Смущённый румянец

Вова сидел у себя на кухне в гордом одиночестве и разбирался с работой. Делать это в офисе было неохота: на улице метель, и он больше времени на дорогу потратит, да и зачем куда-то тащится, чтобы так же в одиночестве сидеть за ноутбуком и разбирать рабочую почту. Мирон и Сэсэг, наконец, прислали свои ежемесячные отчёты, которые задержали на пару дней. Айхан прислал документ, который при переводе с официально-делового на русский содержал заявление о нарушениях работы отопления. В нерабочем чате телеграмма о чём-то общались Юка и Клим, но уведомления давно были отключены и Приморского не отвлекали. Лёня в личку скидывал какие-то мемы, пока Владивосток закатывал глаза на его приписки “Московский, пшёл нахуй” посреди отчёта и стирал их оттуда. От ноута послышалось уведомление о новом письме на электронной почте. Все дальневосточные уже прислали всё, что должны, так что это, скорее всего, должен быть кто-то из другого округа. “Лишь бы не какие-то требования от Москвы” — подумал Володя, шумно вздыхая и открывая нужную вкладку. Нет, это был не Михаил Юрьевич, а Коля. Вова нахмурился — они вроде не имеют сейчас каких-то совместных проектов, чтобы обмениваться чем-то. “Может, ему нужны какие-то документы?” — решил Приморский. У Новосибирска была привычка решать подобные вопросы не только лично и устно, но и отправляя официальные письма, так что этот вариант был вполне правдоподобным. Вот только он рухнул сразу, когда Вова открыл это самое письмо. “Добрый день, Владимир. Как ты знаешь, мне сложно говорить о чувствах. Но в письме о подобном рассказывать проще, чем глядя в глаза. Да и любовные письма — это, вроде, романтично? Мне, конечно, всё ещё трудно формулировать подобные вещи, но я постараюсь. Так вот. Рядом с тобой я чувствовал и чувствую явный прилив гормонов, отвечающих за такое чувство, как любовь. Из-за увеличения концентрации дофамина в организме, я не мог думать ни о чем другом, кроме как о тебе. Дело в том, что дофамин участвует в системе вознаграждения мозга. И вознаграждением для меня стала твоя компания. Как только ты появлялся на горизонте, реагировали те же области моего мозга, которые приходят в возбуждение при приеме наркотика у наркозависимых. И да, любовь — это тоже, своего рода, наркотик. Не слишком слащаво звучит? Норадреналин заставлял моё сердце биться чаще, в буквальном смысле увеличивая частоту сердечных сокращений. А еще он побуждал меня беспокоиться о тебе, переживать, когда ты вдали от меня. Наверное, поэтому я вечно ворчу на твою вредную еду и газировку. Со временем на смену эйфории пришло более спокойное состояние. Уже нет того трепета в груди, но на смену ему пришло настоящее чувство привязанности. Это влияние окситоцина. Окситоцин и вазопрессин стимулируют влюбленных заботиться друг о друге и защищать. И чувство привязанности с каждым днем крепнет. А ещё рядом с тобой у меня повышается уровень эндорфина, который заставляет меня чувствовать себя защищённым. Как ты понял, я не умею говорить о любви. Но я сделал это так, как мог. Надеюсь, ты поймёшь, что я тут расписал. С любовью, Сибиряков Николай Александрович.” Вова сделал шумный глубокий вдох и на пару секунд задержал дыхание, собираясь с мыслями и пытаясь прийти в себя. Вот уж он не ожидал… Приморский внезапно осознал, что у него горят щёки. Это было невероятно милое письмо, даже со всеми Колиными заскоками в науку. Немного отойдя от внезапного прилива смущения, Владивосток залез в телеграмм, открыл переписку с Сибиряковым и отправил короткое “Привет, не против, если я приеду завтра?”. После такого признания он был просто обязан затискать Колю настолько, насколько хватит сил.