, мячики плавают туда-сюда в импровизированной застоявшейся ванночке. Спиной чувствую тягучее присутствие Савы. Он всё так же стоит у входа в ожидании. Не вытерпев, закрываю кран и оборачиваюсь на него: - Чё тебе от меня надо? Он кивает на раковину: - Попрыгунчик-то отдай. Блять, точно. Хватаю правый попрыгунчик и подкидываю его Елизарьеву. Он быстро вытягивает руки и юрко перехватывает мячик. Хорошая реакция. Сава опирается спиной на косяк и перекатывается по нему к выходу. Перед тем как шагнуть на ступеньку, подносит попрыгунчик к лицу, крутит его в пальцах и невозмутимо говорит: - Так это твой. Я, уже было расслабившийся, в мгновение собираюсь по струнке и выпаливаю: - Чего блять?! Хватаю оставшийся дальше плавать в раковине мячик и присматриваюсь: трещина. Блять, видимо я задел их руками, набирая воду, и они незаметно для меня поменялись местами. Разворачиваюсь к Елизарьеву, ошалело потрясывая рукой с попрыгунчиком: - Обмен! Он зажимает мой мячик в ладонь, уводит её за спину и говорит: - На информацию. Протяжно скулю: да сколько можно?! А говорил, что не будет шантажировать! Ну уж нет! И не колеблясь кидаюсь с места к Елизарьеву, намереваясь схватить его за руку. Он тут же ловко отскакивает, а я со всей дури впечатываюсь лбом в косяк. В глазах на секунду темнеет. - У-уф, – я потираю место ушиба. Сава сбоку хмыкает, и я злобно зыркаю на него: я в клоуны не устраивался. Хотя сегодняшний день явно тянет на какую-то извращённую клоунаду. - Какую информацию? – пытаюсь скосить под дурачка, но он не даёт мне шанса: - Сам знаешь, раз бросился на меня, как свихнувшаяся горилла! Чё ты так с ним носишься? - Не похож я на гориллу! – возмущаюсь в ответ, пропустив вопрос мимо ушей. - Да ты на долбоёба похож, – борзо прищуривается Сава. Вот мразь! Кровь закипает, я рычу: «Пизда тебе!» – и снова бросаюсь в его сторону; хватаю свободной рукой его руку, но Елизарьев вырывается и отшатывается к кабинке сзади, треснувшись спиной о дверь. Она распахивается под напором его веса и ударяется о внутреннюю стенку, из-за чего Елизарьев чуть не падает задницей на унитаз. Я опасливо бросаю взгляд на дверь: блять, главное, чтобы он не догадался там спрятаться! Но Сава не дурак: он тут же подскакивает, хватается за край дверцы и пытается её захлопнуть. Я матерюсь и всем весом наваливаюсь на бедный лист фанеры, а Елизарьев с той стороны пыхтит, толкая дверь и пытаясь спихнуть меня. Мы с ним примерно одной комплекции, поэтому я скорее выдохнусь, чем уступлю ему в силе. Я на секунду отступаю, чтобы с ещё большим рвением ударить, отставляю ногу назад для опоры, но наступаю на мокрую плитку, и подошва предательски скользит – потеряв равновесие, я лечу вперёд плечами и мордой прямо в дверь. Елизарьев отшатывается было под натиском моего тела, но, чувствуя мою проволочку, яростно толкает дверцу и херачит мне аккурат по носу. Я протягиваю горькое «бля-я!» и откидываю голову назад, а Сава, всем телом приложившись к двери, с треском захлопывает её, вытесняя меня из кабинки, и щёлкает замком. Твою мать! Я бешено колочусь в дверь, но он придерживает её с внутренней стороны, то и дело долбясь боком о фанеру от моих рывков. Я ору во весь голос: - Открой, сука! – хлипкая дверь, кажется, вот-вот сломается, но Елизарьев уверенно держит её, истошно крича в ответ: - Да угомонись ты, долбоёб! Я со злостью хлопаю по фанере. Через верх с соседней кабинки не перелезть – стенки слишком высокие, туда максимум протиснется моя рука. Через низ тоже не просочиться – Елизарьев тупо встанет на меня и придавит своим весом, пока в туалет не завалятся другие школьники-зеваки. Остаётся последний вариант – взять испугом. Я резко приседаю и через проём хватаю Саву за ноги и тяну на себя, в надежде, что он ёбнется и уронит попрыгунчик. Но он, судя по всему, хватается руками за стенки, потому что проскальзывает всего пару сантиметров и, замахнувшись, бьёт меня носком ботинка по лицу. Я взвываю, отпускаю его и оседаю на пол. Ну пиздец. Вытираю щёку от грязи и песка и хмурюсь. Теперь ситуация по-настоящему патовая. Придётся брать Елизарьева измором. Перекатываюсь на задницу, складываю руки на груди и облокачиваюсь спиной на кабинку. Сава, думая, что я снова долблюсь к нему, толкает дверь; я пошатываюсь и, глядя куда-то вверх, кричу ему: - Да я просто сел, блять! Успокойся! Он всё ещё недоверчиво придерживает дверь. Да пускай делает что хочет, истеричка. Рано или поздно ему придётся выйти. Просчитавшись, я дал ему безграничный доступ к туалету, поэтому, к сожалению, выйдет он скорее поздно, чем рано. Убираю попрыгунчик в карман, чтобы не мешал думать. Начинаю анализировать ситуацию, как заправский Шерлок: вырыгав завтрак, Сава, возможно, захочет есть сильнее, чем планировал, и будет умолять меня выпустить его в столовку. Вряд ли, конечно, но из веры в лучшее этот исход отметать не стоит. Ещё варианты. Следующим уроком у нас по расписанию химия. Надменно хмыкаю: Елизарьев вместе с доброй половиной класса не на самом хорошем счету у химички, после того как успешно завалил проверочную по ковалентным связям. Мне повезло чуть больше, потому что под конец прошлой четверти я наконец додумался, как разбирать эти ебучие формулы, и даже начал ловить кайф от решения заданий. Особенное удовольствие мне доставляло то, как не самые везучие одноклассники пыхтят над таблицами, квася мозг в полнейшем непонимании: что это за буквы, кто они такие и какой сегодня год от рождества Христова. Моё опоздание химичка уж как-нибудь переживёт, потому что ей будет, чьей кровью напиться, да и к тому же о вещах можно не париться – предупреждённая Виталина захватит мой рюкзак. А вот Елизарьеву лучше бы появиться перед училкой, иначе потом ему не только высосут всю кровь, но и выебут мозг, понаставив левым числом хуёвые оценки, которые можно будет исправить только к Новому году. Но если Сава совсем осмелеет и отупеет, решив сегодня забить болт на химию, то… Ну больше часа в запертой туалетной кабинке сможет просидеть только психопат. Кошусь на дверь: хотя с тем, что Елизарьев не психопат, я бы поспорил. Ладно, будем решать проблемы по мере их поступления. А пока – ждём, надеемся и верим. Я прикрываю глаза и немного успокаиваюсь. Выуживаю из кармана телефон и проверяю время: десять двадцать пять. До звонка всего ничего. Из кабинки доносится: - Ты в столовую не пойдёшь? Видимо, Елизарьев тоже почувствовал приближение перемены. - И не надейся. После твоего выступления на биологии весь аппетит отбило, – ёрничаю, я не голодный. И уточняю: – Ты, кстати, тоже не идёшь. - Я и не хочу. Пожимаю плечами – попытка не пытка. Значит, будем топить до последнего, пока кто-нибудь из нас не сдастся. И спойлер: это буду не я. Молчим. От нечего делать я открываю инстаграм и тыкаю на первую выскочившую историю: Гриша репостнул себе кусок интервью какого-то единоборца, который молча открывает рот в микрофон. Какое-то хуёвое интервью. Субтитров нет, поэтому приходится добавить звук, чтобы услышать, как спортсмен с максимально умным видом (насколько это возможно) под какую-то эпичную музыку говорит о том, что ухо сломать нестрашно, их у него два, а вот мама – одна. Я поражаюсь этой невероятно глубокой мысли и борюсь с желанием закатить глаза. Перелистываю дальше – какие-то знакомые девчонки из 10 класса задумчиво сидят на крыше непонятного засранного гаража, как бы невзначай демонстрируя новенькие нортфейсы с атласом на всю спину. По-любому паль. Десятикласснику ни за что на свете не объяснить родителям в семье со средним достатком, что ему позарез нужна оригинальная куртка из коллаборации нортфейса с супримом. Его скорее окропят святой водой и отправят на вещевой рынок, вдобавок саданув по загривку, чтобы не выёбывался. Пролистываю ещё с десяток фотографий этих же девчонок с разных ракурсов; по их заёбанным лицам можно подумать, что им ну о-очень скучно, но загадочно выглядывающие «эссы» в их руках говорят об обратном. По инерции тапаю дальше, и на весь туалет раздаётся звук заблюренной, но судя по всему весьма увлечённой определённым неприличным занятием парочки. Сматерившись от неожиданности, пытаюсь смахнуть историю вниз, чтобы стоны и хлюпы наконец прекратились. Судя по погаснувшему кружку вокруг аватарки, эту радость запостил Миша, видимо, надеющийся, что кто-нибудь из его бедных однокашников будет листать на уроке инсту с включенным звуком. Вот говнюк! А ведь если бы я сейчас сидел на биологии, то пришлось бы краснеть перед Галиной Николаевной и выслушивать очередную нотацию о вреде школьников. Повезло, что я здесь. - Ты что, порно посмотреть решил? –доносится из-за спины заинтересованный голос. Или не повезло. - Конечно, – огрызаюсь я, краснея от злости. – Посмотри, какая у нас тут интимная обстановка. Только мы вдвоём в узком пространстве. Елизарьев молчит. Я не вижу его реакции и на всякий случай бурчу под нос: - Шучу. В ответ мне прилетает язвительное: - Да ладно, не стесняйся. - Это Гребень себе в историю порнуху запостил! – пытаюсь отстоять свою честь, попутно прикидывая, знает ли Сава прозвище Миши Гребенщикова, или в его глазах я теперь ещё и оправдание придумать не могу. - Ну конечно, – слышу, как Сава скрипит ботинками по полу, устраиваясь на унитаз. – На самом деле ты без ума от меня и не знаешь, как по-другому снять напряжение. Вот гандон! Я бью ладонью по двери: - Ты щас зато без башки будешь! Молчит. Решаю разбавить неловкую тишину: - Ты чё там, посрать решил? Елизарьев стучит по дверце ботинком, судя по всему, целясь в мою сторону. - Ага. Выкурить тебя вонючей бомбой. На всякий случай вслушиваюсь – пряжка ремня не звенит, молния не вжикает. Если и собрался срать, то в штаны. Хмыкаю и немного расслабляюсь. - И долго мы тут сидеть будем? – снова раздаётся из кабинки. Важно протягиваю: - Пока ты мне попрыгунчик не вернёшь. Елизарьев, видимо, обрабатывает мои слова, потому что отвечает только через какое-то время: - А как я могу быть уверен в том, что ты вернёшь мне мой? Хороший вопрос. Я бы мог отдать ему попрыгунчик хоть сейчас, но это означает, что, несмотря на интерес, у Савы не будет смысла сохранять мой в целости и сохранности. Стискиваю мячик через ткань штанов, напряжённо думая, но в голову не лезет нормальное решение. Елизарьев, как будто угадывая моё замешательство, предлагает: - Давай так: ты говоришь, почему тебе так нужен твой попрыгунчик, я отдаю его, а ты отдаёшь мне мой. Вот заладил! Чувствую, как опять вскипаю, открываю было рот, но в уши бьёт истеричный перезвон школьного звонка. Почему-то пробивает холодная дрожь – Елизарьев предложил относительно адекватную сделку, но мысль о том, что левые пацаны, забежавшие в туалет, услышат меня, нервирует. Наверняка есть другой выход, но времени спокойно всё решить теперь нет. - Ну? – нетерпеливо спрашивает Сава, прислонившись к дверце. Я слышу начавшийся в коридоре гул от топота ног и судорожно пытаюсь обдумать предложение Елизарьева. В голове, как назло, пусто, от безнадёги хочется выть и лезть на стены, и я выдавливаю: - Ладно, но если ты не отдашь мне попрыгунчик через три секунды, то я нахуй разломаю твой! И дверь! И тебя прикончу! - Идёт, – мгновенно слышу из кабинки. Сглатываю, сердце бьётся в такт чужим ногам поодаль. Прислонившись к кабинке как можно ближе, выпаливаю: - Мне его папа купил, ещё когда жив был. - Снова сглатываю подступающий ком. - Это последнее, что он мне дарил. Я его потерял, думал, что навсегда, но сегодня утром нашёл. Только попробуй с ним что-то сделать, я тебя урою нахрен! В туалет залетают первоклашки, оббегая меня и несясь к свободным кабинкам, на ходу расстёгивая штаны. Я на секунду отвлекаюсь, оборачиваясь на них, и слышу отмыкающуюся защёлку. Дверь за мной открывается, и я, сидя на полу, смотрю снизу вверх на хмурого косого Елизарьева, который протягивает мне попрыгунчик и сухо говорит: - Всё честно. Как обещал. Молча забираю мячик, а Сава всё так же стоит надо мной с вытянутой рукой. Любопытные малявки зыркают на нас, не решаясь подойти, и я рявкаю на них: - Чё лупите? Они отшатываются и делают вид, что потеряли интерес, хотя хватает их ненадолго. Стараясь не обращать на детей внимания и не подкармливать их любопытство, я встаю рядом с кабинкой, отряхивая брюки от пыли и грязных пятен. Запускаю руку в карман, выуживая попрыгунчик Елизарьева, и вкладываю ему в раскрытую ладонь, злобно прихлопывая сверху. Хочется выплюнуть ему в лицо пару ядовито-ласковых; поднимаю на Саву взгляд и вижу, как он виновато косится на дверь, а его левый глаз опять где-то у переносицы. Я открываю рот и говорю совсем не то, что хотел: - Ты очки тёмные носи что ли. Ходишь тут... Он с недоумением косится на меня. Волосы взлохмаченные, как у оголтелого ворона; наверное, у меня сейчас такие же. Провожу рукой себе по голове, пытаясь прилизать волосы, и отвожу взгляд. Елизарьев откашливается и негромко говорит: - Извини. И я знаю, что он извиняется не за своё косоглазие. Шумные младшеклашки уже забились с телефонами по всем углам и обсуждают какую-то игру. Мысли как-то совсем потерялись. Хмурюсь, потому что по факту на биологии Сава получил от меня просто так. Конечно, все эти его выкрутасы можно назвать сомнительными, но суть от этого не меняется – я унизил его перед всем классом, отлупив и заставив проблеваться, а он извиняется передо мной. Неловко чешу затылок, наблюдая, как за дверью школьники, пихая друг друга, несутся на лестницу, чтобы побыстрее попасть в столовую. - Да ладно. Ничё такого. Но больше так не делай, – угрожающе добавляю и поворачиваюсь на Саву, а он хмыкает в ответ. Я предпочту расценивать это как «конечно, господин Володин, такого ни за что не повторится» и киваю. Он смотрит на меня, отвлекая левым глазом. Очки ему точно нужны. Какой-то зазевавшийся девятиклассник, обернувшийся на друга, врезается в меня, и я встряхиваюсь. Пацан пытается бузить, потому что лучшая защита – это нападение, но я просто отодвигаю его рукой, буркаю Елизарьеву неопределённое «ну, давай» и выхожу из туалета, где меня в мгновение поглощает поток оголодавших измученных школьников. * * * Виталина машет куском хлеба и указывает им на мой рюкзак, лежащий на стуле рядом с ней. Столовая, залитая солнечным светом и дорвавшимися до еды школьниками, шумно галдит и вопит. Где-то у окна замечаю макушки одноклассников, но Виталина не любит там сидеть, говорит – слишком ярко. Я подозреваю, что это как-то связано с тем, что Виталина потерянная сестра Калленов. Она каждый раз отнекивается, но я держу ухо востро и пальцы на пульсе. Мимо со скоростью лавины текут дети, пытаясь меня обогнуть, то и дело наступая на кроссовки и боязливо оглядываясь вслед. Я молча выбрасываю руку вверх, отзываясь Виталине и показывая победную козу; она закатывает глаза и мажет ложкой на хлеб какую-то коричнево-оранжевую тягучую кашицу. Вита склоняется над столом, и распущенные каштановые пряди почти попадают в полупустую тарелку, словно пытаясь смахнуть с неё остатки макарон. Лавируя между школьниками, как тарантайка по улицам Тайваня, я просачиваюсь к столу и, поднимая рюкзак, плюхаюсь на его место, встряхивая головой. Виталина косится на меня: - Почему еду не взял? Я не хочу попадаться на глаза поварихам, иначе они меня вспомнят и пожалуются учительницам, мирно воркующим за своими столами, но не скажешь же об этом Виталине. Вру, что забыл деньги дома, и смотрю на общие тарелки напротив: комковатая жижа в одной из них оказывается кабачковой икрой, а вторая, хлебная, вылизана дочиста, и я тянусь к подруге, намереваясь утащить у неё второй кусок заныканного хлеба. Виталина замечает и бьёт мне ложкой по тыльной стороне ладони; икра с плевком шлёпается об руку и отлетает на замызганную скатерть. Картинно кривляюсь, делая вид что мне очень больно, и прижимаю руку к лицу: - Только увидела и уже убить хочет! Сумасшедшая! Виталина строго зыркает на меня, а я, пользуясь случаем, вытягиваю язык и слизываю кабачковую икру с ладони. Драма драмой, а есть всё-таки хочется. - Свой хлеб иди бери. Неуверенно поворачиваюсь к окну раздачи. Хлебный поднос с оставшимися на нём крошками и обгрызенными корками одиноко сверкает на железных прутьях. Облегчённо выдыхаю: не придётся лишний раз встречаться с поварихами. Жалобно протягиваю: - Виталин, уже всё сожрали. Поделись, а? Она раздражённо сопит что-то про детдомовцев с голодного края, но смиренно протягивает кусок. Настоящий друг побурчит, но в беде не бросит. - По заветам завтрак вообще-то самому съедать надо, – Виталина пытается надавить мне на чувство вины, пока я с упоением намазываю икру на белый мякиш. - А я плод твоего воображения. Меня не существует, – яростно впиваюсь зубами в хлеб. Вкуснятина, самое то после стресса. – Ты сама всё съела и лежишь сейчас в бреду. Она хмыкает и тоже кусает импровизированный бутерброд. Прожевав, спрашивает, с интересом разглядывая место укуса: - Чё случилось-то? Это было ожидаемо, но я всё равно напрягаюсь, насупившись. Бросаю: «Щас, доем» – и жую хлеб дальше. Немного подумав, решаю, что если съем всё сразу, то в случае неудобного вопроса не будет шанса выиграть себе время, заняв рот едой. Поэтому всё-таки говорю: - Да короче… Я попрыгунчик нашёл утром, – Виталина вскидывает брови. Я угукаю и бормочу: – Ну и взял с собой. Она перебивает: - А нахуя? Похожий вопрос я сегодня уже слышал, поэтому раздражаюсь и шиплю в ответ: - Чтобы Алиса опять не забрала. Она пожимает плечами и запихивает в рот остатки хлеба. Я почёсываю скулу и продолжаю: - Она просто видела, что я его нашёл... Короче, не хотел рисковать. В общем, переодевался на физре и выронил его, – Виталина закатывает глаза, но я делаю вид, что не замечаю. – Пацаны хотели посмотреть, но я кинул попрыгунчик куда-то в сторону, а Елизарьев его схватил и захапал себе. - А нахуя? – очень выразительно повторяется Виталина. Отмахиваюсь огрызком хлеба: - Да потом оказалось, что у него такой же, – она удивлённо вытягивает лицо. – Прикинь? Ну короче мы не сразу разобрались, что к чему, а мне надо было вернуть попрыгунчик. Ну и дальше ты видела, что случилось. Виталина задумчиво молчит. Я тоскливо выдыхаю: «Как-то так». Она с интересом оборачивается ко мне: - Попрыгунчик-то забрал? Недоеденный хлеб пригодился. Засовываю его в рот, попутно раздумывая, стоит ли говорить о нашем с Елизарьевым рандеву в туалете. Виталина в ожидании смотрит на меня: она предпочитает лишний раз не выпытывать из меня информацию глупыми уговорами, но зато очень выразительно молчит. Меня это всегда подкупает, потому что я не выдерживаю и всё равно ей всё рассказываю. Вот и сейчас, вздыхаю и мямлю с набитым ртом: - Мы в туалете потом попиздились и обменялись. Виталина снисходительно улыбается: - Только не говори, что на палках пиздились. Я неосознанно представляю это и мне становится противно: - Фу, Виталина! – мотаю головой: – Просто небольшая перепалка. Мгновенно прикусываю язык от осознания собственных слов, а Виталина посмеивается: - Оговорка по Фрейду. Я хочу разозлиться, но ещё свежее воспоминание о милостивой дружеской подачке в виде хлеба смягчает меня, и я просто бурчу: - Правда пришлось сказать, что это батин, чтобы он отдал. Виталина замолкает и больше не улыбается. Она в курсе, что я скорее вспорю себе живот катаной как опозоренный самурай, чем буду впустую говорить об отце. Виталина в курсе того, что случилось два года назад, только по воле случая. Так бы никто об этом не знал. Умер и умер. Больше никто и не знает кроме неё. Виталина водит пальцем по тарелке, собирая остатки кабачковой икры и запуская себе в рот. Облизывает палец и говорит, подумав: - Вечно в себе носить тяжело будет. Привыкай делиться. Хмурюсь и дёргаю плечами. Нет необходимости привыкать, если такого больше не случится. Мне незачем трепаться о своих болячках левым людям. А чтобы подобное не повторилось, попрыгунчик я… Ну не знаю, съем. Тогда он точно больше никому не достанется. Трудно и суховато, конечно, будет, но зато наверняка. А Виталине о своих планах не буду рассказывать, чтобы не выслушивать её едкий скептицизм. - Делиться – это хорошо, – слышу откуда-то слева из-за спины задорный голос и дёргаюсь от неожиданности. Оборачиваюсь: к столу подходит румяный Витёк, за веревочки удерживая сумку-сменку и мотая её туда-сюда, отгоняя этим импровизированным орудием убийства от себя взбеленённых младшеклашек. – А чем делиться будете? У меня нет никакого желания описывать в красках произошедшее кому-то ещё, даже Витьку. Повезло, что он не слышал всего разговора. Запихиваю подальше внутрь неприятный ком и громко говорю, улыбаясь и широким жестом обводя стол рукой: - Угощайся, гость дорогой, всё для тебя! Ничего не жалко! Приободрившийся было Витёк разочарованно сопит, оглядывая пустые тарелки. Судя по всему, он всё схомячил и надеялся поживиться добычей друзей, но был опережён нашими собственными желудками. - Ну так неинтересно, – протягивает Витя и уходит дальше в поисках знакомых лиц, высматривая очередную жертву. Виталина задумчиво смотрит ему вслед. Когда Витёк, прильнув к какому-то столу, увлекается попрошайничеством, Вита негромко спрашивает: - Не планируешь перед остальными объясниться? Коротко бурчу в ответ: - Не обязан. Она пожимает плечами – нет так нет. Я молча утыкаюсь куда-то вдаль. Виталина обычно не ебёт мне мозги тем, чтобы я был более искренним. Но сегодня почему-то решила дать совет по психологии. Пускай говорит, что хочет. Главное, чтобы больше ко мне никто с мозгоправством не лез.